Ползунки навырост

15 11 Александр КУЗЬМЕНКОВ - 03 ноября 2015 A A+
Александр Кузьменков
Ползунки навырост
Присмотритесь к барханам барахла на любом вещевом рынке – непременно обнаружите пижаму 52-го размера с дебильным розовым зайцем на пузе.  Дурновкусная тряпица наилучшим образом иллюстрирует категорический императив эпохи: насильственную инфантилизацию. По точному слову кинокритика Дениса Горелова, все, что происходит сейчас в культуре (добавлю: и в субкультурах), рассчитано на существ с ясельными мозгами: блокбастеры вроде «Ночного дозора», песенки из трех нот и двух слов, кавай и косплей, игрища толкиенистов и триумф гиперинфантильного унисекса… продолжать можете по своему усмотрению, ошибиться здесь трудно.
CUI PRODEST?
Эрик Берн, отец трансактного анализа, утверждал: всяк человек – един в трех лицах: «Родитель», «Взрослый» и «Ребенок». Приоритеты «Родителя» – доминирование и контроль, и руководствуется он принципом долженствования (обязан!). «Взрослому» свойственны прагматизм и рациональность, в основе его деятельности лежит принцип целесообразности (могу?). «Ребенок» движим любопытством и эмоциями и живет по принципу удовольствия (хочу!). В чем, спрашивается, прелесть вечного детства – дурашливого, импульсивного, безответственного?
По-моему, наивысшее достижение Древнего Рима – умение решать все мыслимые непонятки единственной фразой: cui prodest? – кому выгодно? Искусственная задержка в развитии выгодна многим, если не всем. Пик человеческой суггестивности приходится на возраст от четырех до шести; стало быть, «Ребенок» – идеальный потребитель всяческих суррогатов, от пищевых до культурных (а производить их много дешевле, чем полноценный продукт). Скажу больше: детство – возраст хронического бесправия. Американские социологи Р. Эпштейн и Д. Дюма выяснили, что ребенок в своей повседневной жизни терпит ограничения в два раза большие, чем солдат или заключенный. А наши социологини Е. Ярская-Смирнова, Г. Карпова и М. Ворона развили тему до логического конца и пришли к унылым умозаключениям: «Правительству выгодна инфантилизация людей, отказавшихся от значительных “взрослых” идеологических баталий». Читай: отказавшихся от права распоряжаться собственной жизнью.
И тут впору вспомнить Достоевского: «Докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого».
Литература, знамо, не в авангарде процесса, потому как вообще на обочине. Однако и за ней наблюдать весьма поучительно. Сознаюсь, не смог разобраться: то ли словесность идет на поводу у публики, то ли опускает читателя до своего уровня. Скорее всего, тут имеет быть взаимозависимость, вполне по Норберту Элиасу. Да что гадать на кофейной гуще? – результат не в пример важнее: налицо если не весь симптомокомплекс инфантилизма, то большинство его признаков.
ПАМЯТЪ И РОСКОШѢ
Начну издалека: в Сибири я жил по соседству с ювелирным магазином под названием «Роскошѣ». Именно так, через «ять» – не по Кириллу с Мефодием, а по былинам сего времени. Списать ситуацию на провинциальную сиволапость не получится. Каменные литеры на восстановленном Романовском обелиске в Александровском саду гласили: «В памятъ». Именно так, через «ер». Сейчас, если не ошибаюсь, «еру» учинили обрезание. Но поганый привкус гламурного новодела остался: сапоги всмятку, как говаривали в Россiйской Имперiи, нежно любимой отечественными мастерами культуры.
Суть важный вопрос: чем, кроме анатомии и физиологии, взрослая особь homo sapiens отличается от ребенка? Да опытом, больше ничем. Анналы этого опыта – история, в особенности русская: она не линейна, но циклична, а потому куда как богата аналогиями. Разрушение исторической памяти – едва ли не главное условие перманентного детства. О чем предупреждал непопулярный ныне Чаадаев:
«Что такое жизнь человека, говорит Цицерон, если память о прошлых событиях не связывает настоящего с прошедшим! Мы же, придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию…»
В современной исторической прозе истории не больше, чем медицины в сериале «Интерны». Пять лет назад притчей во языцех стал «Цветочный крест»: оказывается, при государе Алексее Михайловиче на Руси ели картошку, лихо оперировали словами «клиентура», «атмосфера» и «зарплата» и расплачивались кунами, вышедшими из обращения в начале XV века. Больше всего меня впечатлил портрет героини о двух правых руках: «Она стала, тихо опустив десницы…» Зря Аверченко потешался над «высокой грудью в кокошнике», а Ардов над «полным кафтаном пенистого каравая»: нынче за подобные пассажи «Букера» жалуют.
Колядину можно было бы признать курьезом и благополучно забыть, кабы злокачественная амнезия не стала всеобщим диагнозом. М. Степнова, скажем, уверена, что в 1918 году рейхсвер стоял на подступах к Москве («Женщины Лазаря»). Б. Акунин подарил немцам 1380 года технологию пушечного литья («Бох и Шельма»), хотя дальше кузнечной сварки тогдашняя металлургия не продвинулась. И так далее, вплоть до одного из нынешних опять же букеровских номинантов Д. Казакова… впрочем, первоисточник красноречивее пересказа:
«По полю маршировали знаменосцы с черными флагами, красиво перестраивались, одну за другой создавая фигуры… и не только фигуры!.. Вот они встали так, что получились громадные цифры: один, два, четыре, ноль.
– Слава нашим предкам, разбившим захватчиков на льду Чудского озера! – воскликнул Огневский, и Олег сообразил, что им показали дату славной победы» («Черное знамя»).
Слава Дмитрию Казакову, что побил псов-рыцарей на два года раньше Александра Невского! Исполать тебе, добрый молодец – да и не только тебе.
Предками данная мудрость народная уцелела разве что в государственном гимне РФ. Пришел на ум Пушкин: «Калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим». Калмыков Александр Сергеевич уязвил совершенно незаслуженно. Ю. Сенкевич как-то рассказывал, что любой друг степей знает, к какому субэтносу принадлежит, – к бузавам, торгоутам или дербетам; более того, – наизусть помнит свою родословную до десятого колена. В отличие от нас (эпитеты к местоимению см. в пушкинской цитате).
СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ ИЗРЯДНОГО ВОЗРАСТА
Лет сорок назад по телевизору академик Капица со товарищи увлеченно толковали про реактор и любимый лунный трактор, а в киосках «Союзпечати» лежали журналы «Техника – молодежи» и «Знание – сила». Иные времена, иные нравы: в прайм-тайме у нас экстрасенсы да задорновская этимология для олигофренов, а «Роспечать» продает газету «Тайная власть». Я не в силах назвать весь комплекс причин, по которым позитивное знание было девальвировано. Но одна мне доподлинно известна: просвещение, учил Кант, есть выход человека из состояния несовершеннолетия.
Современная российская проза пишется в расчете на второгодников.
«Легкая голова» Славниковой: протагонист обладает свойством травмировать гравитационное поле Земли, что является причиной всех мыслимых бед, от экономических кризисов до терроризма. Право, не ведаю, как гравитация связана с хулиганствами «Аль-Каиды». Знаю другое: планете с травмированным гравитационным полем не до террористов и экономики, – дай Бог справиться с кислородным голоданием…
Трилогия «Метро» Глуховского: в условиях ядерного постапокалипсиса расплодилась чертова уйма монстров – от птеродактилей (должно, воробьи мутировали, больше некому) до чернокожих гуманоидов, наделенных телепатическими способностями. И это, прошу заметить, за два десятка лет. Дарвин нервно курит.
Впрочем, не он один. Благо, сочинителей наших постоянно вдохновляет гений, – тот самый, парадоксов друг. А потому открытий чудных в нашей литературе хватит на добрый десяток Нобелевских премий. Абузяров изловил неизвестного орнитологам зеленого какаду и вырастил дубы и клены за Полярным кругом («Мутабор»). Шаргунов утверждает, что у человека как минимум две аорты («Птичий грипп»), а Беседин обнаружил аорту в мозгу («Книга греха»). Ганиева выяснила, что скуловая кость подвижна («Жених и невеста»), а Степнова – что женская грудь состоит из мышечной ткани («Хирург»). Всех превзошел Лимонов, что воскресил Достоевского и заставил его произнести Пушкинскую речь в 1887 году («Священные монстры»).
На этом фоне разговоры о гравитации как минимум наивны, не правда ли?
СТРАШНО, АЖ ЖУТЬ!
Уместен будет еще один теоретический экскурс: «Инфантильность представляется той психической базой, из которой вырастают фобии, – заметил психоаналитик В. Ивашов. – Сталкиваясь с фобией, мы всегда имеем дело с инфантильной психикой». Думаю, однако, что фобийность – не только следствие инфантилизма, но во многом и его причина. Запуганный человек по-детски беспомощен. К. Хорни утверждала: чем более беспомощно дитя, тем менее оно способно к сопротивлению в своих чувствах и действиях.
Оставим в покое черные фантасмагории Мортиса и Старобинец:  horror в России – жанр чисто развлекательный. Страхи отечественного разлива вполне рациональны и будничны. Любая антиутопия последних лет представляет собой каталог обывательских фобий, растиражированных СМИ: тоталитарная власть (В. Сорокин «День опричника», П. Крусанов «Укус ангела»), фашизм (Д. Казаков «Черное знамя»), распад страны (Фигль-Мигль «Щастье», «Волки и медведи», В. Сорокин «Теллурия»), исламская экспансия (Е. Чудинова «Мечеть Парижской богоматери»). Добавьте к антиутопиям постоянный страх перед мировой закулисой (А. Иличевский «Орфики») и ее российскими наймитами (А. Проханов «Время золотое»), – и картина будет полной.
КУЛЬТУРА Ж...Ы
В оправдание перед Роскомнадзором спешу уверить: автор термина в подзаголовке не я, а испанский журналист Висенте Верду: «Интерес к мертвецам, привлекательность различного дерьма, – одним словом, “культура ж..ы” – все это принадлежит миру детей».
Теоретизировать на предмет детской тяги к экскрементам не стану: желающие могут самостоятельно ознакомиться с темой у Фрейда и Абрахама. Кроме того, практический аспект не в пример любопытнее.
Первопроходцем запретной зоны, если помните, стал В. Сорокин:
«Небольшая кучка кала лежала в траве, маслянисто поблескивая. Соколов приблизил к ней свое лицо. От кала сильно пахло. Он взял одну из слипшихся колбасок. Она была теплой и мягкой. Он поцеловал ее и стал быстро есть, жадно откусывая, мажа губы и пальцы» («Сергей Андреевич»).
Писано это было на закате развитого социализма, а потому худо-бедно могло сойти за соц-арт, тем паче советский ученик подъедал за советским учителем. Эпигоны сделали тему самоценной, освободив ее от политического, а равно и любого другого подтекста:
«Старуха ковыляет к алтарю, ложится и раздвигает ноги... Последним подходит Арнольд. В его руках алюминиевый таз… Старуха напрягается, и из её промежности в таз фонтаном бьёт урина. После она наполняет его блевотой. Падает на пол и куда-то уползает. Арнольд ставит на алтарь таз. Каждый подходит и лакает из него, будто собака» (П. Беседин «Книга Греха»).
«Я любил подтираться и нюхать свое дерьмо» (А. Филиппенко «Замыслы»).
«Настойка была крепкой, вонючей и горькой. Никитин поморщился, но выпил.
– На чем это она? – прохрипел он, чувствуя, как жидкость благодатным теплом разливается по венам.
– На говне коровьем, – спокойно ответил Тимофей, забирая стакан у оператора» (В. Бенигсен «Чакра Фролова»).
Когда-то читатель с изменившимся лицом бежал к пруду, да ко всему-то подлец человек привыкает. Публика даже вошла во вкус – судить об этом можно по автобиографической трилогии Аствацатурова, где все зиждется на фундаменте из фекалий, – от идиолектов («толстож..ить», «полупопие», «Акакий Акакиевич, Описий Описиевич») до сюжетных коллизий (морской свин навалил на стол кучу, мужик утонул спьяну в дачном сортире). Любой мало-мальски сведущий психиатр диагностировал бы здесь копролалию, но рецензенты с психиатрией знакомы слабо. Аставацатуров собрал уйму восторженных откликов в прессе. Более того, правительство Москвы объявило первую часть трилогии («Люди в голом») образцово-показательной литературой и рекомендовало ее к прочтению. Любимая фантазия Сорокина невзначай реализовалась, пусть и в аллегорическом виде.
МАРКИЗ ДЕТ-САД
Связь инфантильной анальной эротики и садизма давным-давно изучена и дотошно описана, потому за теоретическими обоснованиями милости прошу к Фромму. Кстати, ему же принадлежит и любопытная социологическая версия: бесправие всегда компенсируется жестокостью, – римский плебс, к примеру, обожал гладиаторские бои. А статус вечного недоросля тождествен поражению в правах, речь об этом уже шла…
Обычно пародия – вторичный жанр. Но у советских собственная гордость. Трансгрессия в наших широтах возникла именно в пародийном изводе: «Два мясника на кровавой фанерке / Делали вилкой аборт пионерке…» – однако со временем донельзя посерьезнела, сподобилась переплетов 7БЦ и литературных премий.
Начать проще всего с красноречивой статистики. М. Елизаров «Кубики»: убийств – 14, тяжких телесных повреждений – 2, драк – 4, самоубийств – 2, изнасилований – 5. Ю. Буйда «Львы и лилии»: убийств – 57, тяжких телесных повреждений – 7, изнасилований – 6. П. Беседин «Книга Греха»: на 272 страницах слово «кровь» повторяется 153 раза. Да уж. Хотел сказать, что грань между беллетристикой и полицейской сводкой исчезает, ан нет. Опер, в отличие от прозаика, не станет сладострастно причмокивать над расчлененкой:
«Евгеша взяла топор и зарубила Годзиллу, бешено вопя от ярости и топая босыми ножищами, рубила его топором и рубила, хрипя и рыча, как зверюга несытая, мотая кудлатой башкой и не обращая внимания на кровь, которая пятнала ее кожу» (Ю. Буйда «Мерзавр»).
Литературные дяди азартно играют в гестапо, – а еще в инквизицию, опричинину, сигуранцу и красных кхмеров:
«Старшему ефрейтору Венцелю топором отрубили обе ступни и под угрозой смерти заставили бежать… У другого убитого рядового (имя неизвестно) ножом отрезали гениталии, которые, предварительно изваляв в конском навозе, вручили рядовому Дорицу, требуя от того съесть это. Дорица вырвало, едва он попытался откусить кусок, в связи с чем он был немедленно зарублен топором и брошен на съедение свиньям. Рядовому Швеберу спустили штаны и привязали к мотоциклу. После чего вставили ему в задний проход выхлопную трубу и завели мотор. Когда же он потерял сознание от ожогов и боли, его тело облили бензином и подожгли» (В. Бенигсен «Чакра Фролова»).
Как хотите, господа, но Пушкин – воистину наше все:
«– Пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних… То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
– Таких романов нынче нет».
ЧТО НАША ЖИЗНЬ? ИГРА!
Горький посылал всякого литературного рекрута в люди – за материалом. Нынче хождение в народ – архаика и вообще не комильфо: источником вдохновения все чаще служат компьютерные бродилки и стрелялки. Резоны просты и понятны: чем популярнее игра, тем шире читательская аудитория.
Сюжеты компьютерных игр давным-давно прописались в фантастике. Лукьяненко цитировал Doom, пересказывал Master of Orion и Starquake; Глуховский вырос из Fallout, яко из гоголевской шинели. Впрочем, фантастика, по отечественным меркам – жанр маргинальный. Однако и живой классик Пелевин не первый год пасется на тех же виртуальных лугах. «Принц Госплана» был написан по мотивам Prince of Persia, затем были «t» – подражание квесту и «S.N.U.F.F», скроенный по лекалам стратегий, а треть прошлогодних «Цукербринов» заняла новеллизация Angry Birds.
Несмотря на разножанровость, у литературных квестов и шутеров есть одно общее свойство. Если верить лингвистическому анализу сайта fantlab.ru, количество знаков в предложении здесь заметно ниже среднего показателя 82. Итак: В. Пелевин «Принц Госплана» – 77 знаков; Д. Глуховский «Метро-2034» – 65, С. Лукьяненко «Конкуренты» – 45 и «Лабиринт отражений» – 43. Новеллизация закономерно тяготеет к стилистике букваря: ма-ма мы-ла ра-му, у Шу-ры ша-ры. Полный и безоговорочный… э-э… в общем, гамовер.
КОРЯВЫМИ, НЕМЫТЫМИ РЕЧАМИ…
Стиль – это человек, заявил Бюффон, подразумевая индивидуальность. Однако у российских прозаиков стиль один на всех – алекситимия, то бишь детская неспособность найти вербальный эквивалент своим мыслям и чувствам. Фраза Кронгауза «русский язык на грани нервного срыва» закономерно вошла в поговорку, ибо большинству наших компатриотов для полноценной коммуникации достаточно обсценной лексики и загадочного глагола «этовать» с различными приставками. Однако живой великорусский наших литераторов чаще всего за гранью нервного срыва. Несколько примеров навскидку:
А. Терехов, лауреат «Большой книги» и «Нацбеста»: «Убедительно сгораемая жизнь», «девушка не выглядела запоминающе красивой», «мелкоживотные когти», «возненавиденного всеми», «страдающе за префекта».
М. Елизаров, лауреат «Русского Букера» и «НОСа»: «Мачете импортного производства», «дидактическая кишка», «оскаленные звуки», «коряжистые ветви».
И. Поволоцкая, лауреат премии Белкина: «Монументальное чело с мрачным лбом», «прибулавченная букашка», «болотистая трясина».
И. Абузяров, лауреат премии Катаева: «Насладившись заключенными в янтарь богатством природы».
М. Степнова, лауреат «Большой книги»: «Сизокрылые вежды».
Р. Сенчин, лауреат премии правительства РФ: «Мария пальцев поморозила».
Сам собой возникает тургеневский вопрос: если сливки таковы, то что же молоко? Да ровно того же сорта, ничуть не хуже:
П. Беседин: «Тошнит портянками», «с лицом Матросова на амбразуру говорит», «забродившая компостерная яма».
Л. Ким: «Двусторонняя трясина», «многоразовая динамитная шашка».
В. Непогодин: «Я налег на фуршетную выпивку и быстро раздобрел», «усмирительная рубашка», «никто ничего не умалчивает».
Выражаясь языком наших фигурантов, написано это коряжисто, а читается весьма страдающе. Моя твоя понимай нету, как говаривал еще один великий стилист Дерсу Узала. Однако критики (Берн отвел бы им роль «Взрослых») не только понимают, но и приветствуют. «Проза Абузярова исполнена ювелирно» (В. Авченко); «следует отдать должное Платону Беседину – писать он умеет» (В. Толстов) и так далее. Весьма надеюсь, что комплименты были оплачены издателями – это хоть как-то реабилитирует сервильных рецензентов.
Ю. Вяземский как-то сказал: «Через двести лет от русских ничего не останется, кроме языка». Его б устами да мед пить.
КАК МОЛОДЫ МЫ СТАЛИ!
Стасов, говорят, был однажды у знакомых. Хозяйское годовалое чадушко ползало по полу в задранной рубашонке, а родители и гости дружно умилялись. «Ладно, – скептически заметил критик, – а вот ежели бы мы все так с задранными рубахами забегали?» Бегаем, господа, и премного этим довольны…
Но взрослеть рано или поздно придется. Либо мы сами осознаем эту необходимость, либо нас перевоспитают приверженцы традиционных ценностей. Правда, в последнем случае судьба русской словесности незавидна. Ибо сказал халиф Умар ибн Хаттаб: «Если в этих книгах написано то же, что и в Коране, они не нужны. А если они противоречат Корану, они тем более не нужны».
Спокойной ночи, малыши.
Присмотритесь к барханам барахла на любом вещевом рынке – непременно обнаружите пижаму 52-го размера с дебильным розовым зайцем на пузе.  Дурновкусная тряпица наилучшим образом иллюстрирует категорический императив эпохи: насильственную инфантилизацию. По точному слову кинокритика Дениса Горелова, все, что происходит сейчас в культуре (добавлю: и в субкультурах), рассчитано на существ с ясельными мозгами: блокбастеры вроде «Ночного дозора», песенки из трех нот и двух слов, кавай и косплей, игрища толкиенистов и триумф гиперинфантильного унисекса… продолжать можете по своему усмотрению, ошибиться здесь трудно.
.
CUI PRODEST?
.
Эрик Берн, отец трансактного анализа, утверждал: всяк человек – един в трех лицах: «Родитель», «Взрослый» и «Ребенок». Приоритеты «Родителя» – доминирование и контроль, и руководствуется он принципом долженствования (обязан!). «Взрослому» свойственны прагматизм и рациональность, в основе его деятельности лежит принцип целесообразности (могу?). «Ребенок» движим любопытством и эмоциями и живет по принципу удовольствия (хочу!). В чем, спрашивается, прелесть вечного детства – дурашливого, импульсивного, безответственного?
По-моему, наивысшее достижение Древнего Рима – умение решать все мыслимые непонятки единственной фразой: cui prodest? – кому выгодно? Искусственная задержка в развитии выгодна многим, если не всем. Пик человеческой суггестивности приходится на возраст от четырех до шести; стало быть, «Ребенок» – идеальный потребитель всяческих суррогатов, от пищевых до культурных (а производить их много дешевле, чем полноценный продукт). Скажу больше: детство – возраст хронического бесправия. Американские социологи Р. Эпштейн и Д. Дюма выяснили, что ребенок в своей повседневной жизни терпит ограничения в два раза большие, чем солдат или заключенный. А наши социологини Е. Ярская-Смирнова, Г. Карпова и М. Ворона развили тему до логического конца и пришли к унылым умозаключениям: «Правительству выгодна инфантилизация людей, отказавшихся от значительных “взрослых” идеологических баталий». Читай: отказавшихся от права распоряжаться собственной жизнью.
И тут впору вспомнить Достоевского: «Докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого».
Литература, знамо, не в авангарде процесса, потому как вообще на обочине. Однако и за ней наблюдать весьма поучительно. Сознаюсь, не смог разобраться: то ли словесность идет на поводу у публики, то ли опускает читателя до своего уровня. Скорее всего, тут имеет быть взаимозависимость, вполне по Норберту Элиасу. Да что гадать на кофейной гуще? – результат не в пример важнее: налицо если не весь симптомокомплекс инфантилизма, то большинство его признаков.
.
ПАМЯТЪ И РОСКОШѢ
.
Начну издалека: в Сибири я жил по соседству с ювелирным магазином под названием «Роскошѣ». Именно так, через «ять» – не по Кириллу с Мефодием, а по былинам сего времени. Списать ситуацию на провинциальную сиволапость не получится. Каменные литеры на восстановленном Романовском обелиске в Александровском саду гласили: «В памятъ». Именно так, через «ер». Сейчас, если не ошибаюсь, «еру» учинили обрезание. Но поганый привкус гламурного новодела остался: сапоги всмятку, как говаривали в Россiйской Имперiи, нежно любимой отечественными мастерами культуры.
Суть важный вопрос: чем, кроме анатомии и физиологии, взрослая особь homo sapiens отличается от ребенка? Да опытом, больше ничем. Анналы этого опыта – история, в особенности русская: она не линейна, но циклична, а потому куда как богата аналогиями. Разрушение исторической памяти – едва ли не главное условие перманентного детства. О чем предупреждал непопулярный ныне Чаадаев:
«Что такое жизнь человека, говорит Цицерон, если память о прошлых событиях не связывает настоящего с прошедшим! Мы же, придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию…»
В современной исторической прозе истории не больше, чем медицины в сериале «Интерны». Пять лет назад притчей во языцех стал «Цветочный крест»: оказывается, при государе Алексее Михайловиче на Руси ели картошку, лихо оперировали словами «клиентура», «атмосфера» и «зарплата» и расплачивались кунами, вышедшими из обращения в начале XV века. Больше всего меня впечатлил портрет героини о двух правых руках: «Она стала, тихо опустив десницы…» Зря Аверченко потешался над «высокой грудью в кокошнике», а Ардов над «полным кафтаном пенистого каравая»: нынче за подобные пассажи «Букера» жалуют.
Колядину можно было бы признать курьезом и благополучно забыть, кабы злокачественная амнезия не стала всеобщим диагнозом. М. Степнова, скажем, уверена, что в 1918 году рейхсвер стоял на подступах к Москве («Женщины Лазаря»). Б. Акунин подарил немцам 1380 года технологию пушечного литья («Бох и Шельма»), хотя дальше кузнечной сварки тогдашняя металлургия не продвинулась. И так далее, вплоть до одного из нынешних опять же букеровских номинантов Д. Казакова… впрочем, первоисточник красноречивее пересказа:
«По полю маршировали знаменосцы с черными флагами, красиво перестраивались, одну за другой создавая фигуры… и не только фигуры!.. Вот они встали так, что получились громадные цифры: один, два, четыре, ноль.
– Слава нашим предкам, разбившим захватчиков на льду Чудского озера! – воскликнул Огневский, и Олег сообразил, что им показали дату славной победы» («Черное знамя»).
Слава Дмитрию Казакову, что побил псов-рыцарей на два года раньше Александра Невского! Исполать тебе, добрый молодец – да и не только тебе.
Предками данная мудрость народная уцелела разве что в государственном гимне РФ. Пришел на ум Пушкин: «Калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим». Калмыков Александр Сергеевич уязвил совершенно незаслуженно. Ю. Сенкевич как-то рассказывал, что любой друг степей знает, к какому субэтносу принадлежит, – к бузавам, торгоутам или дербетам; более того, – наизусть помнит свою родословную до десятого колена. В отличие от нас (эпитеты к местоимению см. в пушкинской цитате).
.
СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ ИЗРЯДНОГО ВОЗРАСТА
.
Лет сорок назад по телевизору академик Капица со товарищи увлеченно толковали про реактор и любимый лунный трактор, а в киосках «Союзпечати» лежали журналы «Техника – молодежи» и «Знание – сила». Иные времена, иные нравы: в прайм-тайме у нас экстрасенсы да задорновская этимология для олигофренов, а «Роспечать» продает газету «Тайная власть». Я не в силах назвать весь комплекс причин, по которым позитивное знание было девальвировано. Но одна мне доподлинно известна: просвещение, учил Кант, есть выход человека из состояния несовершеннолетия.
Современная российская проза пишется в расчете на второгодников.
«Легкая голова» Славниковой: протагонист обладает свойством травмировать гравитационное поле Земли, что является причиной всех мыслимых бед, от экономических кризисов до терроризма. Право, не ведаю, как гравитация связана с хулиганствами «Аль-Каиды». Знаю другое: планете с травмированным гравитационным полем не до террористов и экономики, – дай Бог справиться с кислородным голоданием…
Трилогия «Метро» Глуховского: в условиях ядерного постапокалипсиса расплодилась чертова уйма монстров – от птеродактилей (должно, воробьи мутировали, больше некому) до чернокожих гуманоидов, наделенных телепатическими способностями. И это, прошу заметить, за два десятка лет. Дарвин нервно курит.
Впрочем, не он один. Благо, сочинителей наших постоянно вдохновляет гений, – тот самый, парадоксов друг. А потому открытий чудных в нашей литературе хватит на добрый десяток Нобелевских премий. Абузяров изловил неизвестного орнитологам зеленого какаду и вырастил дубы и клены за Полярным кругом («Мутабор»). Шаргунов утверждает, что у человека как минимум две аорты («Птичий грипп»), а Беседин обнаружил аорту в мозгу («Книга греха»). Ганиева выяснила, что скуловая кость подвижна («Жених и невеста»), а Степнова – что женская грудь состоит из мышечной ткани («Хирург»). Всех превзошел Лимонов, что воскресил Достоевского и заставил его произнести Пушкинскую речь в 1887 году («Священные монстры»).
На этом фоне разговоры о гравитации как минимум наивны, не правда ли?
.
СТРАШНО, АЖ ЖУТЬ!
.
Уместен будет еще один теоретический экскурс: «Инфантильность представляется той психической базой, из которой вырастают фобии, – заметил психоаналитик В. Ивашов. – Сталкиваясь с фобией, мы всегда имеем дело с инфантильной психикой». Думаю, однако, что фобийность – не только следствие инфантилизма, но во многом и его причина. Запуганный человек по-детски беспомощен. К. Хорни утверждала: чем более беспомощно дитя, тем менее оно способно к сопротивлению в своих чувствах и действиях.
Оставим в покое черные фантасмагории Мортиса и Старобинец:  horror в России – жанр чисто развлекательный. Страхи отечественного разлива вполне рациональны и будничны. Любая антиутопия последних лет представляет собой каталог обывательских фобий, растиражированных СМИ: тоталитарная власть (В. Сорокин «День опричника», П. Крусанов «Укус ангела»), фашизм (Д. Казаков «Черное знамя»), распад страны (Фигль-Мигль «Щастье», «Волки и медведи», В. Сорокин «Теллурия»), исламская экспансия (Е. Чудинова «Мечеть Парижской богоматери»). Добавьте к антиутопиям постоянный страх перед мировой закулисой (А. Иличевский «Орфики») и ее российскими наймитами (А. Проханов «Время золотое»), – и картина будет полной.
.
КУЛЬТУРА Ж...Ы
.
В оправдание перед Роскомнадзором спешу уверить: автор термина в подзаголовке не я, а испанский журналист Висенте Верду: «Интерес к мертвецам, привлекательность различного дерьма, – одним словом, “культура ж..ы” – все это принадлежит миру детей».
Теоретизировать на предмет детской тяги к экскрементам не стану: желающие могут самостоятельно ознакомиться с темой у Фрейда и Абрахама. Кроме того, практический аспект не в пример любопытнее.
Первопроходцем запретной зоны, если помните, стал В. Сорокин:
«Небольшая кучка кала лежала в траве, маслянисто поблескивая. Соколов приблизил к ней свое лицо. От кала сильно пахло. Он взял одну из слипшихся колбасок. Она была теплой и мягкой. Он поцеловал ее и стал быстро есть, жадно откусывая, мажа губы и пальцы» («Сергей Андреевич»).
Писано это было на закате развитого социализма, а потому худо-бедно могло сойти за соц-арт, тем паче советский ученик подъедал за советским учителем. Эпигоны сделали тему самоценной, освободив ее от политического, а равно и любого другого подтекста:
«Старуха ковыляет к алтарю, ложится и раздвигает ноги... Последним подходит Арнольд. В его руках алюминиевый таз… Старуха напрягается, и из её промежности в таз фонтаном бьёт урина. После она наполняет его блевотой. Падает на пол и куда-то уползает. Арнольд ставит на алтарь таз. Каждый подходит и лакает из него, будто собака» (П. Беседин «Книга Греха»).
«Я любил подтираться и нюхать свое дерьмо» (А. Филиппенко «Замыслы»).
«Настойка была крепкой, вонючей и горькой. Никитин поморщился, но выпил.
– На чем это она? – прохрипел он, чувствуя, как жидкость благодатным теплом разливается по венам.
– На говне коровьем, – спокойно ответил Тимофей, забирая стакан у оператора» (В. Бенигсен «Чакра Фролова»).
Когда-то читатель с изменившимся лицом бежал к пруду, да ко всему-то подлец человек привыкает. Публика даже вошла во вкус – судить об этом можно по автобиографической трилогии Аствацатурова, где все зиждется на фундаменте из фекалий, – от идиолектов («толстож..ить», «полупопие», «Акакий Акакиевич, Описий Описиевич») до сюжетных коллизий (морской свин навалил на стол кучу, мужик утонул спьяну в дачном сортире). Любой мало-мальски сведущий психиатр диагностировал бы здесь копролалию, но рецензенты с психиатрией знакомы слабо. Аставацатуров собрал уйму восторженных откликов в прессе. Более того, правительство Москвы объявило первую часть трилогии («Люди в голом») образцово-показательной литературой и рекомендовало ее к прочтению. Любимая фантазия Сорокина невзначай реализовалась, пусть и в аллегорическом виде.
.
МАРКИЗ ДЕТ-САД
.
Связь инфантильной анальной эротики и садизма давным-давно изучена и дотошно описана, потому за теоретическими обоснованиями милости прошу к Фромму. Кстати, ему же принадлежит и любопытная социологическая версия: бесправие всегда компенсируется жестокостью, – римский плебс, к примеру, обожал гладиаторские бои. А статус вечного недоросля тождествен поражению в правах, речь об этом уже шла…
Обычно пародия – вторичный жанр. Но у советских собственная гордость. Трансгрессия в наших широтах возникла именно в пародийном изводе: «Два мясника на кровавой фанерке / Делали вилкой аборт пионерке…» – однако со временем донельзя посерьезнела, сподобилась переплетов 7БЦ и литературных премий.
Начать проще всего с красноречивой статистики. М. Елизаров «Кубики»: убийств – 14, тяжких телесных повреждений – 2, драк – 4, самоубийств – 2, изнасилований – 5. Ю. Буйда «Львы и лилии»: убийств – 57, тяжких телесных повреждений – 7, изнасилований – 6. П. Беседин «Книга Греха»: на 272 страницах слово «кровь» повторяется 153 раза. Да уж. Хотел сказать, что грань между беллетристикой и полицейской сводкой исчезает, ан нет. Опер, в отличие от прозаика, не станет сладострастно причмокивать над расчлененкой:
«Евгеша взяла топор и зарубила Годзиллу, бешено вопя от ярости и топая босыми ножищами, рубила его топором и рубила, хрипя и рыча, как зверюга несытая, мотая кудлатой башкой и не обращая внимания на кровь, которая пятнала ее кожу» (Ю. Буйда «Мерзавр»).
Литературные дяди азартно играют в гестапо, – а еще в инквизицию, опричинину, сигуранцу и красных кхмеров:
«Старшему ефрейтору Венцелю топором отрубили обе ступни и под угрозой смерти заставили бежать… У другого убитого рядового (имя неизвестно) ножом отрезали гениталии, которые, предварительно изваляв в конском навозе, вручили рядовому Дорицу, требуя от того съесть это. Дорица вырвало, едва он попытался откусить кусок, в связи с чем он был немедленно зарублен топором и брошен на съедение свиньям. Рядовому Швеберу спустили штаны и привязали к мотоциклу. После чего вставили ему в задний проход выхлопную трубу и завели мотор. Когда же он потерял сознание от ожогов и боли, его тело облили бензином и подожгли» (В. Бенигсен «Чакра Фролова»).
Как хотите, господа, но Пушкин – воистину наше все:
«– Пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних… То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
– Таких романов нынче нет».
.
ЧТО НАША ЖИЗНЬ? ИГРА!
.
Горький посылал всякого литературного рекрута в люди – за материалом. Нынче хождение в народ – архаика и вообще не комильфо: источником вдохновения все чаще служат компьютерные бродилки и стрелялки. Резоны просты и понятны: чем популярнее игра, тем шире читательская аудитория.
Сюжеты компьютерных игр давным-давно прописались в фантастике. Лукьяненко цитировал Doom, пересказывал Master of Orion и Starquake; Глуховский вырос из Fallout, яко из гоголевской шинели. Впрочем, фантастика, по отечественным меркам – жанр маргинальный. Однако и живой классик Пелевин не первый год пасется на тех же виртуальных лугах. «Принц Госплана» был написан по мотивам Prince of Persia, затем были «t» – подражание квесту и «S.N.U.F.F», скроенный по лекалам стратегий, а треть прошлогодних «Цукербринов» заняла новеллизация Angry Birds.
Несмотря на разножанровость, у литературных квестов и шутеров есть одно общее свойство. Если верить лингвистическому анализу сайта fantlab.ru, количество знаков в предложении здесь заметно ниже среднего показателя 82. Итак: В. Пелевин «Принц Госплана» – 77 знаков; Д. Глуховский «Метро-2034» – 65, С. Лукьяненко «Конкуренты» – 45 и «Лабиринт отражений» – 43. Новеллизация закономерно тяготеет к стилистике букваря: ма-ма мы-ла ра-му, у Шу-ры ша-ры. Полный и безоговорочный… э-э… в общем, гамовер.
.
КОРЯВЫМИ, НЕМЫТЫМИ РЕЧАМИ…
.
Стиль – это человек, заявил Бюффон, подразумевая индивидуальность. Однако у российских прозаиков стиль один на всех – алекситимия, то бишь детская неспособность найти вербальный эквивалент своим мыслям и чувствам. Фраза Кронгауза «русский язык на грани нервного срыва» закономерно вошла в поговорку, ибо большинству наших компатриотов для полноценной коммуникации достаточно обсценной лексики и загадочного глагола «этовать» с различными приставками. Однако живой великорусский наших литераторов чаще всего за гранью нервного срыва. Несколько примеров навскидку:
А. Терехов, лауреат «Большой книги» и «Нацбеста»: «Убедительно сгораемая жизнь», «девушка не выглядела запоминающе красивой», «мелкоживотные когти», «возненавиденного всеми», «страдающе за префекта».
М. Елизаров, лауреат «Русского Букера» и «НОСа»: «Мачете импортного производства», «дидактическая кишка», «оскаленные звуки», «коряжистые ветви».
И. Поволоцкая, лауреат премии Белкина: «Монументальное чело с мрачным лбом», «прибулавченная букашка», «болотистая трясина».
И. Абузяров, лауреат премии Катаева: «Насладившись заключенными в янтарь богатством природы».
М. Степнова, лауреат «Большой книги»: «Сизокрылые вежды».
Р. Сенчин, лауреат премии правительства РФ: «Мария пальцев поморозила».
Сам собой возникает тургеневский вопрос: если сливки таковы, то что же молоко? Да ровно того же сорта, ничуть не хуже:
П. Беседин: «Тошнит портянками», «с лицом Матросова на амбразуру говорит», «забродившая компостерная яма».
Л. Ким: «Двусторонняя трясина», «многоразовая динамитная шашка».
В. Непогодин: «Я налег на фуршетную выпивку и быстро раздобрел», «усмирительная рубашка», «никто ничего не умалчивает».
Выражаясь языком наших фигурантов, написано это коряжисто, а читается весьма страдающе. Моя твоя понимай нету, как говаривал еще один великий стилист Дерсу Узала. Однако критики (Берн отвел бы им роль «Взрослых») не только понимают, но и приветствуют. «Проза Абузярова исполнена ювелирно» (В. Авченко); «следует отдать должное Платону Беседину – писать он умеет» (В. Толстов) и так далее. Весьма надеюсь, что комплименты были оплачены издателями – это хоть как-то реабилитирует сервильных рецензентов.
Ю. Вяземский как-то сказал: «Через двести лет от русских ничего не останется, кроме языка». Его б устами да мед пить.
.
КАК МОЛОДЫ МЫ СТАЛИ!
.
Стасов, говорят, был однажды у знакомых. Хозяйское годовалое чадушко ползало по полу в задранной рубашонке, а родители и гости дружно умилялись. «Ладно, – скептически заметил критик, – а вот ежели бы мы все так с задранными рубахами забегали?» Бегаем, господа, и премного этим довольны…
Но взрослеть рано или поздно придется. Либо мы сами осознаем эту необходимость, либо нас перевоспитают приверженцы традиционных ценностей. Правда, в последнем случае судьба русской словесности незавидна. Ибо сказал халиф Умар ибн Хаттаб: «Если в этих книгах написано то же, что и в Коране, они не нужны. А если они противоречат Корану, они тем более не нужны».
Спокойной ночи, малыши.
Теги

Комментарии

Читать это весело. Думать об этом - печально.

Читать печально, а думать об этом ещё печальнее...

Удивительно точен автор. Жаждущие славы и "денюшек" "писули" пытаются завалить свои дурнопахнущим "продуктов" монбланы великой русской литературы. Мне-печально и смешно. Им- радостно_. Что делать- неведомо.

Вы уже совершаете третий круг над кучей сами знаете чего. Может быть сделаете вираж над Годом литературы, может быть именно в нем скрыты ответы на все проклятые вопросы литературы? Нет, это же невероятно -- лишить культуру и литературу национального при полном молчании критики.
А как вам мадам Солженицына, занявшая пустовавшую 80 лет вакансию Горького?

Автор говорит исключительно о либероидах - премиальных райтерах и экривэнах свободной национальности, получающих премии от собственных родственников (в широком, а не узком смысле). Критики, их восхваляющие, тоже их родственники. Пресса и ТВ, отдающая и полосы и эфир, подконтрольна им же. Поэтому наши родные критики должны взяться за наших родных писателей и начать их учить жить, писать, творить, не тратя драгоценное время на пришельцев-инопланетян-фекалофагов... Замыслы наших писателей нуждаются в заботливой критике, прежде всего потому, что их продукция нередко не отвечает замыслам. Не стоит лечить безнадежных, надо обратиться к своим.

Сколько бы не говорили о кризисе литературы, но людей желающих "пописать" (ударение и смысловое понимание на ваш вкус) становится не меньше. Однажды поместил в некий конкурс свою не ахти какую великую пьесу. Участников было очень много. Когда начал было читать работы своих конкурентов, у меня было чувство , что попал в туалет, причем в самый примитивный в своей модели т.е. в сортир и стал от этого много хорошо о себе думать. Но согласитесь, если думать о себе хорошо,потому что вы не пишите о "какашках", то это не факт, что вы хороший писатель. И может быть поэтому мне как-то ближе, вторая часть статьи уважаемого автора, когда он просто убеждает нас, что если мы думаем, что "пописываем" хорошо, то это не означает, что мы имеем право коверкать русскую письменность, в надежде, что являемся достойными ее представителями.

Уважаемый Шакир а-Мил, Вы правы: желающих "пописать" не становится меньше. В том числе "поучаствовать", "поприветствовать" - эти формы глаголов с приставкой по- очень популярны у выпускников журфаков и несостоявшихся других выпускников. Им бы вникнуть в то обстоятельство, что данная приставка означает неполноту действия: попытаться (но отказаться от попытки), показаться (но не остаться), почитать (но не прочесть). Только глаголы состояния с этой приставкой говорят о полной метаморфозе: поседел, поумнел, поглупел, полевел, постарел.
Поэтому пишут "Дм.Медведев поприветствовап..." "Я поучаствовал..." вместо приветствовал (обратился с приветствием), принял участие...
Сколько бы ни , что бы ни..., но: чтобы не..., только не "Что я только не делал!"
Однако писатели, авторы, скажем, "Российского писателя", в двух случаях из трех - пишут наборот (даже некоторые критики).
Александр Кузьменков - приятное исключение, к тому же человек завидной эрудиции и остроумия.

Пушкин:
Вспомни мое пророческое слово: Хвостов и меня переживет...

Так в золотом веке потешались над графом Хвостовым,а ныне он приписан к золотому веку,как непонятый поэт...

Поэт, любимый небесами

К 250-летию графа Хвостова

Он сочинял далеко не «хуже всех» - Андрей Немзер

http://www.ruthenia.ru/nemzer/hvostov.html

Гоголь вроде обещал,что через 200 лет мы все станем как Пушкины...Увы, как стал один Кузьменков и человек тридцать еще...остальные неизвестно кто...

Меня задели вот эти слова: "Б. Акунин подарил немцам 1380 года технологию пушечного литья («Бох и Шельма»), хотя дальше кузнечной сварки тогдашняя металлургия не продвинулась. И так далее, вплоть до одного из нынешних опять же букеровских номинантов Д. Казакова… впрочем, первоисточник красноречивее пересказа:

«По полю маршировали знаменосцы с черными флагами, красиво перестраивались, одну за другой создавая фигуры… и не только фигуры!.. Вот они встали так, что получились громадные цифры: один, два, четыре, ноль.

– Слава нашим предкам, разбившим захватчиков на льду Чудского озера! – воскликнул Огневский, и Олег сообразил, что им показали дату славной победы» («Черное знамя»).

Слава Дмитрию Казакову, что побил псов-рыцарей на два года раньше Александра Невского! Исполать тебе, добрый молодец – да и не только тебе." У Акунина ясно "откуль руки растуть". Это исследования Носовского и Фоменко. Это они где-то нашли и опубликовали в своих "трудах" - икону оттертую от сажного нароста, где выписана Куликовская битва у стен кремля в Москве (сейчас на месте гостиницы "Россия" на всякий случай власть парки разбивает, подстраховывается). Причем четко видны пушки, а Спас Нерукотворный реет над головами и той и другой стороны. (Гражданская война?)... Далее очень много публикаций, я помню было, и столько копий было сломано о битве при Чудском озере. Даже водолазов посылали. Но нигде в иле озера не нашли даже ржавчины от доспехов немецких рыцарей. Пришли к выводу, что битва имело место на берегу... Теперь другие времена и мнения. То, мол, были не немцы, а Литовцы и пришли они мстить лично Александру Невскому, за то, что он ходил пограбить литовцев... Дошло до того, что Александр Невский - вообще миф, а в его обличье вообще татарин!!! Есть у нас в Рязанской области Сараи и Сараевский район. Теперь пишут, что именно здесь находилась столица Золотой Орды! Именно сюда ездил Александр на поклон к монголам. Именно по дороге оттуда завернул в Касимов, тогда Городец Мещерский и умер, где и похоронен!!! (самые свежие сведения!!!). Да и какой смысл ему переть в Городец за Нижним Новгородом и бросить свои кости там??? Короче полностью с Вами согласен. =СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ= Я с ползунков дружил с одной,//Считались мужем и женой!//Но в жизни так произошло,//Что время детское ушло.//Ушли заботы и печаль,//Ушла любовь, куда-то вдаль..." Критик Олег Романов

Большое спасибо автору, как говорится, не в бровь, а в глаз. К сказанному можно добавить, что стремление показать себя "вечным ребенком" начало проявляться в российском обществе не так давно, с началом эпохи социальных сетей. Полагаю, что корень сего явления лежит в человеческой памяти, запечатлевшей беззаботное советское детство с пионерлагерями да анекдотами про Брежнева и Петьку с Василием Ивановичем. Когда все ребятишки были равны, а их родители строили "светлое будущее" на зарплату в 120 руб. или около того, и были счастливы. Но времена изменились, а плохие дяди и тёти из TV стали учить жить на новый лад, воспевать звездно-полосатые и прочие "бездуховные ценности". Вот люди и затосковали по былому-советскому. И, кто был в силах, выразил таки свою ностальгию по "совку" в литературе, где нашли прибежище те самые "внучата Ильича", до сих пор не повзрослевшие...
P.S. Но это, как вы понимаете, вовсе не те дети, каковых есть Царствие Небесное (Мф. 18, 3).

Добавить комментарий

CAPTCHA
This question is for testing whether or not you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.