«И живу, и на жизнь уповаю...»

10 1 Иван ИСАЕВ - 22 августа 2010 A A+

*  *  *

И живу, и на жизнь уповаю,

и надеюсь на слово «пока!»

За луну, за луну уплывают

перламутровые облака.

 

За луну в тишину улетают

позывные щемящей души...

Подышу,

        полюблю,

                поплутаю.

А растаю –

тужить не тужи!

 

«Был – и нет...» –

                никогда не случится.

Был – и буду!

                Вернусь, загляну,

объясню, что пришлось отлучиться,

лишь на жизнь

               за Луну, за Луну...

 

 

*  *  *

Температура по Кельвину,

температура по Цельсию...

Где ж та шкала каления,

по коей пытают поэзию?

 

Может быть точка кипения

точкою замерзания? –

Нет и не будет пения

истинного без дерзания!

 

Песнью от века гражданскою

милуют и карают.

Поэтами – не рождаются.

Поэтами – умирают.

 

*  *  *

Себя считая жертвой невезучести,

завидовал я подвигу Бетховена,

по глупости не ведая об участи,

что мне судьбою в жизни уготована.

 

Теперь, когда ни жалкого созвучия

в моих ушах,

я понял тайну гения:

Жизнь – это счастье,

Счастье – дело случая,

а случай жить – себя преодоление...

ТВОРЧЕСТВО

 

Так просто, без причин

мы изредка кричим.

Но если уж кричим мы,

на это есть причины.

 

…Я не кричу, креплюсь –

зубами лишь скриплю.

 

СВЕТ В ОКНЕ

 

Г.М.Лукиных

Скверик Сретенки,

наш тупичок,

свет в редакторском,

главном окошке…

Не вчера ли мы на огонек

вечерами слетались, как мошки?

 

О пороги дороги большой,

вера в синюю птицу удачи!

Шли – по паре стишков за душой.

Уходили – без них, да богаче.

 

Уходили мы из тупика

за неписанной жизни страницей…

Обернемся-ка издалека:

то окно продолжает светиться!

 

Светит нам сквозь туманы и явь,

забуревшим в житейских науках.

Наши музы давно при мужьях,

а иные уже и при внуках.

 

Значит, спета заглавная песнь!

Ну а мы-то? Как стежки-дорожки?

Все при деле. Все вроде бы есть.

Не хватает лишь света в окошке.

 

НАТАЛИ

 

Все пройти – расцвет и увяданье,

Все снести – и славу, и хулу

И за все как светлое преданье

Обрести покой в своем углу.

 

Однозначная стезя людская

Каждого пытает – кто же ты?

Под плитой могильною – Ланская,

Над плитою – Гений красоты.

 

Взгляд с косинкой, прядок завитушки

Вспомни – и печали утоли.

И за вздохом вдохновенья – Пушкин! –

Ощутишь, как выдох – Натали…

 

* * *

Вечерами на безлюдье

для меня деревья – люди.

Много ль надо человеку?

Подойти, потрогать ветку,

ствол погладить, опереться,

помолчать о том, что в сердце,

повздыхать, чего не будет

и – назад,

туда, где люди...

 

НЕУЖЕЛИ?

 

К.И. Чуковскому

Лишь забудусь –

из тумана

возникает, как на снимке:

у стола притихла мама,

На скамье соседки сникли.

 

А напротив, не мигая,

загляделась тетка Нинка,

как кругами, все кругами

надрывается пластинка.

 

Отзываясь звоном в теле,

прорываясь с паром в сени:

«Неужели,

в самом деле

все сгорели карусели?»

 

Что мне было до вопроса –

я мечтал, прижавшись к маме,

как отец с войны вернется

в галифе и с орденами!

 

А над нами в томском небе

грозно знаменья горели,

точно высь была во гневе...

Неужели? В самом деле?

 

Было так невыносимо

что, собою не владея,

патефону, как гусыне,

мать сворачивала шею.

 

Звуки резко замирали.

Но под всхлипы и сморканье,

по спирали, по спирали

продолжалось, не смолкая,

продолжалось на пределе,

с неотвязностью идеи:

«Неужели,

в самом деле?

Неужели?!

В самом деле?!»

 

Так звучало, точно вещим

этим гласом вопрошала

и судьба сибирских женщин,

и судьба земного шара.

 

...Молода она, стара ли,

жизнь идет, в подъеме плавном

по спирали, по спирали,

повторяясь в самом главном.

 

Дети – деды,

деды – дети,

друг за другом, к вешке вешка...

Неужели, в самом деле

так и будет вековечно?

 

И ни крови, и ни гари?

Или снова чья-то Нинка

заглядится, как кругами

надрывается пластинка?

 

А за нею потихоньку,

теребя кофтенок складки,

вновь приникнут к патефону

горемычные солдатки.

 

Все до срока поседелы,

все с лица как будто серы.

Неужели, в самом деле

все сгорели карусели?

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

Вот и исток!

         Наконец-то мы дома...

Отчая сторона!

Зелень долины, синь окоема.

неба голубизна...

 

Ластится лайкой ветер игривый,

льнет луговая трава.

Этой вот самой  малиновой гривой

грезить нам –

в силу родства.

 

Где бы ни жил я, где бы я ни был,

сызмальства это во мне –

вкус испеченного матерью хлеба,

пот на отцовской спине.

 

Запах сгоревшего давнего сладок.

Вспомним-ка: именно здесь

острые крылышки детских лопаток

стали по далям зудеть!

 

И оперились мы, и улетели,

каждый в свой срок, кто куда,

все одолели,

одно не сумели:

тягу родного гнезда.

 

Родина, отчина!

Стежки-дорожки

правят потемками лет

на огонек негасимый в окошке

дома, которого нет...

 

В ДЕТСТВО

 

Как хорошо-то, боже мой,

Вернуться затемно домой,

Когда сестра и младший брат

Без задних ног валетом спят,

Лишь мама да ее шитье.

«Вернулся, горюшко мое!

Видал бы папа…Руки мой…»

Как хорошо-то, боже мой,

Когда с загнетки снят кулеш

И забелён – «Садись, поешь…» –

И уплетается, пока

В вихрах запуталась рука…

 

Как хорошо-то, боже мой,

Вернуться памятью домой!

 

* * *

Память – соль на рану:

вспомнил – засаднило.

«Мама мыла раму».

«Раму мама мыла».

 

И в наклон, и прямо

перышко скрипело:

«Раму мыла мама».

И тихонько пела.

 

Обопрусь о раму –

что там, в поднебесьи?

Снова вижу маму.

Да не вспомню песни…

 

КОРНИ

 

Памяти матери

 

Эту ель четверть века назад

                           посадили мы в ноги отцу.

Был росток с локоток – не признать

                           в этой заматеревшей громадине,

раздалась – вот и корни

                           пришлось подрубать по торцу,

когда рыли могилу для матери.

 

Точно жилы лежат –

                           узловаты, темны, с бахромой...

Над одним нагибаюсь, тяну

                           и ладонь свежей глиною пачкаю,

отпускаю и вдруг оступаюсь,

                           словно хромой...

Хорошо им пока,

                           обезболенным зимнею спячкою.

 

Снег есть снег. Он укроет и всходы,

                           и дряхлые пни.

Этот холмик. И их:

                           коротайте себе и не сетуйте!..

Но настанет весна.

                           Но проснутся от боли они

и спросонок потянутся к маме,

                           а матушки, детушки, нетути...

 

Мы отныне одни.

                           Под усердные взмахи лопат,

милосердная участь которых –

                           управиться молча и засветло –

срезов желтых зрачки

                           не мигая глядят и глядят...

Только что разглядишь –

                           все смолой накипевшею застило.