Исцеляющая литература

Ко дню рождения Ф.М. Достоевского

.

Федор Михайлович Достоевский родился 30 октября/11 ноября 1821 года в правом флигеле больницы дня бедных (тогда чаще говорили – неимущих) на Божедомке, где отец его служил врачом. Один из ранних биографов и глубинных, истинных понимателей Достоевского, Константин Константинович Случевский, - затравленный «демократической критикой»,  до наших дней недооцененный поэт и почти неизвестный нам выдающийся прозаик, - писал в своем очерке, опубликованном в 1889 г.: «Началась, зародилась эта исключительная, особническая жизнь в Москве, а это уже краска, и не из последних. Москва—в этом одном целая  палитра красок; жизнь на Божедомке /.../; жизнь в больнице для бедных...,—в этом второе странное сопоставление с основными чертами будущей деятельности Достоевского; божедомы и больница для бедных — это целые гнезда страждущих умов и сердец».

.

«Он /Достоевский/, -  сказано было  Н. Н. Страховым, - безспорно унес с собою в гроб некую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

.

Тайну чуяли все.  Но искали обыкновенно там, где ее никогда не было, зато вести поиски казалось много проще. «Он рос в довольно суровой обстановке, над которой витал угрюмый дух отца — человека "нервного, раздражительно-самолюбивого", вечно занятого заботой о благосостоянии семьи», -  читаем мы в одном из стандартных биографических очерков. Здесь прикровенно содержится намек на давний миф о семье Достоевских, легший в основу знаменитого некогда  психологического эссе Зигмунда Фрейда «Достоевский и отцеубийство» . Справедливости ради напомним, что «венский мудрец» в первом же абзаце его заявил: «К сожалению, перед проблемой писательского творчества психоанализ должен сложить оружие.».  Споры о том, был ли доктор М. Достоевский убит своими крестьянами за некие чудовищные проступки и истязания крепостных, или, как то следует из врачебных заключений, скончался от апоплексии, все еще не завершились. Но вот у ранних биографов сомнений на этот счет, видимо, не возникало: «...честная, работящая, любящая семья, истинно русская, набожная, в которой телесного наказания не существовало и в которой готовился к жизни... этот Богом намеченный мальчик,  'весь огонь', как говорили его почтенные родители.». (К.К. Случевский, 1889 год)

.

Блаженнейший Митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий), - из его многочисленных трудов о Достоевском мы и позаимствовали емкое определение, вынесеннное в заглавие этих заметок, полагал, что совокупность сочинений великого писателя-проповедника русского и всемiрного Возрождения –  это и есть единственная в своем роде «больница для бедных», где целительной оказывается сама «ясность совести» писателя.

При таком подходе, - а он только и позволяет нам приблизиться к пониманию тайны творчества Достоевского, - не остается места для этакого мрачного, страждущего от снедающих его противоречий, «эпилептоида», который, по выражению А.М. Горького, «так изумительно чувствовал силу зла, что казался творцом его». Но в том-то и состоит особенность Достоевского, что ему дано было ощутить  чудо именно силы добра, и вручена была способность, пускай только отчасти, но все же найти этому чуду словесное выражение.  Это уже не вовсе исключительно литературное служение. Подзаголовком наиболее известной работы Митрополита Антония о Достоевском (близкие считали, что прообразом Алеши Карамазова послужил юный Алеша, - таково было мiрское имя владыки, - Храповицкий) – стали слова «Не должно отчаиваться». Митрополит, что занимался Ф.М. Достоевским на протяжении всей жизни, - первая работа о нем была написана в 1888-м году, последняя в 1934-м, за два года до кончины Архипастыря, - полагал служение писателя в своем роде апостольским, евангельским.

«Достоевский, - говорил А. Ф. Кони, человек совсем иного мiроощущения, нежели  Митрополит Антоний, - указывая, где правда и как находить ее, постоянно повторял: милость! милость!»

.

Для лучшего понимания особенностей творчества Достоевского, возможно следовало  бы  пересмотреть ставшую привычной концепцию «великого пятикнижия», к которому литературоведы относят романы «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». Но литературоведческий анализ показывает, что роман «Подросток» выпадает из того особого единства, в котором находятся прочие четыре книги. Они-то и образуют своего рода «четвероевангелие Достоевского», - точнее художественное «толкование на Четвероевангелие», со «сквозной» подчеркнутой общностью на различных  уровнях – от описаний внешности Свидригайлова и Николая Ставрогина, и до образа русской «роковой женщины», неотразимой и неистовой, так или иначе присутствующей в каждой из этих четырех книг, притом что «роковые» ее особенности проявляются по-разному, в зависимости от степени «накала», заданного автором: Дунечка Раскольникова и Аглая Епанчина, Грушенька и Настасья Филипповна. Но «рокового» неистовства и упрямства хватает и у Катерины Ивановны, и даже у Марфы Петровны. Можно сказать, что все четыре романа рассказывают («толкуют») об одном и том же: что произошло со всяким русским человеком, со всей русской жизнью, от столицы Империи и до уездного городка, вследствие «великих реформ» и «эмансипации», - этими «гласностью и перестройкой» XIX столетия.

.

В этом смысле особенно существенно изучение первой книги «четвероевангелия» Достоевского – романа «Преступления и наказания»: самого «гоголевского», т.е., полного едва скрываемой, ожесточенной полемики с Н.В. Гоголем, прямым наследником которого был когда-то объявлен сам Достоевский – юный автор «Бедных людей».

«Гоголевским», а вовсе не «пушкинским» героем (изводом бедного бунтаря Евгения «Медного всадника») стал и Родион Романович Раскольников – черная, зловещая ипостась Ивана Александровича Хлестакова. Только на этот раз обитатель мрачной каморки, лишенный обеда за хроническую неуплату, мнит себя не петербургской «штучкой» с большими связями, а самим Наполеоном или Цезарем. Но тем страшнее последствия этой опасной игры. И тем ослепительней чудо его раскаяния и преображения. Движущей силой романа, его фабульным центром, а в сущности – главным его действующим лицом, следует, наконец,  признать Аркадия Ивановича Свидригайлова, того, кто «...на протяжении всего романа совершает  массу добрых  дел,  больше,  чем  все  другие  персонажи,  вместе   взятые   <...>» (В. Кирпотин). О Свидригайлове ходят чудовищные слухи, но  мы, по воле автора, так никогда и не узнаем до конца, правда ли то, что о нем говорят, или это обычные сплетни недоброжелателей и завистников (вроде тех, которые распространял в адрес доктора Достоевского сосед его по имению).  «В основу характера Свидригайлова положен принцип непредсказуемости и неопределенности...»  (Жернакова  Н.  "Преступление  и  наказание": Свидригайлов - самодовлеющая личность"). И эта неопределенность, теплохладность и губит его...

В поисках будто бы унесенной с собою в могилу, тайны Достоевского, практически все исследователи «Преступления и наказания», направления, условно говоря,  «секулярного», добросовестно вникали буквально в каждую деталь, лучше сказать, в каждую молекулу  романа на всех его мыслимых уровнях. –  Их стараниями почти любая из этих молекул неизбежно обретала значимость глобальную, символико-метафорическую, переполнялась этакой повышенной семиотичностью, - как некогда выражались т. наз. структурные аналитики. Соблазну «семиотизма» поддались даже такие противники структурного подхода, как В.В. Кожинов. Так, в первых же словах «Преступления и наказания» упоминается душный петербургский июль 1865 года, - собственно, первые две с малым недели его, в которые и вместился весь роман (не считая послесловия). Читаем об этом обстоятельстве у В. В. Кожинова: «"Чрезвычайно жаркое время" - это не просто метеорологическая примета: как таковая она была бы излишней в  романе (не все ли равно - летом или зимой совершается  преступление?).  Через  весь роман  пройдет  атмосфера  невыносимой   жары,   духоты,   городской   вони, сдавливающих  героя,  мутящих  его  сознание  до  обморока.  Это  не  только атмосфера июльского города, но и  атмосфера  преступления...».

Да неужели и вправду все равно, зимой ли, летом ли творятся события в художественном произведении? – и мог ли этого не знать Вадим Валерианович? Он пренебрег этим несомненным знанием в поисках «символической тайны». Но именно линейной развернутой метафоры, на которые был падок не только Н. В. Гоголь, но и гр. Лев Толстой, Федор Михайлович с его уникальным синтезом журналистского «фактократического» расследования и духовной, приточной, дерзнем сказать – апостольской прозы, чуждался. Но если признать за существующее в романах «четвероевангелия» Достоевского - уровень приточный, то спертый, зловонный дух российского города времен «великих реформ» и «эмансипации», весьма быстро приведших нас к  1905-му, 1917-му, а затем и к 1991-му, - есть прямое указание на господство духа нечистого, на зловоние греха, на духовный смрад. Именно при такой духовной погоде вершится действие всех романов «четвероевангелия» Ф.М. Достоевского.

.

Та же судьба постигла и топографию «Преступления и наказания». Еще в   1907  году  вдова  писателя  А.  Г.  Достоевская  оставила на  полях своего экземпляра  романа  примечания,  раскрывающие   некоторые   из   сокращенных обозначений. Оказалось, в частности, что  «С - й  переулок»  -  это  Столярный переулок,  в котором жил сам Достоевский в период создания «Преступления и  наказания». На это исследователи-«топографисты» К.  А.  Кумпан  и  А.  М.  Конечный, возразили, что сокращенному обозначению  «С-й  переулок» может соответствовать  и  Спасский  переулок. Чему, по их мнению, есть косвенное доказательство: «Сложная картина нарушения реальной топографии Петербурга,  -  делают  вывод исследователи, - создает  специфический  образ  города  в  романе:  с  одной стороны, узнаваемый конкретный  район  города,  с  другой  -  город-двойник, отраженный как бы в кривом зеркале, где улицы и расстояния не  соответствуют реальным, а дома героев и их местонахождение подвижны и неуловимы.».

.

Правомерен ли такой подход к произведению искусства? – вполне. Но при условии отказа от обобщенного, автоматического его применения. Наука о литературе, как не однажды повторено у замечательного ученого-филолога, профессора Донецкого университета В.В. Федорова, - наука молодая. И потому должна больше всего бояться доказательных обвинений в неточности и юношеской скоропалительности в выводах.     Но это не всегда учитывается. Напр., В. Н. Топоров,  подсчитав,  что  в  «Преступлении  и  наказании»  слово «странный» (зачастую – «странно», «странное дело») употребляется около 150 раз, пишет: «Введением этого слова создается атмосфера неожиданности,  обманутого ожидания, неопределенности в отношении развития элементов романной структуры на следующем шагу».

.

Исследователи также настойчиво обращали внимание на часто повторяющееся в романе число «четыре», на многократное указание на «желтый цвет», - и всему этому также обязательно давалось пространное символическое толкование.

.

А ведь история публикации «Преступления и наказания» изучена весьма подробно. Из нее со всей очевидностью следует, что ни у автора, ни у издателя не оставалось возможности хотя бы для мало-мальской стилистической редактуры; она и не проводилась. Увы, это и стало главной причиной большинства бросающихся в глаза повторов. При этом следует лишь помнить, что филология как «искусство медленного чтения» (Р. Якобсон) прилагается к изучению Достоевского только с учетом поистине нечеловеческой скорости движения в его романах.  Отмечая необычную быстроту  действия  в  романах  Достоевского,  М.  М. Бахтин (в работах которого найдется немало сомнительного, включая знаменитую «полифонию» как особенность романов Достоевского)  пишет: «Основной категорией художественного видения Достоевского было не становление, а сосуществование и взаимодействие <...> Разобраться в  мире значило для него помыслить все его содержания как одновременные и угадать их взаимоотношения в разрезе одного момента». А на вопрос: как преодолеть время во времени? - М. М. Бахтин отвечает, что  «быстрота  -  единственный  способ преодолеть время во времени».

Прав был и  С.Н. Белов, когда заметил в своих «Комментариях к 'Преступлению и наказанию',  что «в мире  Достоевского  время,  как  и  пространство,  /.../ одухотворено и может, в зависимости от духовного состояния героев,  то  бесконечно  растягиваться,  то  сжиматься,  то  почти исчезать.».

.

Недаром в одной из черновых тетрадей к  «Преступлению и  наказанию» Достоевский записывает: «Что такое время? Время не  существует;  время  есть цифры, время есть отношение бытия к небытию.».

.

Но именно так строится (и ведется) повествование у Евангелистов, ибо записывали Апостолы исключительно для того, «...чтобы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь (спасение) во имя Его” – Иоан. 20:31. И в этом-то смысле, по словам Блаженнейшего Митрополита Антония, сочинения Достоевского есть исцеляющая литература.

.

Достоевский не имеет достаточного земного времени, да и намерения, останавливаться на том, что  - в данной ему ситуации! – второстепенно.  Читаем у К.К. Случевского: «Доктор Ризенкампф говорит,  что Достоевский, в самые ранние годы, уже любил поэзию страстно, но писал прозою потому, что на обработку формы не хватало у него терпения...  Природная, прекрасная декламация его выходила изъ границъ артистическаго самообладанія. Н. Страхов, тоже давно и хорошо знавший Достоевского друг его, объясняя, уже по смерти Достоевского, собственное заявление покойнаго о поспешности и недоделанности многих его произведений, говорит, что хотя Достоевскому и жалко было этих 'недовершенных созданий', но главное для него заключалось всегда в том чтобы 'подействовать на читателей, заявить свою мысль'  и, съ одной стороны, добывая средства для жизни, с другой 'постоянно подавать голос и не давать публике покоя своими мыслями'. Вот этот-то 'недохват' времени для обработки формы, эта необходимость скорее и во всем, высказаться, эта «недовершенность созданий» и выход художника изъ границ «артистического самообладанія», отличавшие Достоевскаго во всю жизнь», - они и стали особенностями творческой стратегии писателя.

.

В этом смысле редакторские недосмотры/небрежнсти (они же - якобы сознательные символические повторы, по упомянутой выше исследовательской версии) являют собой, в известном смысле,   характеризующий признак творческого метода Достоевского.

.

«Достоевский чувствовал мысли», - сказано было Н. Страховым. – Притом, добавим,  мысли не только и не столько даже отдельных людей.  Достоевский чувствовал совокупный мысленный «гул», мысленный «фон» эпохи.  Вот это и зовется пророческим даром, который был писателю вручен ко времени начала работы над его «четвероевангелием».

.

«В России, и только в России, с ее совершенно особенными условиями жизни, мог подняться во всю свою вышину ... Достоевский. Только Россия и одна только Россия, настолько счастлива, что имеет право надеяться приискать со временем, родовое название для подобных Достоевскому людей.»

К.К. Случевский.

Комментарии

"... по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому - не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! Ф.М. Достоевский о славянах Европы.

Фёдор Михайлович, по моему убеждению, единственный писатель, кто глубже всех понял, прочувствовал русский народ, Россию, проник в их душу. И обязан он этому, как ни горько - каторге. И Евангелию!

Достоевский был мистиком и вне всякого сомнения мастерски владел абстрактным мышлением. Скажу больше, на уровне шизофрении. Этим отчасти и объясняется не столько притягательность его текстов, но и привлеакательность литературного языка.

Всегда был вопрос: почему русофобы и явные и скрытые враги России, всего исконно русского так не любят Ф.М.Достоевского? Потому что он единственный показал отличие русского человека, не подверженного служению золотому тельцу, махинациям с финансами, обогащению за счет растаптывания традиций других народов и обогащению за счет других народов, ОБНАЖИВ истинную душу русского человека, живущего ради бескорыстного Братства и Справедливости. Никакой другой народ на земле этим качествам не обладает. Потому оболгать нас, русских, ничего не стоит: в арсенале нашей души нет продуманной подлости и коварства, мы не одержимы местью и злобой. Но НАШЕ у нас отобрать никому не дано.