Гомер с горы

1 21 Александр КУЗЬМЕНКОВ - 01 августа 2015 A+ | A-
Александр Кузьменков
Гомер с горы
Говоря об Иванове, принято вспоминать Данилкина: «золотовалютные резервы русской литературы…» При этом редко кто отваживается выговорить цитату до конца: «…отформатированные по голливудской матрице».
Я не большой любитель бинарных оппозиций, но тут намерен настаивать: или – или. И никаких «в одном флаконе». Ибо классическая логика подсказывает: два противоречащих друг другу суждения не могут быть оба истинными. Либо – драгметалл 750-й пробы, либо – рыжая фольга от «Juicy Fruit». Кстати, отечественная критика не первый год решает ту же самую дилемму. «Экспертная полемика бьется об один-единственный наболевший вопрос: проза Иванова – это большая-серьезная-настоящая литература или (хотя и очень высокого качества) чтиво?» – констатировала А. Сидякина.
«Время покажет, кто Гомер, а кто хрен с горы», – уверен виновник торжества. Категорически не согласен ждать: этак можно и не дождаться. Не взыщите, Алексей Викторович, разбираться будем, не отходя от кассы.
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА
«Маски так срослись с тобой, что уже составляют единое целое».
А. Иванов
Протеическая природа А.И. вряд ли нуждается в детальных доказательствах. Достаточно будет привести реестр его поклонников. Пермский самородок импонирует обитателям противоположных эстетических полюсов: Льву Данилкину и Сергею Белякову, Валерии Жаровой и Захару Прилепину, Дмитрию Володихину и Юлии Подлубновой…
Но: непременное условие поголовной симпатии есть безликость. И лишнее тому подтверждение – ивановская проза, всякий раз новая и всякий раз вторичная: автора там нет, есть лишь соавторы. «Географ» – Бел Кауфман в пересказе Венедикта Ерофеева, «Сердце Пармы» – Толкиен в пересказе Рытхэу, «Золото бунта» – Шишков в пересказе Генри Миллера, «Псоглавцы» – Стивен Кинг в пересказе Сенчина, «Комьюнити» – Камю в пересказе Пелевина, «Летоисчисление от Иоанна» – Алексей Константинович Толстой, пропетый Стасом Михайловым.
Несмотря на обилие переменных величин, есть у Иванова и константы. Вот о них и потолкуем.
УТОПЛЕННИК ОТВАРНОЙ С ГАРНИРОМ
«Жег глаголом, да назвали балаболом».
А. Иванов
В очередной раз повторю: едва ли не главный критерий писательской профпригодности – идиолекты. Нет у литератора иных инструментов, кроме слова, сами понимаете.
М. Кронгауз, прочитав два ивановских текста подряд, растерялся: «Ни одна лингвистическая экспертиза не показала бы, что это произведения одного автора… Нет ничего общего на уровне лексики». Сложно возражать маститому лингвисту, но вот вам святой истинный: есть. Милости прошу убедиться.
Оставим в покое ургаланов с хумляльтами и мерцоидов с фамильонами: от них уже мозоль на языке. Иванов, очищенный от варваризмов и неологизмов, вполне узнаваем по карамельным красивостям в духе гг. Бенедиктова и Марлинскаго. Приношу извинения за перебор с цитатами, да надо же показать товар лицом:
«Дьявольское, инфернальное небо было, как вспоротое брюхо, и зеленой электрической болью в нем горели звезды, как оборванные нервы» («Географ глобус пропил»).
«В алмазных и морозных небесных водах, веерами распустив хвосты и плавники, грозно и величественно, словно сквозь какие то стеклянные сферы, плыли огромные и прозрачные неевклидовы рыбы с яркими лунными глазами» («Ненастье»).
«Была сумасшедшая, яростно желанная, ненасытная, греховная и святая нагота жены, и буря ее разметанных волос, летящих рук и ног» («Сердце Пармы»).
«Греховная и святая» – какой шуфутинский оксюморон! Настоятельно рекомендую приурочить чтение к чаепитию: можно ощутимо сэкономить на сахаре. Впрочем, это далеко не худшие образцы стиля, поскольку Иванова то и дело заносит в беспричинные эротические коннотации:
«Земля словно бы ещё не решила, быть ей кручами или долами, лиственной или еловой. Она смущённо колебалась, как девушка-подросток в первый раз на диком пляже: остаться ей в платье или же раздеться, обнажая ещё недозрелые округлости грудей и бёдер» («Блуда и МУДО»).
«Ливень, обнажённый светом одинокого фонаря, закручивался вокруг фонарного столба, словно призрачная стриптизёрша» («Ненастье»).
И дождь нависает над землей, будто при соитии, и церковь прячется в палисадниках, как голая пляжница в кустах… Поневоле вспомнишь старинный анекдот про кляксы Роршаха: «Это на что похоже?» – «На сиськи, доктор». – «А это?» – «На попку». – «А это?» – «Доктор, да вы прямо маньяк какой-то!» С. Беляков, несмотря на стойкую симпатию к А.И., однажды не выдержал: «Дурновкусие, избыточность, вычурность… – давние спутники этого писателя».
По-моему, в реестре не хватает инкурабельной глухоты, – она то и дело дает о себе знать:
«За неубранным столом сидел князь Юрий… Он хмуро поигрывал бунчуком на рукояти сабли» («Сердце Пармы»). Экий ты затейник, княже! Бунчук вместо темляка! Рубиться-то не помешает?
«И блудили, терялись в урманах, и от голодухи падали» (Сердце Пармы»). Любопытно, с кем в урманах можно блудить? С медведицами – себе дороже… разве что с корягами? Весьма причудливая перверсия. Фрейд дорого дал бы за такого пациента.
«Тело стало непослушным, словно раздутым, вялым и горячим, будто у вареного утопленника» («Золото бунта»). Слов нет, изысканный деликатес – утопленник отварной с гарниром…
«Без ложной скромности заявлю, что умею писать так, как хочу, и пишу так, как мне нужно, а не так, как получается», – настаивал однажды Иванов. Но если неевклидова ихтиология, сабельный бунчук и вареный утопленник входили в авторские планы, то… От диагноза, однако, воздержусь: это прерогатива психиатров.
ЭТНОГРАФ ГОНДЫРА ПРОПИЛ
«Точность – вежливость свиней».
А. Иванов
У невзыскательного читателя Иванов слывет знатоком исторических тонкостей, диалектов, раскольничьих толков и вогульских мифов. Смею уверить: историко-этнографических реалий у него днем с огнем не сыскать – все более чем приблизительно, с большими допусками и посадками.
Теряюсь: с чего бы начать? – благо, поприще весьма широко. Для разминки сгодится ономастика. Скажем, есть в «Сердце Пармы» эпизодический персонаж – устюжанин Охрим. Ось дуже мені цікаво, чому він Охрім, а не Єфрем. Або ж в Устюзі відкрився філіал Запорізької Січі? Или вот одна из героинь «Золота…» – Неждана, дочь раскольника-беспоповца. Растолкуйте, с какого перепуга ревнитель древлего благочестия нарек девку поганым языческим именем?..
Впечатляет? Холоднокровней, Маня: show must go on.
«Сердце Пармы» поражает обилием открытий чудных. Греческая ламия в уральской тайге (?!) переквалифицировалась из людоедок в нимфоманки. Удмуртский гондыр – медведь, помощник домового-коркамурта, тоже сменил профессию и работает огнедышащим ящером. Вогульская кикимора Тан-варп эква бросила сучить нитки из сухожилий и освоила стипль-чез верхом на волке. Табельное оружие коми-пермяков – акинаки: да, скифы мы!..
Главная интрига «Золота…» – хулиганства раскольников-истяжельцев: те, якобы, подчиняли себе человека, вытягивая из него душу. А помогал супостатам в их черном деле злой вогульский шаман Шакула, – шибко худой человек, однако. Для справки: вогульские представления о душе напрочь не стыкуются с православным каноном. Манси наделяли человека несколькими душами. У каждой из них своя функция: душа ис хор идет за покойником в могилу, улэм ис прилетает к человеку на время сна, лили реинкарнирует и проч. Соответственно, с каждой из них связаны определенные обряды, не рассчитанные на христианскую, в единственном экземпляре, психею. Попробуйте заправить «КамАЗ» водой вместо солярки, – я посмотрю, далеко ли уедет.
Экзальтированные уральские филологи окрестили ивановскую прозу самодельным термином «геопоэтика». Насчет «поэтики» возражать не стану – понятие весьма относительное. Но от «гео» у Иванова уцелели одни топонимы.
«Летоисчисление от Иоанна» способно всерьез озадачить историка. Судите сами: государь Иван Васильевич читает Апокалипсис в синодальном переводе 1820 года. Московские зодчие сдали Опричный дворец по-стахановски, с двухлетним опережением графика. Государыня Марья Темрюковна бросает московским нищим медные деньги, чеканить которые начали лишь в 1654. Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?
Сделаем паузу, чтобы выслушать адвоката. Д. Володихин: «Допустим, где-то у Иванова имеется прямая и очевидная лажа… Иванов НЕ ОШИБАЕТСЯ, Иванов тянет читателя на иной уровень понимания… Иванов КОНЦЕНТРИРУЕТ ВАЖНЕЙШЕЕ, КОНЦЕНТРИРУЕТ ВЫСШИЕ СМЫСЛЫ, даже не философские, не политические, а именно мистические, небесные, нарочито пренебрегая ради столь мощного градуса концентрации правдой факта» (выделено автором – А.К.). Безупречная логика: замените медные копейки аутентичными серебряными, и – вы не поверите! – концентрация небесных смыслов накроется банным тазом.
По слухам, несколько лет назад А.И. собирался писать роман про Гражданскую войну на Урале. Проект, слава Богу, остался проектом. Живо представляю эту прелесть: генерала Каппеля в бронежилете и начдива Васильева с гранатометом. Во имя концентрации небесных смыслов, никак иначе…
ПАМЯТИ УИЛЬЯМА ОККАМА
«С ревом, воплями и грохотом ринулась толпа».
А. Иванов
«Все плохие писатели обожают эпос», – утверждал Хемингуэй. Добавлю: а российские – так и вдвойне. Ибо запрос на Большую Книгу (не путать с одноименной премией) у нас постоянно актуален. Прозаики, однако ж, привычно подменяют эпический масштаб количеством страниц и персонажей.
Читая ивановскую прозу, чувствуешь себя то ли пассажиром переполненного автобуса, то ли обитателем коммунальной квартиры. Сущности, вопреки Оккаму, множатся без всякой на то надобности, пихаются локтями и норовят ногу отдавить. В очередь, сукины дети, в очередь! Неприличными словами не выражаться!
«Автор не устает нанизывать сцены, из которых вообще никуда выхода нет… Вот появились суровые скудельники – детально, но не без скупого мужского лиризма поведали первому встречному о думах своих и чаяньях, и автор тут же закопал их в землю живьем… Вот появились былинные словене, отрапортовали, како веруют, и автор тут же их перерезал, чтобы не застили историческую панораму. Вот вышел к рампе, нервно одергивая бармы, великий князь Московский Иван Третий, пропел свою арию о перспективах собирания Руси… Больше мы этого человека, оторванного от дел и затянутого в сюжет ради массовости, не увидим», – писал Р. Шмараков про «Сердце Пармы».
«Ненастье» скроено по тем же лекалам. На 640 страницах романа Иванов ухитрился прописать 149 героев, не считая случайных и безымянных. Читателя всякий раз ждет долгое и нудное, как придворный церемониал, знакомство: вручение справок из военкомата, поликлиники, домоуправления и налоговой инспекции… и лишь затем, чтоб очередная эфемерида бесследно сгинула в нетях.
Броуновская толчея персонажей с головой выдает отсутствие идеи: ранжир возникает там, где есть мысль. Старое репортерское правило: идея текста тогда считается проработанной, когда укладывается в сложноподчиненное предложение с придаточным причины. Пример грубый, но показательный: Колобок погиб, потому что был самонадеян. Попробуйте проделать что-то подобное хоть с «Ненастьем», хоть с «Блудой», хоть с «Сердцем» – у меня не вышло, авось вам повезет. Автор пытается камуфлировать хроническое безмыслие велеречивыми и однообразными комментариями: «”Географ” – это экзистенциальная драма»; «”Ненастьем” я назвал экзистенциальную ловушку…»
А ведь и впрямь экзистенциальная драма, она же ловушка: фатальное неумение строить текст…
ТАЛАНТ И ПОКЛОННИКИ
«И враз на него равнялся
Каждый плохой человек».
А. Иванов
Прозаик с подобными профессиональными навыками заслуживает как минимум дисквалификации. Однако ж вот вам парадокс: вместо публичного шельмования – комплименты и аплодисменты.
Чтобы уяснить причины, начать придется издалека. В эстетической парадигме постмодерна искусством считается все, что таковым провозглашено. При этой вводной мастерство автора – дело десятое, на первый план выходит мастерство интерпретатора. Иванова, по слову А. Немзера, «пиарят истово и высокопарно» (пример см. выше).
Про рецензентов все понятно: им любить Иванова сам Бог велел, а еще издательство «Азбука-классика». Иное дело публика – она никем не ангажирована, кроме самой себя. И обожает А.И. вполне бескорыстно: загляните хоть в отзывы на livelib.ru. Разобраться в причинах читательской любви будет несколько сложнее. А потому опять-таки начнем издалека.
«Талант это не просто и не только умение что-то хорошо сделать», – заметил А. Белинков. И продолжил с иронической ухмылкой: «Талант это умение хорошо делать то, что требует общество (которое, как известно, всегда все знает)».
Если Иванов, по мнению публики, талантлив, – стало быть, именно такой прозаик необходим здесь и сейчас. Чтоб вы знали: здесь и сейчас никому нет дела до слащавых языковых вычур да историко-этнографических тонкостей. Недавний опрос ВЦИОМ показал: 33% респондентов полагают, что Солнце вращается вокруг Земли. Какая тут, к черту, этнография, нам бы худо-бедно Коперника вспомнить... На таком социокультурном фоне и Пелевин философ, и Прилепин стилист. А Иванов – так вообще наше все.
И ведь воистину все. И всем: «Сердце Пармы» – привет неоязычникам, «Летоисчисление от Иоанна» – поклон православным, «Комьюнити» – hi офисному планктону, «Ёбург» – респект, брателлы!
Хотя и консьюмеризм тут погоды не делает. Главное… ан нет, позволю себе еще одно лирическое отступление.
Правила поведения в интеллигентном доме таковы: вы можете спьяну перебить посуду, наблевать в углу и задрать хозяйке подол на глазах остолбеневшего мужа. Не забудьте лишь по окончании непотребств страдальчески заломить руки и с должным надрывом провозгласить: кто виноват?! Вам немедля отпустят все грехи, умоют и похмелиться дадут. Ну, ясен пень: не просто так болезный шары залил, а по высоким идейным соображениям. Тонкая душа. Свой человек: «чувства добрые он литрой пробуждал».
И это как раз наш случай. Иванову охотно прощают все, поскольку он в точности соответствует запросам целевой аудитории. Такого адвоката у образованщины, – прекраснодушной, невежественной и способной лишь на пьяное фразерство, – не было со времен Венички Ерофеева. Благодаря А.И., люмпен-интеллектуал вспомнил, что не просто ужрался в хлам, а концентрирует высшие, небесные смыслы: «Я человека ищу, всю жизнь ищу – человека в другом человеке, в себе, в человечестве, вообще человека!» Возвышает и облагораживает, знаете ли. Авторское дилетантство никого не смущает: эта сфера за гранью невеликой читательской компетенции.
И, – перефразирую товарища Кобу, – других читателей у нас нет.
ЭПИЛОГ
По логике вещей, надо бы выстроить коду на антитезе золота и фольги, да все уже сказано. Давайте лучше о другом: о критериях литературного мастерства.
«Пиши так, чтобы быть востребованным и хорошо оплачиваемым автором, – вот и все. Если не получается – значит, ты не профессионал, а чемпионов подъезда по пинг-понгу не приглашают на Уимблдонский турнир», – огласил А.И. свое творческое кредо. Значит, дело в тиражах и гонорарах. Да уж. Хотите, сейчас назову профессионала, рядом с которым наш герой покажется робким аматером? Пожалуйста: Дарья Донцова. Общий тираж книг Иванова – около миллиона экземпляров. А у Донцовой в одном лишь 2013-м – 2 миллиона 831 тысяча.
Так все ли то золото, что блестит?
.
Кузьменков
Кузьменков Александр Александрович.
Получил филологическое образование в Нижнетагильском педагогическом институте. Был учителем, монтёром пути, рабочим чёрной и цветной металлургии. Позже работал журналистом в газетах Братска, также в разных качествах на местном телевидении. Печатался в журналах «Бельские просторы», «Волга», «День и ночь», «Новый берег», «Урал». Долгое время жил в Братске, где последней специальностью его была — «сторож». В 2012 году вернулся в родной Нижний Тагил. С июля 2014 года ведёт постоянную критическую рубрику в «Литературной газете».
.
Говоря об Иванове, принято вспоминать Данилкина: «золотовалютные резервы русской литературы…» При этом редко кто отваживается выговорить цитату до конца: «…отформатированные по голливудской матрице».
Я не большой любитель бинарных оппозиций, но тут намерен настаивать: или – или. И никаких «в одном флаконе». Ибо классическая логика подсказывает: два противоречащих друг другу суждения не могут быть оба истинными. Либо – драгметалл 750-й пробы, либо – рыжая фольга от «Juicy Fruit». Кстати, отечественная критика не первый год решает ту же самую дилемму. «Экспертная полемика бьется об один-единственный наболевший вопрос: проза Иванова – это большая-серьезная-настоящая литература или (хотя и очень высокого качества) чтиво?» – констатировала А. Сидякина.
«Время покажет, кто Гомер, а кто хрен с горы», – уверен виновник торжества. Категорически не согласен ждать: этак можно и не дождаться. Не взыщите, Алексей Викторович, разбираться будем, не отходя от кассы.
.
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА
.
«Маски так срослись с тобой, что уже составляют единое целое».
А. Иванов
.
Протеическая природа А.И. вряд ли нуждается в детальных доказательствах. Достаточно будет привести реестр его поклонников. Пермский самородок импонирует обитателям противоположных эстетических полюсов: Льву Данилкину и Сергею Белякову, Валерии Жаровой и Захару Прилепину, Дмитрию Володихину и Юлии Подлубновой…
Но: непременное условие поголовной симпатии есть безликость. И лишнее тому подтверждение – ивановская проза, всякий раз новая и всякий раз вторичная: автора там нет, есть лишь соавторы. «Географ» – Бел Кауфман в пересказе Венедикта Ерофеева, «Сердце Пармы» – Толкиен в пересказе Рытхэу, «Золото бунта» – Шишков в пересказе Генри Миллера, «Псоглавцы» – Стивен Кинг в пересказе Сенчина, «Комьюнити» – Камю в пересказе Пелевина, «Летоисчисление от Иоанна» – Алексей Константинович Толстой, пропетый Стасом Михайловым.
Несмотря на обилие переменных величин, есть у Иванова и константы. Вот о них и потолкуем.
.
УТОПЛЕННИК ОТВАРНОЙ С ГАРНИРОМ
.
«Жег глаголом, да назвали балаболом».
А. Иванов
.
В очередной раз повторю: едва ли не главный критерий писательской профпригодности – идиолекты. Нет у литератора иных инструментов, кроме слова, сами понимаете.
М. Кронгауз, прочитав два ивановских текста подряд, растерялся: «Ни одна лингвистическая экспертиза не показала бы, что это произведения одного автора… Нет ничего общего на уровне лексики». Сложно возражать маститому лингвисту, но вот вам святой истинный: есть. Милости прошу убедиться.
Оставим в покое ургаланов с хумляльтами и мерцоидов с фамильонами: от них уже мозоль на языке. Иванов, очищенный от варваризмов и неологизмов, вполне узнаваем по карамельным красивостям в духе гг. Бенедиктова и Марлинскаго. Приношу извинения за перебор с цитатами, да надо же показать товар лицом:
«Дьявольское, инфернальное небо было, как вспоротое брюхо, и зеленой электрической болью в нем горели звезды, как оборванные нервы» («Географ глобус пропил»).
«В алмазных и морозных небесных водах, веерами распустив хвосты и плавники, грозно и величественно, словно сквозь какие то стеклянные сферы, плыли огромные и прозрачные неевклидовы рыбы с яркими лунными глазами» («Ненастье»).
«Была сумасшедшая, яростно желанная, ненасытная, греховная и святая нагота жены, и буря ее разметанных волос, летящих рук и ног» («Сердце Пармы»).
«Греховная и святая» – какой шуфутинский оксюморон! Настоятельно рекомендую приурочить чтение к чаепитию: можно ощутимо сэкономить на сахаре. Впрочем, это далеко не худшие образцы стиля, поскольку Иванова то и дело заносит в беспричинные эротические коннотации:
«Земля словно бы ещё не решила, быть ей кручами или долами, лиственной или еловой. Она смущённо колебалась, как девушка-подросток в первый раз на диком пляже: остаться ей в платье или же раздеться, обнажая ещё недозрелые округлости грудей и бёдер» («Блуда и МУДО»).
«Ливень, обнажённый светом одинокого фонаря, закручивался вокруг фонарного столба, словно призрачная стриптизёрша» («Ненастье»).
И дождь нависает над землей, будто при соитии, и церковь прячется в палисадниках, как голая пляжница в кустах… Поневоле вспомнишь старинный анекдот про кляксы Роршаха: «Это на что похоже?» – «На сиськи, доктор». – «А это?» – «На попку». – «А это?» – «Доктор, да вы прямо маньяк какой-то!» С. Беляков, несмотря на стойкую симпатию к А.И., однажды не выдержал: «Дурновкусие, избыточность, вычурность… – давние спутники этого писателя».
По-моему, в реестре не хватает инкурабельной глухоты, – она то и дело дает о себе знать:
«За неубранным столом сидел князь Юрий… Он хмуро поигрывал бунчуком на рукояти сабли» («Сердце Пармы»). Экий ты затейник, княже! Бунчук вместо темляка! Рубиться-то не помешает?
«И блудили, терялись в урманах, и от голодухи падали» (Сердце Пармы»). Любопытно, с кем в урманах можно блудить? С медведицами – себе дороже… разве что с корягами? Весьма причудливая перверсия. Фрейд дорого дал бы за такого пациента.
«Тело стало непослушным, словно раздутым, вялым и горячим, будто у вареного утопленника» («Золото бунта»). Слов нет, изысканный деликатес – утопленник отварной с гарниром…
«Без ложной скромности заявлю, что умею писать так, как хочу, и пишу так, как мне нужно, а не так, как получается», – настаивал однажды Иванов. Но если неевклидова ихтиология, сабельный бунчук и вареный утопленник входили в авторские планы, то… От диагноза, однако, воздержусь: это прерогатива психиатров.
.
ЭТНОГРАФ ГОНДЫРА ПРОПИЛ
.
«Точность – вежливость свиней».
А. Иванов
.
У невзыскательного читателя Иванов слывет знатоком исторических тонкостей, диалектов, раскольничьих толков и вогульских мифов. Смею уверить: историко-этнографических реалий у него днем с огнем не сыскать – все более чем приблизительно, с большими допусками и посадками.
Теряюсь: с чего бы начать? – благо, поприще весьма широко. Для разминки сгодится ономастика. Скажем, есть в «Сердце Пармы» эпизодический персонаж – устюжанин Охрим. Ось дуже мені цікаво, чому він Охрім, а не Єфрем. Або ж в Устюзі відкрився філіал Запорізької Січі? Или вот одна из героинь «Золота…» – Неждана, дочь раскольника-беспоповца. Растолкуйте, с какого перепуга ревнитель древлего благочестия нарек девку поганым языческим именем?..
Впечатляет? Холоднокровней, Маня: show must go on.
«Сердце Пармы» поражает обилием открытий чудных. Греческая ламия в уральской тайге (?!) переквалифицировалась из людоедок в нимфоманки. Удмуртский гондыр – медведь, помощник домового-коркамурта, тоже сменил профессию и работает огнедышащим ящером. Вогульская кикимора Тан-варп эква бросила сучить нитки из сухожилий и освоила стипль-чез верхом на волке. Табельное оружие коми-пермяков – акинаки: да, скифы мы!..
Главная интрига «Золота…» – хулиганства раскольников-истяжельцев: те, якобы, подчиняли себе человека, вытягивая из него душу. А помогал супостатам в их черном деле злой вогульский шаман Шакула, – шибко худой человек, однако. Для справки: вогульские представления о душе напрочь не стыкуются с православным каноном. Манси наделяли человека несколькими душами. У каждой из них своя функция: душа ис хор идет за покойником в могилу, улэм ис прилетает к человеку на время сна, лили реинкарнирует и проч. Соответственно, с каждой из них связаны определенные обряды, не рассчитанные на христианскую, в единственном экземпляре, психею. Попробуйте заправить «КамАЗ» водой вместо солярки, – я посмотрю, далеко ли уедет.
Экзальтированные уральские филологи окрестили ивановскую прозу самодельным термином «геопоэтика». Насчет «поэтики» возражать не стану – понятие весьма относительное. Но от «гео» у Иванова уцелели одни топонимы.
«Летоисчисление от Иоанна» способно всерьез озадачить историка. Судите сами: государь Иван Васильевич читает Апокалипсис в синодальном переводе 1820 года. Московские зодчие сдали Опричный дворец по-стахановски, с двухлетним опережением графика. Государыня Марья Темрюковна бросает московским нищим медные деньги, чеканить которые начали лишь в 1654. Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?
Сделаем паузу, чтобы выслушать адвоката. Д. Володихин: «Допустим, где-то у Иванова имеется прямая и очевидная лажа… Иванов НЕ ОШИБАЕТСЯ, Иванов тянет читателя на иной уровень понимания… Иванов КОНЦЕНТРИРУЕТ ВАЖНЕЙШЕЕ, КОНЦЕНТРИРУЕТ ВЫСШИЕ СМЫСЛЫ, даже не философские, не политические, а именно мистические, небесные, нарочито пренебрегая ради столь мощного градуса концентрации правдой факта» (выделено автором – А.К.). Безупречная логика: замените медные копейки аутентичными серебряными, и – вы не поверите! – концентрация небесных смыслов накроется банным тазом.
По слухам, несколько лет назад А.И. собирался писать роман про Гражданскую войну на Урале. Проект, слава Богу, остался проектом. Живо представляю эту прелесть: генерала Каппеля в бронежилете и начдива Васильева с гранатометом. Во имя концентрации небесных смыслов, никак иначе…
.
ПАМЯТИ УИЛЬЯМА ОККАМА
.
«С ревом, воплями и грохотом ринулась толпа».
А. Иванов
.
«Все плохие писатели обожают эпос», – утверждал Хемингуэй. Добавлю: а российские – так и вдвойне. Ибо запрос на Большую Книгу (не путать с одноименной премией) у нас постоянно актуален. Прозаики, однако ж, привычно подменяют эпический масштаб количеством страниц и персонажей.
Читая ивановскую прозу, чувствуешь себя то ли пассажиром переполненного автобуса, то ли обитателем коммунальной квартиры. Сущности, вопреки Оккаму, множатся без всякой на то надобности, пихаются локтями и норовят ногу отдавить. В очередь, сукины дети, в очередь! Неприличными словами не выражаться!
«Автор не устает нанизывать сцены, из которых вообще никуда выхода нет… Вот появились суровые скудельники – детально, но не без скупого мужского лиризма поведали первому встречному о думах своих и чаяньях, и автор тут же закопал их в землю живьем… Вот появились былинные словене, отрапортовали, како веруют, и автор тут же их перерезал, чтобы не застили историческую панораму. Вот вышел к рампе, нервно одергивая бармы, великий князь Московский Иван Третий, пропел свою арию о перспективах собирания Руси… Больше мы этого человека, оторванного от дел и затянутого в сюжет ради массовости, не увидим», – писал Р. Шмараков про «Сердце Пармы».
«Ненастье» скроено по тем же лекалам. На 640 страницах романа Иванов ухитрился прописать 149 героев, не считая случайных и безымянных. Читателя всякий раз ждет долгое и нудное, как придворный церемониал, знакомство: вручение справок из военкомата, поликлиники, домоуправления и налоговой инспекции… и лишь затем, чтоб очередная эфемерида бесследно сгинула в нетях.
Броуновская толчея персонажей с головой выдает отсутствие идеи: ранжир возникает там, где есть мысль. Старое репортерское правило: идея текста тогда считается проработанной, когда укладывается в сложноподчиненное предложение с придаточным причины. Пример грубый, но показательный: Колобок погиб, потому что был самонадеян. Попробуйте проделать что-то подобное хоть с «Ненастьем», хоть с «Блудой», хоть с «Сердцем» – у меня не вышло, авось вам повезет. Автор пытается камуфлировать хроническое безмыслие велеречивыми и однообразными комментариями: «”Географ” – это экзистенциальная драма»; «”Ненастьем” я назвал экзистенциальную ловушку…»
А ведь и впрямь экзистенциальная драма, она же ловушка: фатальное неумение строить текст…
.
ТАЛАНТ И ПОКЛОННИКИ
.
«И враз на него равнялся
Каждый плохой человек».
А. Иванов
.
Прозаик с подобными профессиональными навыками заслуживает как минимум дисквалификации. Однако ж вот вам парадокс: вместо публичного шельмования – комплименты и аплодисменты.
Чтобы уяснить причины, начать придется издалека. В эстетической парадигме постмодерна искусством считается все, что таковым провозглашено. При этой вводной мастерство автора – дело десятое, на первый план выходит мастерство интерпретатора. Иванова, по слову А. Немзера, «пиарят истово и высокопарно» (пример см. выше).
Про рецензентов все понятно: им любить Иванова сам Бог велел, а еще издательство «Азбука-классика». Иное дело публика – она никем не ангажирована, кроме самой себя. И обожает А.И. вполне бескорыстно: загляните хоть в отзывы на livelib.ru. Разобраться в причинах читательской любви будет несколько сложнее. А потому опять-таки начнем издалека.
«Талант это не просто и не только умение что-то хорошо сделать», – заметил А. Белинков. И продолжил с иронической ухмылкой: «Талант это умение хорошо делать то, что требует общество (которое, как известно, всегда все знает)».
Если Иванов, по мнению публики, талантлив, – стало быть, именно такой прозаик необходим здесь и сейчас. Чтоб вы знали: здесь и сейчас никому нет дела до слащавых языковых вычур да историко-этнографических тонкостей. Недавний опрос ВЦИОМ показал: 33% респондентов полагают, что Солнце вращается вокруг Земли. Какая тут, к черту, этнография, нам бы худо-бедно Коперника вспомнить... На таком социокультурном фоне и Пелевин философ, и Прилепин стилист. А Иванов – так вообще наше все.
И ведь воистину все. И всем: «Сердце Пармы» – привет неоязычникам, «Летоисчисление от Иоанна» – поклон православным, «Комьюнити» – hi офисному планктону, «Ёбург» – респект, брателлы!
Хотя и консьюмеризм тут погоды не делает. Главное… ан нет, позволю себе еще одно лирическое отступление.
Правила поведения в интеллигентном доме таковы: вы можете спьяну перебить посуду, наблевать в углу и задрать хозяйке подол на глазах остолбеневшего мужа. Не забудьте лишь по окончании непотребств страдальчески заломить руки и с должным надрывом провозгласить: кто виноват?! Вам немедля отпустят все грехи, умоют и похмелиться дадут. Ну, ясен пень: не просто так болезный шары залил, а по высоким идейным соображениям. Тонкая душа. Свой человек: «чувства добрые он литрой пробуждал».
И это как раз наш случай. Иванову охотно прощают все, поскольку он в точности соответствует запросам целевой аудитории. Такого адвоката у образованщины, – прекраснодушной, невежественной и способной лишь на пьяное фразерство, – не было со времен Венички Ерофеева. Благодаря А.И., люмпен-интеллектуал вспомнил, что не просто ужрался в хлам, а концентрирует высшие, небесные смыслы: «Я человека ищу, всю жизнь ищу – человека в другом человеке, в себе, в человечестве, вообще человека!» Возвышает и облагораживает, знаете ли. Авторское дилетантство никого не смущает: эта сфера за гранью невеликой читательской компетенции.
И, – перефразирую товарища Кобу, – других читателей у нас нет.
.
ЭПИЛОГ
.
По логике вещей, надо бы выстроить коду на антитезе золота и фольги, да все уже сказано. Давайте лучше о другом: о критериях литературного мастерства.
«Пиши так, чтобы быть востребованным и хорошо оплачиваемым автором, – вот и все. Если не получается – значит, ты не профессионал, а чемпионов подъезда по пинг-понгу не приглашают на Уимблдонский турнир», – огласил А.И. свое творческое кредо. Значит, дело в тиражах и гонорарах. Да уж. Хотите, сейчас назову профессионала, рядом с которым наш герой покажется робким аматером? Пожалуйста: Дарья Донцова. Общий тираж книг Иванова – около миллиона экземпляров. А у Донцовой в одном лишь 2013-м – 2 миллиона 831 тысяча.
Так все ли то золото, что блестит?
Раздел

Комментарии

Дорогой Александр Кузьменков! Размазали Вы идиота-вурдалака по стенкам! С избытком! Так что стало за Вас мне боязно. Окаянный Алексуй Ифаноф в таких дозах, как Вы нам подаете, может быть смертелен даже закаленным критикам. Мне кажется, не надо быть критиком, чтобы читать Аликсуя, но надо быть психиатром. А те, кто восхищаются Аликсуем, просто страдают, согласно Вашему диагнозу, "инкурабельной глухотой". Только я переведу на всякий случай: неизлечимой.

Прочитал. Ловко, умно, доказательно. Но это всего лишь умелое фехтование бритвой Оккама с литературоподобным чучелом в виртуальном пространстве без идеологической поры. Это РФ может позволить себе обходиться без идеологии, но не литературная критика, тем более русская. У неё такая идеология, слава Пушкину и Белинскому, есть, но критики как-то стесняются ее, а вот щегольнуть каким нибудь американцем, это могём, лишь бы не вывалится из тренда. Пора бы заканчивать с этим безвремением. Кузьменков - умный и темпераментный критик, есть и ему подстать, но где новая русская критика классического уровня?

Еще со школы меня всегда радует фигура критика. Человек сам создать ничего не может, а рассуждает с умным видом. Книги Иванова для меня разные по уровню и востребованности, но вот что-то книг г-на Кузьменкова ни разу не встречал.

Боже, как быстро меняется наш двадцать первый век! На Иванова равняется нынешний имярек. Модной гламурной серостью оцифровав свой мозг, русский становится нерусью, а стать бы великим мог. Но Донцова тоже не образец российской литературы. Ей просто повезло, что она вовремя заняла пустовавшую нишу "иронического детектива". Сначала она подражала польской писательнице И. Хмелевской, а теперь подражает сама себе. После Хмелевской читать Донцову не интересно. Но для нашего поглупевшего за двадцать лет народа её писательский уровень вполне подходит. Я свою школьную подругу спросила, почему ей нравится Донцова, так она меня своим ответом шокировала. - Над её книгами думать не надо, - сказала она.

Боже, как быстро меняется наш двадцать первый век! На Иванова равняется нынешний имярек. Модной гламурной серостью оцифровав свой мозг, русский становится нерусью, а стать бы великим мог. Но Донцова тоже не образец российской литературы. Ей просто повезло, что она вовремя заняла пустовавшую нишу «иронического детектива». Сначала она подражала польской писательнице И. Хмелевской, а теперь подражает сама себе. После Хмелевской читать Донцову не интересно. Но для нашего поглупевшего за двадцать лет народа её писательский уровень вполне подходит. Я свою школьную подругу спросила, почему ей нравится Донцова, так она меня своим ответом шокировала. – Над её книгами думать не надо, – сказала она.

так их - молодого Иванова с помощью Иванова старого!

Есть одно обобщающее слово, которое пришло, когда читал эту статью Кузьменкова. Блестяще! Вот его и обращаю к Автору.

Как хочется писателю встретить "своего" критика, во всех смыслах полезного и умного. Здесь же мне показалось, что формат критика намного шире, глубже, талантливее самого писателя. Но в любом случае, писателю Иванову повезло с критиком, но вот вопрос - воспользуется ли он его советами, прислушается ли, поймет. скорее нет, будет дальше фальшиво блестеть. Еще надо обладать талантом иногда видеть себя и свое творчество со стороны. Знакомые рассуждения о критике - "сам создать ничего не может" - обывательщина. Так пишут те, кто не знает хлеба критика. Кто мешает - напиши лучше.

Сплошной, хорошо выдержанный гротеск и у писателя! и у критика!,-- этот удачно найденный , своего рода "унисон, ," и создаёт у читателя (лишённого как и самого КРИТИКА) всякой научной базы, впечатление " БЛЕСТЯЩЕГО"! Если внимательно присмотреться к предложенным примерам писателя, то он очень близок своим гротеском к знаменитому французскому средневековому роману, явно никому из здешней восторженной публики неизвестному -- " ГАРГАНТЮА И ПАТАНГРЮЭЛЬ" РАБЛЕ!

Уважаемая Лорина! Рабле изучают на первом курсе любого гуманитарного ВУЗа, именно поэтому "Гаргантюа и Пантагрюэль" известны всем и каждому. Как и работа Бахтина о Рабле. Что касается критики, то кроме науки, должна быть популярная критика, рассчитанная на обычного, рядового читателя. И вообще не надо путать филологию и лингвистику с критикой.

Не так просты - и писатель А.И., и критик А.К. Талантливы оба! И поэтому от сшибки летят такие ИСКРЫ. Очень точно подметила это уважаемая Лорина: "Сплошной, хорошо выдержанный гротеск и у писателя! и у критика!,– этот удачно найденный , своего рода «унисон, ». Тем интереснее - читателю, а "Камертону" - респект.

Сергею, если ты ленив,то так и скажи,а то ни разу, не читал... http://fanread.ru/book/9845366/ http://magazines.russ.ru/volga/2008/4/ss12.html

http://eknigi.info/news/a_kuzmenkov_gruppa_prodlennogo_dnja_sbornik_povestej_i_rasskazov/2012-11-09-66 Еще книгу А.К. можно скачать

Рецензия MUMBRILLO на книгу «Группа продленного дня. Сборник повестей и рассказов.» Мрак безумия и безысходности наступает, как грозовые облака, покрывая пеленой мыслей. Психиатрия, гиперреализм изумительны, в них видна суть, жестокая и прекрасная суть жизни. Не той обычной жизни, а изнанки, вывороченной на изнанку, для лучшего осмысления. Россия за столицами, вторая страна третьего мира - вот героиня Кузьменкова, заядлого патриота и гражданина. Психи, алкаши, морально неустойчивые обычные люди - герои мелкие, но великие в своей характеристике жизни, в том самом великом и ужасном психологизме, который нам подарил Федор Михалыч. Рассказы Кузьменкова читаются не легко, но и не трудно. Они быстро надоедают, а потом внезапно при втором прочтении вдохновляют тонкостью описаний, поддержанных натуралистичной речью русской глубинки. Енто вам не Камю какой-нибудь, енто самый что ни на есть русский Кузьменков. Свой родной, и от этого самый замечательный. Он такой больной и такой классный, обожаю его. И да, видимо русская литература наконец-то открылась мне. Дается то она не с первого раза, и даже не с третьего. Но до чего же хороша.

Один из тех, кто может начать предложение словами "И да, ...", расписался здесь в своей закоренелой русофобии, тыча нам в лицо своим Камю. Все вас поняли, всем вы надоели, неуважаемый аноним. Вас мы видим регулярно по телевизору.

Александр, благодарю за ВАШУ ПРОЗОРЛИВОСТЬ! Вы меня поняли! И, знаете, даже несколько примеров, предложенные Читателю в публикации, -- это супер интересный материал для имманентного анализа ...Увы я с планшетом на мин. водах...

Лорина, мне остаётся только пожелать Вам доброго здоровья и хорошего отдыха. Имманентный анализ подождёт!

Сергей написал, что "Еще со школы меня всегда радует фигура критика. Человек сам создать ничего не может, а рассуждает с умным видом. Книги Иванова для меня разные по уровню и востребованности, но вот что-то книг г-на Кузьменкова ни разу не встречал" Но ведь умный критик и не должен быть литератором, потому что увлечение собственными произведениями не позволит ему правильно оценивать работы своих "конкурентов"! Вдумчивый и понимающий критик - это счастье дя настоящего писателя, так как умеет видеть то, что писатель в своём увлечении творчеством, мог не заметить, не осознать. Ведь писатель создаёт свои произведения руководствуясь чем-то... Я честно говорю: не знаю, откуда берутся строки, когда садишься за комп (когда-то - за пишущую машинку :-) пишешь... Увлёкся писатель процессом, влюбился в героя и... что-то просмотрел, не заметил. И критик помогает увидеть промахи, просчёты и ОТКРЫТИЯ! НАСТОЯЩИЙ КРИТИК ИМЕННО В ЭТОМ... А то, что сейчас литература публикуемая в массовом масштабе, не выдерживает НАСТОЯЩЕЙ честной критик - не секрет.

Блестяще и аргументировано, как и всё у Александра Кузьменкова. Отличная, язвительная критика на превосходном русском языке. Давно ждала развенчания дутых кумиров в современной литературе, подделывающейся под русскую. Читаю статьи и рассказы А.Кузьменкова с большим душевным удовольствием. Таких критиков не бывает много. А жаль. Зато большой урожай премиалов-писателей, чьи "заслуги" окажутся, надеюсь, в поле зрения талантливейшего критика.

Кузьменков, батенька, но вы же сами ни уха ни рыла в диалектах. Нижнетагильский педагогический советской поры - "черная метка". "Блудили", "блукали" - не только в сладострастном смысле понимается. Блудить - уклоняться от верного пути (старослав.). Ну не знаете вы старой русской речи, зачем позоритесь? В статье о Прилепине написали: "дедушкО Личутин", - зачем звательный падеж употребили? Пишете о Крусанове и в качестве неудачных приводите превосходные тропы. Критиканствовать, конечно, проще. Опять же и денежка верная идёт и от "Литературки", и от "Урала".

Да, мне платят. И не только "ЛГ" с "Уралом". Не вижу в этом ничего зазорного. Опубликуйте и вы что-нибудь. Глядишь, и вам заплатят, и а-абличительный пыл пройдет, - он при скверном знании матчасти самоубийству подобен. Удачи!