Исповедальная песнь Вероники Тушновой

9 5 Игорь ФУНТ - 28 марта 2015 A A+
К 100-летнему юбилею поэтессы В.М. Тушновой
Игорь Фунт
Исповедальная песнь Вероники Тушновой
И чужую тоску я баюкала каждую ночь…
Я не призываю к лихой резвости над могилами друзей,
но я против облака печали, закрывающего нам путь. Н.Тихонов.
Они стоят такие юные, такие вечные стоят. В.Тушнова
«Меня часто спрашивают: “А когда вы начали писать стихи?” И мне всегда бывает трудно ответить на этот вопрос. Что понимать под словом “писать стихи”? Складывать фразы в правильно чередующиеся, зарифмованные строки и строфы? Если так, то я начала писать в самом раннем детстве, лет в шесть-семь…». В. Тушнова, «О поэзии»
Я молчу… я от счастья плачу…
Ничего не хочу иначе!
Взявшись за юбилейный текст о Веронике Михайловне Тушновой, пришлось позвонить в редакцию издания, мол, скажите, как же быть, ежели, согласно метрикам, её 100-летие уже праздновалось в 2011-м году (к тому же относительно скромно, замечу в скобках). Есть подтверждение празднования в СМИ, на ТВ.
Нимало сумняшеся, главред довольно оптимистично ответил: «А давай-ка, брат Фунт, отметим юбилей ещё раз! Думаю, вряд ли кто нас в том упрекнёт, а?» – «И правда, – подумалось, – чем чёрт не шутит». Тем более что существует определённая загадка с днём рождения В. Тушновой, ставшая уже не столько вопросом конкретики и дат, а некой сакральной символикой чисел, выгравированных, по её же прижизненной просьбе, на могильном надгробье: «1915 – 1965-й». Наверное, это было не зря. И узнать тому причину, разумеется, никому уже не суждено. Посему получается: 2015 год – вполне даже юбилейный, 100-летний, поэтически-знаковый. Литературный. Исповедальный год Вероники Тушновой.
Возможно, кто-то из литпрофи осклабится, но со своей мужской колокольни, причём филологически-несовершенной, любительской, мне хочется сопоставить несравненную музу Вероники Тушновой – необычайно мелодичным слогом и песенностью – с творчеством молодой современной поэтессы Ах Астаховой, кумиром женских, девчачьих сердец.
Вот смотрите:
Любовь, не знающая увяданья,
любовь, с которою несовместима ложь...
Верь, слышишь, верь в её существованье,
я обещаю, – ты её найдёшь. В. Тушнова
*
…верь в меня так, как не верю Я –
(всё от нехватки покоя в сердце).
верь до тех пор, пока есть Земля,
которой от веры не отвертеться. Ах Астахова
Или, например, трагическое прощание героини Тушновой («Я стою у открытой двери…»):
Я стою у открытой двери,
Я прощаюсь, я ухожу.
Ни во что уже не поверю, –
всё равно
напиши,
прошу!
…Не на будущее,
так за прошлое,
за упокой души,
напиши обо мне хорошее.
Я уже умерла. Напиши!
*
Расстаётся герой Астаховой («Письмо»):
я должен тебе обо всём написать…
прости, что вот так – не решился иначе!
конечно, честнее об этом сказать,
но я не люблю, как ты плачешь.
…прощай!
не печалься!
другого найди!
пришло видно время нас переиначить…
не злись на меня, но я должен уйти.
(прости, что письмом – не решился иначе.)
А теперь давайте сравним строфы, с которых и той, и другой поэтессе пришли… ну, ежели не всесоюзно-всероссийская известность, то творческое признание точно. Одной в 1946-м, второй в 2012-м:
В. Тушнова:
Не отрекаются любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
а ты придёшь совсем внезапно.
А ты придёшь, когда темно,
когда в стекло ударит вьюга,
когда припомнишь, как давно
не согревали мы друг друга...
*
Ах Астахова:
тебя хоть там любят? скажи мне не мучай.
тебя хоть там любят? запомни, послушай –
на всякий пожарный, на экстренный случай,
чтоб не было трудно: я вытрясла душу.
…чтоб больше не выглядеть слабой и скучной.
но помни: родных не бросают. не губят.
ну что же молчишь ты? скажи мне, не мучай –
тебя хоть там любят? тебя хоть там любят?..
Эти параллели, конечно, говорят не о технических схожестях, а лишь о вселенском влиянии глубоких чувств на вдохновение, о преемственности и поэтических традициях и, главное, о музыкальности. А песни, созданные на стихи В. Тушновой, безо всякого сомнения останутся в памяти на десятилетия. Мало того, неизменно будут исполняться и слушаться поколениями почитателей и просто людей, даже не подозревающих о том, что, скажем, данное достопамятное и популярное в прошлом видео Пугачёвой (муз. М. Минкова) – сделано на слова нашего дорогого юбиляра:
http://www.youtube.com/watch?v=pmDLR1QYNQY
Там есть строки:
Счастье – что онo? Та же птица:
упустишь – и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годиться,
трудно с ним, понимаешь?
Им почти в унисон подыгрывает Астахова, великолепно перенимая у Тушновой эстафету преемственности исканий заветного счастья и любви:
…И не бойся искать – такие своё найдут!
И не бойся терять на это ни лет, ни сил!
Если любят тебя – обязательно подождут,
Если счастье придёт – то ты его заслужил!!!
Одну пору сама Вероника Михайловна, бывало, повторяла, точнее, незаметно для себя интонационно вторила то Якову Полонскому («искры гаснут на лету» – в тушновской «Разлуке») из стихотворения «Мой костёр в тумане светит»; то незримо подстраивалась-подпадала под аккомпанемент мощного энергетического влияния бывшего «серапионовца», трёхкратного лауреата Сталинской премии Николая Тихонова с его революционной непримиримостью: «…гвозди бы делать из этих людей!» В итоге нащупав-таки свой мотив, своё искреннее течение превосходной мелодии-«реченьки» – чистой точной звонкостью напева несравнимой и не сопоставимой ни с кем. И ни с чем.
Это зря говорится,
что надо счастливой родиться.
Нужно только, чтоб сердце
не стыдилось над счастьем трудиться,
чтобы не было сердце
лениво, спесиво, чтоб за малую малость
оно говорило «спасибо»:
http://www.youtube.com/watch?v=iqf6yBJUo4w
(Музыка блистательного армянского композитора, джазмена, симфониста К. Орбеляна, скончавшегося год назад, в 2014-м.)
Вообще мотив счастья у Вероники Тушновой – непреложная основа для понимания, вдумчивого прочтения её поэзии, принимающей множество элегантных дамских поз и значений, смысловых оттенков: «Этой удивительной женщине было известно, что такое счастье, и она стремилась поделиться своим открытием с другими. Это счастье любящей и любимой женщины, счастье матери, счастье творчества, наконец, счастье просто жить, принимая жизнь как бесценный дар» (Ю. Венгер).
*
…Великая Отечественная застала Веронику Михайловну работающей врачом в казанском нейрохирургическом госпитале, с больной мамой и маленькой дочерью на руках. (Отец, М. П. Тушнов, умер в 1935-м.) Несмотря на тяжелейшие условия быта, она умудряется тайком, украдкой кропать в стол – в минуты отдыха, при свете затенённых ламп. Коллеги ласково прозвали её за это «доктор с тетрадкой»:
«…Я работала в госпитале с утра до ночи и очень редко бралась за карандаш. Но сколько я передумала и перечувствовала за это время! И что самое удивительное, у меня появилось новое, никогда ещё не испытанное мною чувство: мне вдруг захотелось, чтобы стихи мои узнали, прочли, мне хотелось своими стихами вмешаться в жизнь, что-то изменить в ней. Я понимала, как это трудно и ответственно, и всё-таки эта мысль меня не покидала».
Казань, Москва…
Первый поэтический сборник, встреченный довольно доброжелательно: «Первая книга», 1945. Второй. Правда, почти через 10 лет: «Пути-дороги», 1954. Кстати, «обидевший» некоторых критиков чрезмерно «салонной» ахматовской лирикой. Что выглядело, естественно, крайне поверхностно и ошибочно в свете невероятной ахматовской зашифрованности-интертекстуальности – и, наизворот, «дурманящей» открытости Тушновой.
Стихотворение «Не отрекаются любя» из «Путей-дорог» написано давно, в 1944 году, – но проснулась знаменитой она, как говорится, с выходом второго сборника. И, не исключено, после определённо свежего – с налётом неувядающей военной памяти – прочтения строф «Не отрекаются…». Да и дыхание оттепели было уже на пороге. Люди, уставшие от пламенных возгласов о грядущем, поворачивались к затаённому, лирическому, к душе и чувствам. К небу «с грудами облаков» – «раскалённому, цвета платины»…
Таким образом, не совсем приемлемое при развитом социализме понятие тихоновских «облаков печали» – «салонность», «камерность» – как бы нехотя переходя из одних филологических рук в другие, в итоге закрепилось за Вероникой Михайловной. Впрочем, закрепилось, так сказать, с обратным, противоположным, со вполне уже положительным ролевым наполнением, – обозначающим яркие живые образы мягкой женственности: верность, томление, страдание, бесконечное ожидание, любовь наконец.
…любовь на свете есть!
Единственная – в счастье и в печали,
В болезни и здоровии – одна,
Такая же в конце, как и в начале,
Которой даже старость не страшна. («Память сердца», 1958)
Строки её хрупких изысканно-ранимых откровений – чрезвычайно интимные и автобиографичные – зеркально отражали тысячи и тысячи «жестоких вьюг» советских женщин, жён, матерей. Их блаженно-сладкие и горькие минуты, с тревожным «ощущением неумолимого бега времени и с упрямой, пусть и не раз обманывавшей, верой в счастье» (А. Турков). Счастье, перечёркнутое войной,  «вокзальной» разлукой, «бездомными» любовными треугольниками (куда ж без них?) и непокорными бытовыми бурями, с которыми ну «никак не справиться»: «…стоит меж нами не море большое – горькое горе, сердце чужое».
…А гуси летят в темноте ледяной,
тревожно и хрипло трубя…
Какое несчастье
случилось со мной –
я жизнь прожила
без тебя.
Третья, четвёртая книга (всего их будет восемь)…
«Милый срок» хрущёвской оттепели подоспел ко времени. Вернее, такие персоналии, – для коих окопные воспоминания «мужества сирени» и непоколебимая ценность мирного «чистого, лучистого снега» являются основой основ, – подобно поэтам Тушновой, Инбер, Звягинцевой; плеяде прозаиков-«соцреалистов» (Панова, Гранин, Адамович) и «деревенщиков» (не преминем поклониться недавно ушедшему в мир иной В. Распутину) раскрыли, дали творческий, нервический ток исповедальному поколению «раскрепощённых» шестидесятников: Мартынову, Астафьеву, Хуциеву и др. Раскрыли своею не-личной обобщённостью образов, какой-то космической всеохватностью, показывающей на примере частного, единичного случая всеобъемлющую борьбу центробежных и центростремительных сил всего общества, страны, планеты – не менее. Где страсть, страдание к одному и по одному-единственному мужчине сливаются с общечеловеческими отзвуками и заботами о земле, звуках и «душе дома», матери, семье. О народе и его судьбе: взрослых и детях.
На свете бывают
малые дети,
взрослые дети, старые дети,
на розовых, пухлых
ничуть не похожие,
с мозолями,
с тёмной дублёною
кожею…
*
Вот говорят: Россия…
Реченьки да берёзки…
А я твои руки вижу,
узловатые руки,
жёсткие.
Поэзия Тушновой…
Поэзия чувств, рождающая новую, не авторскую, а собственно новую, отвлечённую читательскую мысль «за пределами стихотворения». И это новое, причём неназойливое размышление, «вмешавшееся» в чью-то чужую жизнь, вдруг оборачивается молитвенной притолокой-мезузой (крепится над входом в дом), сопричастием тезису-суждению самого произведения. Где автор, щедро поделившийся с миром «правом и радостью открытия», приглашает нас в далёкий светлый путь – и  мы идём туда – нехоженой тропой настоящего большого «идейного» искусства.
Поскольку нет большего смысла и идеи, чем благопочитание именно простых вещей – родного незатейливого пейзажа с «дубом у лукоморья», рек, полей, дремучих лесов со «сплетницей сойкой», окружающих нас людей, коллег, «пира у друзей». И нету ничего возвышенней и прекрасней «треугольного» солдатского отклика с фронта, в котором, с ужасной орфографией, криво нацарапано в том числе и это: «Хорошо, что вы написали о наших детях!»:
«Значит, что же получилось? Я писала стихи о своей девочке, о своей Наташе, а они – бойцы, приславшие мне свои письма, считают, что я писала про их детей! Это была такая удача, о которой я не могла и мечтать». Из статьи «О поэзии». Статья опубликована посмертно.
…Твой голос заглушить не суждено –
Твой голос – тихий, как серцебиенье.
В нём чувствуется школа поколенья
Науку скромности прошедших на войне –
Тех, что свою «карьеру» начинали
В сырой землянке – не в концертном зале
И не в огне реклам – в другом огне.
Посвящение Ю. Друниной – В. Тушновой
…Всё такое синее,
на столе – цветы.
Думала о сыне я,
а родилась – ты.
Ты прости непрошеный,
ёжик сонный мой,
я тебя, хорошую,
отвезу домой.
Для тебя на коврике
вышита коза,
у тебя, наверное,
синие глаза…
Ну… а если серые –
маме всё равно.
Утро твоё первое
смотрится в окно.
В. Тушнова. «О дочери»
И чужую тоску я баюкала каждую ночь… В.Тушнова
.
Я не призываю к лихой резвости над могилами друзей,
но я против облака печали, закрывающего нам путь. Н.Тихонов.
.
Они стоят такие юные, такие вечные стоят. В.Тушнова
.
«Меня часто спрашивают: “А когда вы начали писать стихи?” И мне всегда бывает трудно ответить на этот вопрос. Что понимать под словом “писать стихи”? Складывать фразы в правильно чередующиеся, зарифмованные строки и строфы? Если так, то я начала писать в самом раннем детстве, лет в шесть-семь…». В. Тушнова, «О поэзии»
.
Я молчу… я от счастья плачу…
Ничего не хочу иначе!
.
Взявшись за юбилейный текст о Веронике Михайловне Тушновой, пришлось позвонить в редакцию издания, мол, скажите, как же быть, ежели, согласно метрикам, её 100-летие уже праздновалось в 2011-м году (к тому же относительно скромно, замечу в скобках). Есть подтверждение празднования в СМИ, на ТВ.
Мне ответили: «А давай-ка, брат Фунт, отметим юбилей ещё раз! Думаю, вряд ли кто нас в том упрекнёт, а?» – «И правда, – подумалось, – чем чёрт не шутит». Тем более что существует определённая загадка с днём рождения В. Тушновой, ставшая уже не столько вопросом конкретики и дат, а некой сакральной символикой чисел, выгравированных, по её же прижизненной просьбе, на могильном надгробье: «1915 – 1965-й». Наверное, это было не зря. И узнать тому причину, разумеется, никому уже не суждено. Посему получается: 2015 год – вполне даже юбилейный, 100-летний, поэтически-знаковый. Литературный. Исповедальный год Вероники Тушновой.
.
Возможно, кто-то из литпрофи осклабится, но со своей мужской колокольни, причём филологически-несовершенной, любительской, мне хочется сопоставить несравненную музу Вероники Тушновой – необычайно мелодичным слогом и песенностью – с творчеством молодой современной поэтессы Ах Астаховой, кумиром женских, девчачьих сердец.
Вот смотрите:
.
Любовь, не знающая увяданья,
любовь, с которою несовместима ложь...
Верь, слышишь, верь в её существованье,
я обещаю, – ты её найдёшь. В. Тушнова
.
*
.
…верь в меня так, как не верю Я –
(всё от нехватки покоя в сердце).
верь до тех пор, пока есть Земля,
которой от веры не отвертеться. Ах Астахова
.
Или, например, трагическое прощание героини Тушновой («Я стою у открытой двери…»):
.
Я стою у открытой двери,
Я прощаюсь, я ухожу.
Ни во что уже не поверю, –
всё равно
напиши,
прошу!
.
…Не на будущее,
так за прошлое,
за упокой души,
напиши обо мне хорошее.
Я уже умерла. Напиши!
.
*
.
Расстаётся герой Астаховой («Письмо»):
.
я должен тебе обо всём написать…
прости, что вот так – не решился иначе!
конечно, честнее об этом сказать,
но я не люблю, как ты плачешь.
.
…прощай!
не печалься!
другого найди!
пришло видно время нас переиначить…
не злись на меня, но я должен уйти.
(прости, что письмом – не решился иначе.)
.
А теперь давайте сравним строфы, с которых и той, и другой поэтессе пришли… ну, ежели не всесоюзно-всероссийская известность, то творческое признание точно. Одной в 1946-м, второй в 2012-м:
.
В. Тушнова:
Не отрекаются любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
а ты придёшь совсем внезапно.
.
А ты придёшь, когда темно,
когда в стекло ударит вьюга,
когда припомнишь, как давно
не согревали мы друг друга...
.
*
.
Ах Астахова:
тебя хоть там любят? скажи мне не мучай.
тебя хоть там любят? запомни, послушай –
на всякий пожарный, на экстренный случай,
чтоб не было трудно: я вытрясла душу.
.
…чтоб больше не выглядеть слабой и скучной.
но помни: родных не бросают. не губят.
ну что же молчишь ты? скажи мне, не мучай –
тебя хоть там любят? тебя хоть там любят?..
.
Эти параллели, конечно, говорят не о технических схожестях, а лишь о вселенском влиянии глубоких чувств на вдохновение, о преемственности и поэтических традициях и, главное, о музыкальности. А песни, созданные на стихи В. Тушновой, безо всякого сомнения останутся в памяти на десятилетия. Мало того, неизменно будут исполняться и слушаться поколениями почитателей и просто людей, даже не подозревающих о том, что, скажем, данное достопамятное и популярное в прошлом видео Пугачёвой (муз. М. Минкова) – сделано на слова нашего дорогого юбиляра:
.
.
Там есть строки:
.
Счастье – что онo? Та же птица:
упустишь – и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годиться,
трудно с ним, понимаешь?
.
Им почти в унисон подыгрывает Астахова, великолепно перенимая у Тушновой эстафету преемственности исканий заветного счастья и любви:
.
…И не бойся искать – такие своё найдут!
И не бойся терять на это ни лет, ни сил!
Если любят тебя – обязательно подождут,
Если счастье придёт – то ты его заслужил!!!
.
Одну пору сама Вероника Михайловна, бывало, повторяла, точнее, незаметно для себя интонационно вторила то Якову Полонскому («искры гаснут на лету» – в тушновской «Разлуке») из стихотворения «Мой костёр в тумане светит»; то незримо подстраивалась-подпадала под аккомпанемент мощного энергетического влияния бывшего «серапионовца», трёхкратного лауреата Сталинской премии Николая Тихонова с его революционной непримиримостью: «…гвозди бы делать из этих людей!» В итоге нащупав-таки свой мотив, своё искреннее течение превосходной мелодии-«реченьки» – чистой точной звонкостью напева несравнимой и не сопоставимой ни с кем. И ни с чем.
.
Это зря говорится,
что надо счастливой родиться.
Нужно только, чтоб сердце
не стыдилось над счастьем трудиться,
чтобы не было сердце
лениво, спесиво, чтоб за малую малость
оно говорило «спасибо»:
.
.
(Музыка блистательного армянского композитора, джазмена, симфониста К. Орбеляна, скончавшегося год назад, в 2014-м.)
.
Вообще мотив счастья у Вероники Тушновой – непреложная основа для понимания, вдумчивого прочтения её поэзии, принимающей множество элегантных дамских поз и значений, смысловых оттенков: «Этой удивительной женщине было известно, что такое счастье, и она стремилась поделиться своим открытием с другими. Это счастье любящей и любимой женщины, счастье матери, счастье творчества, наконец, счастье просто жить, принимая жизнь как бесценный дар» (Ю. Венгер).
.
*
.
…Великая Отечественная застала Веронику Михайловну работающей врачом в казанском нейрохирургическом госпитале, с больной мамой и маленькой дочерью на руках. (Отец, М. П. Тушнов, умер в 1935-м.) Несмотря на тяжелейшие условия быта, она умудряется тайком, украдкой кропать в стол – в минуты отдыха, при свете затенённых ламп. Коллеги ласково прозвали её за это «доктор с тетрадкой»:
«…Я работала в госпитале с утра до ночи и очень редко бралась за карандаш. Но сколько я передумала и перечувствовала за это время! И что самое удивительное, у меня появилось новое, никогда ещё не испытанное мною чувство: мне вдруг захотелось, чтобы стихи мои узнали, прочли, мне хотелось своими стихами вмешаться в жизнь, что-то изменить в ней. Я понимала, как это трудно и ответственно, и всё-таки эта мысль меня не покидала».
.
Казань, Москва…
Первый поэтический сборник, встреченный довольно доброжелательно: «Первая книга», 1945. Второй. Правда, почти через 10 лет: «Пути-дороги», 1954. Кстати, «обидевший» некоторых критиков чрезмерно «салонной» ахматовской лирикой. Что выглядело, естественно, крайне поверхностно и ошибочно в свете невероятной ахматовской зашифрованности-интертекстуальности – и, наизворот, «дурманящей» открытости Тушновой.
Стихотворение «Не отрекаются любя» из «Путей-дорог» написано давно, в 1944 году, – но проснулась знаменитой она, как говорится, с выходом второго сборника. И, не исключено, после определённо свежего – с налётом неувядающей военной памяти – прочтения строф «Не отрекаются…». Да и дыхание оттепели было уже на пороге. Люди, уставшие от пламенных возгласов о грядущем, поворачивались к затаённому, лирическому, к душе и чувствам. К небу «с грудами облаков» – «раскалённому, цвета платины»…
Таким образом, не совсем приемлемое при развитом социализме понятие тихоновских «облаков печали» – «салонность», «камерность» – как бы нехотя переходя из одних филологических рук в другие, в итоге закрепилось за Вероникой Михайловной. Впрочем, закрепилось, так сказать, с обратным, противоположным, со вполне уже положительным ролевым наполнением, – обозначающим яркие живые образы мягкой женственности: верность, томление, страдание, бесконечное ожидание, любовь наконец.
.
…любовь на свете есть!
Единственная – в счастье и в печали,
В болезни и здоровии – одна,
Такая же в конце, как и в начале,
Которой даже старость не страшна. («Память сердца», 1958)
.
Строки её хрупких изысканно-ранимых откровений – чрезвычайно интимные и автобиографичные – зеркально отражали тысячи и тысячи «жестоких вьюг» советских женщин, жён, матерей. Их блаженно-сладкие и горькие минуты, с тревожным «ощущением неумолимого бега времени и с упрямой, пусть и не раз обманывавшей, верой в счастье» (А. Турков). Счастье, перечёркнутое войной,  «вокзальной» разлукой, «бездомными» любовными треугольниками (куда ж без них?) и непокорными бытовыми бурями, с которыми ну «никак не справиться»: «…стоит меж нами не море большое – горькое горе, сердце чужое».
.
…А гуси летят в темноте ледяной,
тревожно и хрипло трубя…
Какое несчастье
случилось со мной –
я жизнь прожила
без тебя.
.
Третья, четвёртая книга (всего их будет восемь)…
«Милый срок» хрущёвской оттепели подоспел ко времени. Вернее, такие персоналии, – для коих окопные воспоминания «мужества сирени» и непоколебимая ценность мирного «чистого, лучистого снега» являются основой основ, – подобно поэтам Тушновой, Инбер, Звягинцевой; плеяде прозаиков-«соцреалистов» (Панова, Гранин, Адамович) и «деревенщиков» (не преминем поклониться недавно ушедшему в мир иной В. Распутину) раскрыли, дали творческий, нервический ток исповедальному поколению «раскрепощённых» шестидесятников: Мартынову, Астафьеву, Хуциеву и др. Раскрыли своею не-личной обобщённостью образов, какой-то космической всеохватностью, показывающей на примере частного, единичного случая всеобъемлющую борьбу центробежных и центростремительных сил всего общества, страны, планеты – не менее. Где страсть, страдание к одному и по одному-единственному мужчине сливаются с общечеловеческими отзвуками и заботами о земле, звуках и «душе дома», матери, семье. О народе и его судьбе: взрослых и детях.
.
На свете бывают
малые дети,
взрослые дети, старые дети,
на розовых, пухлых
ничуть не похожие,
с мозолями,
с тёмной дублёною
кожею…
.
*
.
Вот говорят: Россия…
Реченьки да берёзки…
А я твои руки вижу,
узловатые руки,
жёсткие.
.
Поэзия Тушновой…
Поэзия чувств, рождающая новую, не авторскую, а собственно новую, отвлечённую читательскую мысль «за пределами стихотворения». И это новое, причём неназойливое размышление, «вмешавшееся» в чью-то чужую жизнь, вдруг оборачивается молитвенной притолокой-мезузой (крепится над входом в дом), сопричастием тезису-суждению самого произведения. Где автор, щедро поделившийся с миром «правом и радостью открытия», приглашает нас в далёкий светлый путь – и  мы идём туда – нехоженой тропой настоящего большого «идейного» искусства.
Поскольку нет большего смысла и идеи, чем благопочитание именно простых вещей – родного незатейливого пейзажа с «дубом у лукоморья», рек, полей, дремучих лесов со «сплетницей сойкой», окружающих нас людей, коллег, «пира у друзей». И нету ничего возвышенней и прекрасней «треугольного» солдатского отклика с фронта, в котором, с ужасной орфографией, криво нацарапано в том числе и это: «Хорошо, что вы написали о наших детях!»:
.
«Значит, что же получилось? Я писала стихи о своей девочке, о своей Наташе, а они – бойцы, приславшие мне свои письма, считают, что я писала про их детей! Это была такая удача, о которой я не могла и мечтать». Из статьи «О поэзии». Статья опубликована посмертно.
.
…Твой голос заглушить не суждено –
Твой голос – тихий, как серцебиенье.
В нём чувствуется школа поколенья
Науку скромности прошедших на войне –
Тех, что свою «карьеру» начинали
В сырой землянке – не в концертном зале
И не в огне реклам – в другом огне.
Посвящение Ю. Друниной – В. Тушновой
.
…Всё такое синее,
на столе – цветы.
Думала о сыне я,
а родилась – ты.
.
Ты прости непрошеный,
ёжик сонный мой,
я тебя, хорошую,
отвезу домой.
.
Для тебя на коврике
вышита коза,
у тебя, наверное,
синие глаза…

Ну… а если серые –
маме всё равно.
Утро твоё первое
смотрится в окно.
В. Тушнова. «О дочери»
.
Изображение: В.Тушнова. Художник К.Н. Кравченко.
Раздел