Слабая сила

Валерий ЛИПНЕВИЧ (Беларусь)
Любовь Турбина. Отплывающий катер. СПб: Алетейя, 2012. -192 с.
Любовь Турбина. Сны-города.  Москва: ИПО «У Никитских ворот», 2012. -184 с.
Любовь Турбина. Огни на воде. Минск: Лiтаратура i Мастацтва, 2009. – 128 с.
Слабая сила
На моем письменном столе вот уже год лежат три книги Любови Турбиной. Одна изданная в Минске – «Огни на воде», другая в Москве – «Сны-города», а третья в Санкт-Петербурге - «Отплывающий катер». Как-то получилось, что появились они с небольшим интервалами - в преддверии круглой даты в жизни автора.  Три города – три значимых вехи в жизни и творчестве.  И рядом с солидными томиками застенчиво пристроилась ее самая первая – тоненькая, в 64 странички, «Улица детства», вышедшая всё-таки в Минске. Именно там Любовь Турбина и родилась как поэт, испытав влияние не только Ленинграда и Москвы, но прежде всего Минска.  Но выйти к читателю, как и ряд других минских авторов, она смогла только благодаря той уникальной для литературы ситуации, что сложилась в семидесятые и начале восьмидесятых годов в издательстве «Мастацкая лiтаратура». Возглавляли его тогда Николай Ткачев, а потом и Михаил Дубенецкий.  Но то, что к руководству издательством пришли именно эти люди, было следствием общей культурной атмосферы тогдашнего Минска. А тон в ней задавал первый секретарь ЦК – Петр Миронович Машеров. Он строил социализм с человечески лицом и не плодил диссидентов, как в Москве. Поэтому минским литераторам, тому же Василю Быкову, было позволено гораздо больше.
Именно в Минске Любовь Турбина родилась и как прозаик – но уже в наше время.  «Огни на воде» по преимуществу проза, тоже лирическая, откровенно-исповедальная, воссоздающая атмосферу минской жизни поры нашей общей молодости.  Она лишь немного дополнена и разбавлена стихами. Треть стихотворений в «Снах городах» и в «Отплывающем катере» из самой первой книги. Несмотря на то, что Любовь Турбина издавалась довольно часто - «Отплывающий катер» ее десятая книга – стихотворений у нее немного, где-то около двухсот. Что свидетельствует также и о не графомански-невротическом характере творчества. Ни дня без строчки – это не о ней. Пять-шесть стихотворений в год – не больше. Поэтому она счастливо избежала такого явления как самотиражирование, когда поэты выдают копию за копией своих когда-то удачных стихотворений. А копии, как и положено копиям, становятся всё бледнее и бледнее. В какой-то мере профессиональных поэтов вынуждала к этому и система оплаты: в каждую новую книгу должны были входить, за небольшим исключением, только новые стихи.  Но хороших стихотворений не может быть много. Впрочем, как и хороших поэтов.
Само понятие "профессиональный поэт" скрывало одно из самых странных и противоречивых явлений советской действительности, где луга поэзии безжалостно вытаптывались табунами записных стихотворцев. То есть людьми, получавшими регулярное и часто чрезмерное вознаграждение за то, что пишут и печатают стихи - обычно среднего, проходного уровня, - изо дня в день, из года в год, десятилетиями, превращаясь, как правило, в нечто монструозное - как в творческом, так и в человеческом плане.  Поэтому я придерживаюсь мнения, что писать надо мало, а печататься часто – если стихи того заслуживают и постоянно находят новых читателей. Как замечал Чеслав Милош, «можно писать стихи только редко и неохотно, по крайней нужде и с тою надеждой, что добрые духи, не злые выбрали нас инструментом». Именно ощущение того, что стихи написаны по крайней нужде и под покровительством добрых духов сопровождает чтение каждой книги Любови Турбиной. К массиву уже знакомых стихотворений органично прибавляются новые, заставляя прочитывать и ранее написанные, с удивлением открывая в них неожиданные, затаившиеся смыслы.
Многочтение – болезнь нашего века, следствие кошмарного переизбытка печатной продукции. В принципе, можно всю жизнь читать одну книгу – как раньше читали Библию – не только собственно читая, но и вчитывая своё содержание. Но такое чтение нам уже практически недоступно. Впрочем, остаются томики любимых стихотворений, один-два романа, которые постоянно перечитываются в разные периоды жизни.
Первая книга стихотворений Любови Турбиной, вышедшая на пороге сорокалетия, явила читателю уже сложившегося поэта со своим собственным, проникновенным, естественным голосом.   Нужна была немалая отвага, чтобы так заявить о себе, рискуя остаться неуслышанной вообще.  Ведь в женской поэзии тех лет доминировали оглушающе громкие, цветаевского разлива голоса. Именно семидесятые годы оказались тем временем, когда стихам большой русской поэтессы, как драгоценным винам, настал тот самый черед, о котором она когда-то мечтала.  Думаю, что пришлись они ко времени еще и потому, что не только отвечали возросшему культурному уровню массового читателя, но и были острой приправой к вялотекущему и внешне очень спокойному времени. На фоне этих поэтесс, часто, как и у Цветаевой, тоже с истерическим надрывом, стихи такого естественного звучания, как у Любови Турбиной, рисковали просто потеряться. Но этого не случилось. К тому времени уже уверенно существовала ниша «тихой поэзии». Она не воевала с громкоголосой, а просто существовала, поддерживаемая любовью своих верных и тоже многочисленных читателей. Одним из ее мэтров был московский поэт Владимир Соколов, а в белорусской литературе -  Михась Стрельцов. Дружба с обоими, а с последним особенно, была для Любови Турбиной тоже очень значима. До сих пор в ее книгах наряду со стихами, посвященными Михасю Стрельцову, присутствуют и переводы этого тонкого и проникновенного лирика, пожалуй, наиболее убедительно отразившего белорусскую ментальность. Думаю, что в значительной мере именно эта белорусская ментальность – от Богдановича до Стрельцова – и оказала определяющее влияние на тип творчества Любови Турбиной. Точнее, она оказалась близка типу ее собственной личности.
Сегодня часто помогает по-новому прочитать уже казалось бы давно известного поэта и такое нынешнее явление как интернет. Я стал понемногу вывешивать стихотворения   Любови Турбиной на самом демократичном и доступном портале стихи.ру.  Через некоторое время обнаружил, что каждое стихотворение начало жить своей жизнью.  В книге стихотворение невольно соотносится с другими, создавая некий коллективный образ-впечатление. А на интернет-страничке каждое самостоятельно, независимо, и в итоге оказывает гораздо значительнее своего книжного варианта. Поэтому, когда начали появляться отзывы ее друзей, удивленных, какие хорошие стихи она начала писать, Люба даже немного расстроилась: стихи-то старые! Давно напечатанные в давно подаренных книжках!  Но дело в том, что интернет помог прочитать по-новому, с большим вниманием к каждой строке. Так что и за это мы можем быть благодарны одному из чудес нашего времени. И когда редакторы поэтических журналов стенают, что поэзия погибает, никто не читает стихов, они фиксируют только то, что не читают их журналы, где давно всем надоевшие тусовки пытаются всучить читателю всё те же – хотя и с другим знаком -  вирши профессиональных борзописцев.  Не говоря уже о том, что никакими добрыми духами в этих писаниях и не пахнет. Как ни странно, стихи сейчас не только по-прежнему пишут в громадных количествах, но и читают так же интенсивно и заинтересованно, как и раньше. А возможно, даже и больше. Количество читателей у некоторых интернет-авторов, пусть и не самых лучших с точки зрения высокого вкуса, подбирается к миллиону.  Благо есть для этого доступная всем площадка. Сидит пенсионерка в каком-нибудь заброшенном поселке, но регулярно появляется на стихире, обменивается мнениями, заводит друзей и недругов. Конечно, в миллионной армии пользователей этого сайта представлены авторы самого разного уровня. Но каждый находит нишу по себе и пытается на своем уровне осмыслять исторические процессы, происходящие на территории бывшего Советского Союза и непосредственно в собственной судьбе.  Именно в их сообществе этот союз всё еще сохраняется: русские и белорусы, украинцы и казахи, литовцы и армяне, грузины и азербайджанцы, русскоязычные жители Европы и Америки, Японии и Австралии.  А какой материал для социологов, психологов, философов, политиков  (увы, для сотрудников спецслужб тоже) дает громадная армия авторов стихиры!  Всё, что чего либо стоит, незамедлительно прочитывается и к автору идёт импульс благодарной энергии, снова подвигающий к творчеству. О такой обратной связи еще недавно могли только мечтать подлинные поэты.  Помню, как мой старший товарищ Владимир Бурич поставил в своей первой книге домашний адрес и радовался каждому полученному письму. Теперь его страничку веду я и радуюсь, что поток читателей не ослабевает.  Так же не слабеет поток и читателей Любови Турбиной, слова благодарности постоянно звучат в рецензиях. Конечно, работает на нее и то, что именно сейчас ее стихи, как в свое время стихи Цветаевой, оказались ко времени – спокойные, раздумчивые, остужающие разумом и немного упорядочивающие безумно-непредсказуемую реальность.
Еще при первом знакомстве с ее творчеством я обратил внимание на то, что Любовь Турбина никогда не открывает книгу своим лучшим стихотворением.  Эту традицию она сохранила и во всех последующих книгах. Только понемногу вчитываясь, понимаешь, что автор – сознательный и принципиальный противник «первого впечатления». Застенчивая гордость не позволяет выдавать самое дорогое случайному и поверхностному взгляду. Из этого чисто человеческого качества вырастает формальное свойство большинства ее стихотворений: ничего бьющего на эффект – ни лобовых метафор, ни ударных концовок. Содержание равномерно распределяется по всей площади стихотворения. Каждая строфа нагружена одинаково и равно значительна. Посылки и выводы почти не акцентируются, по большей части вообще отсутствуют. Поэт доверяет читателю: сам справится, разберется, дойдет до подтекста.
Характерно в этом отношении стихотворение «Кривым переулком» (в «Улице детства» оно шло под более удачным названием «Старый город»). Героиня опускается под гору и опять поднимается, и за это время собор, находившийся справа, оказывается, естественно, «по левую руку». Больше ничего не происходит. И происходит очень многое: уже другой человек оказался на вершине, нашел в себе силы преодолеть подъем. И не только его.  Так незначительные изменения картины внешнего мира становятся в ее стихах знаками душевных событий.
Но у Турбиной обнаруживается и обратная связь: от тончайших душевных переживаний – к событиям мира. «Пригублена чаша, где счастья и боли…» - одно из лучших стихотворений такого плана. Война, даже если она и не задела человека непосредственно, все равно достает его   и сегодня, лишая если не жизни, то счастья, полноты воплощения. Трудно назвать другого поэта, у которого эта мысль была бы выражена так глубоко лично. Пожалуй, можно вспомнить имя белорусской поэтессы Таисы Бондарь, тоже отважившейся родиться «под пули, под бомбы», но у нее эта тема поднята до уровня цветаевского трагизма. У Любови Турбиной – другая тональность, проникновенно-интимная, домашняя. И от этого, возможно, более ранящая – как не имеющая возможности изжить боль в открытом и громком проявлении чувства.
Именно эта личная, интимная интонация подкупает почти во всех её стихотворениях и помогает преодолеть соблазн буквального и поверхностного прочтения. Помогает понять, где внешнее, только намекает о внутреннем, - прямого и грубого прикосновения оно не выдержало бы, а где внутреннее, не тыкая пальцем, указывает на внешнее. Иногда это все происходит одновременно, как, например, в стихотворении «Набросок»:
Я к двери нетвёрдо, с заминкой,
Приблизилась, но не вошла.
Круги разошлись от пластинки,
Царапнула сердце игла.
Остался и точный и ложный
Набросок – поплачь и порви –
Той самой, одной, невозможной
Исполнившейся любви.
Всего лишь восемь строк «о свойствах страсти». Но за ними целая жизнь, которой будет тесновато и в романе. Такая весомость поэтических строк – свидетельство сближения прозы и поэзии, происходящей в наше время.  У Турбиной это сближение происходит в рамках классического стиха – за счет возрастания роли подтекста, углубления психологизма. В сущности, ее поэтические книги – повести о жизни, где каждое стихотворение как главка. Читатель невольно соотносит и свою жизнь с жизнью поэта, которая и ему часто представляется странной и в которой он тоже многого не понимает.
По вечерам я прячусь в ванной,
Одежды тесные снимая.
Жизнь представляется мне странной –
Я многого не понимаю.
Исчезли прежние порывы,
Погас маяк – не видно цели,
Душа, как море в час отлива,
Свои зализывает мели.
Очень часто многого не понимающий поэт вызывает большую симпатию, чем готовый всё понять и объяснить. Тем более что тайна мира не убывает, она то заслоняется обыденностью, то снова является во всей своей непостижимости.  Жить с тайной - с явным и законным присутствием непонятного в жизни - современному человеку всё еще трудно. Он то бросается в религию, кардинально упрощающую, оптимизирующую картину мира, - прячущую тайну от человека, - то в философию, до предела усложняющую мир и в этой сложности прячущую уже человека от тайны, то в какой-нибудь «изм»,   в свою очередь предлагающий какое-нибудь очередное спасительное решение. Ну и конечно для женщин – и не только для них – остаётся самый понятный выход – любовь. «Любовь – испытанное средство избегнуть собственного плена» - так заканчивает это стихотворение поэтесса.
Думаю, что читатель уже догадался даже только по этим выше процитированным стихотворениям, что поэт Любовь Турбина требует внимательного и чуткого чтения.  И неоднократного.  Просто пробегать по ее стихотворениям, словно считая ступеньки, нельзя. Надо двигаться вместе с автором, также отрешенно-сосредоточенно, не захлебываясь чувством, но поверяя его разумом, давая ему внятное и точное выражение.  Поэтому по отношению к стихотворениям Любови Турбиной вполне правомерно говорить об интеллектуальной эмоции. И вовсе не потому, что у автора два высших образования – техническое и гуманитарное, плюс диссертация по радиобиологии. Просто таков тип ее личности, восприятия мира. Хотя, конечно, как у всех женщин, эмоция все же доминирует, хотя и не захлёстывает, не размывает смыслы.
Любовь Турбина менее всего сторонник «поэзии без слов», которая лишена точности, отлитости, где всё взволнованно-приблизительно, избыточно, призвано лишь наметить движение некоего потока переживаний.  С такой поэзией, сугубо женской по определению, у Любови Турбиной очень мало общего.  Ведь эта поэзия исключает себя из того культурного космоса, в котором живет сегодня душа современного думающего человека. «Посланник Гермеса в крылатых сандальях» - так сказать о прогулочном катере, летящем, как на крыльях, на веерах воды, может только человек, для которого греческие мифы такая же реальность, как и готовые взорвать себя и весь этот мир шахидки.  Присутствие культуры – то есть того, что сохраняет человека в процессе цивилизации, который есть не что иное как шараханье из одной крайности в другую (синусоида – единственная линия движения вообще) - всегда ощутимо в ее стихотворениях.  И культура, в сущности, это именно ось икс, которую постоянно пересекает синусоида, продляя ее в бесконечность.
Музыкальность, свежесть и изящество метафор, точность мысли, пластика, психологизм – всеми этими качествами мягко и ненавязчиво очаровывают читателя стихотворения Любови Турбиной. Но все эти качества существуют не порознь, не сами по себе, но сплавленные личным и непридуманным чувством, которое естественно и органично соединяет все компоненты таланта. И тогда появляются такие строки:
Мимо пролетают – тени не спугнут -
Бабочки мгновений, ласточки минут.
Пробегают мыши серые ночей:
Шум дождя по крыше, шорох у печей.
Днями электрички стороной гудят,
Липою в июле пахнет тихий сад.
Грохотом осыплет редкий самолет,
Серебристый в синем – в синем – исчезает год.
Только с каждым летом выше из травы
Светлый одуванчик детской головы.
Стебель-тонконожка с розовым сачком
Бегает за каждым легким мотыльком.
Главное – а дети тут мудрее нас –
Происходит в мире именно сейчас.
В этих строках и трогающее ощущение самой подлинной жизни, ее шероховатых мгновений, и пронзительная грусть об улетающем времени, и глубокая мысль о ценности каждой сегодняшней минуты, и о том, что смысл жизни – в настоящем, в осмысленном переживании этих мгновений, и о том, что детство – постоянная и безусловная мера всех наших потерь и приобретений. Стихотворение движется быстро, но ничего не теряет, осторожно отмечая изгибы мысли и одновременно стараясь ничего не упустить из ликующего разнообразия мира.
Цвет, звук, запах, прикосновение – почти в каждом стихотворении Турбина трогает эти клавиши, создавая эффект какого-то цепкого, чисто женского присутствия в мире, максимально убеждающей реальности, праздничности бытия. Эта праздничность невольно смягчает трагедию непонимания, отчужденности, боль неразделенной любви. Постоянное присутствие видимой, слышимой, осязаемой реальности снимает остроту субъективных переживаний, помогает дать им форму, меру, трезвую оценку, помогает отделиться от них, освободиться. Если в первой строфе раскаленное «я» («В крестиком отмеченную среду…»), то в третьей уже холодноватое «она». В пределах одного стихотворения – дань полету и благоразумное приземление. Погреться – да, сгореть – нет. Это реализм женского мышления, запрограммированная природой большая выживаемость женщины. Это тоже мучительно: постоянно помнить о реальности, не расставаться с ней. Попробуй тут взлететь – сколько надо поднять вместе с собой! Половинчатость мучит, но спасает. И возвращает на улицу детства и материнства, к земным радостям и заботам.
Стихотворение «Босиком с бидоном – лето!», вошедшее и в последнюю книгу, – светлое, мажорное – подтверждает, что это счастливое возвращение: «И овес такой зеленый, что на сгибах вовсе синий!» Это возвращение – уже на новом витке спирали – к свежести детского восприятия, к растворению в настоящем, к вере в будущее, в счастье.
Несмотря ни на что и вопреки всему.
Слабое, но упорное противостояние брутальности мира демонстрируют все десять книг поэта.  И особенно последние, изданные за свой счет.
Любовь Турбина верит в силу и правоту слабости – зеленой травы и поэтического слова.
Любовь Турбина. Отплывающий катер. СПб: Алетейя, 2012. 192 с.
Любовь Турбина. Сны-города.  Москва: ИПО «У Никитских ворот», 2012. 184 с.
Любовь Турбина. Огни на воде. Минск: Лiтаратура i Мастацтва, 2009. – 128 с.
.
На моем письменном столе вот уже год лежат три книги Любови Турбиной. Одна изданная в Минске – «Огни на воде», другая в Москве – «Сны-города», а третья в Санкт-Петербурге - «Отплывающий катер». Как-то получилось, что появились они с небольшим интервалами - в преддверии круглой даты в жизни автора.  Три города – три значимых вехи в жизни и творчестве.  И рядом с солидными томиками застенчиво пристроилась ее самая первая – тоненькая, в 64 странички, «Улица детства», вышедшая всё-таки в Минске. Именно там Любовь Турбина и родилась как поэт, испытав влияние не только Ленинграда и Москвы, но прежде всего Минска.  Но выйти к читателю, как и ряд других минских авторов, она смогла только благодаря той уникальной для литературы ситуации, что сложилась в семидесятые и начале восьмидесятых годов в издательстве «Мастацкая лiтаратура». Возглавляли его тогда Николай Ткачев, а потом и Михаил Дубенецкий.  Но то, что к руководству издательством пришли именно эти люди, было следствием общей культурной атмосферы тогдашнего Минска. А тон в ней задавал первый секретарь ЦК – Петр Миронович Машеров. Он строил социализм с человечески лицом и не плодил диссидентов, как в Москве. Поэтому минским литераторам, тому же Василю Быкову, было позволено гораздо больше.
Именно в Минске Любовь Турбина родилась и как прозаик – но уже в наше время. «Огни на воде» по преимуществу проза, тоже лирическая, откровенно-исповедальная, воссоздающая атмосферу минской жизни поры нашей общей молодости.  Она лишь немного дополнена и разбавлена стихами. Треть стихотворений в «Снах городах» и в «Отплывающем катере» из самой первой книги. Несмотря на то, что Любовь Турбина издавалась довольно часто – «Отплывающий катер» ее десятая книга – стихотворений у нее немного, где-то около двухсот. Что свидетельствует также и о не графомански-невротическом характере творчества. Ни дня без строчки – это не о ней. Пять-шесть стихотворений в год – не больше. Поэтому она счастливо избежала такого явления как самотиражирование, когда поэты выдают копию за копией своих когда-то удачных стихотворений. А копии, как и положено копиям, становятся всё бледнее и бледнее. В какой-то мере профессиональных поэтов вынуждала к этому и система оплаты: в каждую новую книгу должны были входить, за небольшим исключением, только новые стихи.  Но хороших стихотворений не может быть много. Впрочем, как и хороших поэтов.
Само понятие "профессиональный поэт" скрывало одно из самых странных и противоречивых явлений советской действительности, где луга поэзии безжалостно вытаптывались табунами записных стихотворцев. То есть людьми, получавшими регулярное и часто чрезмерное вознаграждение за то, что пишут и печатают стихи - обычно среднего, проходного уровня, – изо дня в день, из года в год, десятилетиями, превращаясь, как правило, в нечто монструозное - как в творческом, так и в человеческом плане.  Поэтому я придерживаюсь мнения, что писать надо мало, а печататься часто – если стихи того заслуживают и постоянно находят новых читателей. Как замечал Чеслав Милош, «можно писать стихи только редко и неохотно, по крайней нужде и с тою надеждой, что добрые духи, не злые выбрали нас инструментом». Именно ощущение того, что стихи написаны по крайней нужде и под покровительством добрых духов сопровождает чтение каждой книги Любови Турбиной. К массиву уже знакомых стихотворений органично прибавляются новые, заставляя прочитывать и ранее написанные, с удивлением открывая в них неожиданные, затаившиеся смыслы.
.
Многочтение – болезнь нашего века, следствие кошмарного переизбытка печатной продукции. В принципе, можно всю жизнь читать одну книгу – как раньше читали Библию – не только собственно читая, но и вчитывая своё содержание. Но такое чтение нам уже практически недоступно. Впрочем, остаются томики любимых стихотворений, один-два романа, которые постоянно перечитываются в разные периоды жизни.
Первая книга стихотворений Любови Турбиной, вышедшая на пороге сорокалетия, явила читателю уже сложившегося поэта со своим собственным, проникновенным, естественным голосом.   Нужна была немалая отвага, чтобы так заявить о себе, рискуя остаться неуслышанной вообще.  Ведь в женской поэзии тех лет доминировали оглушающе громкие, цветаевского разлива голоса. Именно семидесятые годы оказались тем временем, когда стихам большой русской поэтессы, как драгоценным винам, настал тот самый черед, о котором она когда-то мечтала.  Думаю, что пришлись они ко времени еще и потому, что не только отвечали возросшему культурному уровню массового читателя, но и были острой приправой к вялотекущему и внешне очень спокойному времени. На фоне этих поэтесс, часто, как и у Цветаевой, тоже с истерическим надрывом, стихи такого естественного звучания, как у Любови Турбиной, рисковали просто потеряться. Но этого не случилось. К тому времени уже уверенно существовала ниша «тихой поэзии». Она не воевала с громкоголосой, а просто существовала, поддерживаемая любовью своих верных и тоже многочисленных читателей. Одним из ее мэтров был московский поэт Владимир Соколов, а в белорусской литературе -  Михась Стрельцов. Дружба с обоими, а с последним особенно, была для Любови Турбиной тоже очень значима. До сих пор в ее книгах наряду со стихами, посвященными Михасю Стрельцову, присутствуют и переводы этого тонкого и проникновенного лирика, пожалуй, наиболее убедительно отразившего белорусскую ментальность. Думаю, что в значительной мере именно эта белорусская ментальность – от Богдановича до Стрельцова – и оказала определяющее влияние на тип творчества Любови Турбиной. Точнее, она оказалась близка типу ее собственной личности.
Сегодня часто помогает по-новому прочитать уже казалось бы давно известного поэта и такое нынешнее явление как интернет. Я стал понемногу вывешивать стихотворения   Любови Турбиной на самом демократичном и доступном портале стихи.ру.  Через некоторое время обнаружил, что каждое стихотворение начало жить своей жизнью. В книге стихотворение невольно соотносится с другими, создавая некий коллективный образ-впечатление. А на интернет-страничке каждое самостоятельно, независимо, и в итоге оказывает гораздо значительнее своего книжного варианта. Поэтому, когда начали появляться отзывы ее друзей, удивленных, какие хорошие стихи она начала писать, Люба даже немного расстроилась: стихи-то старые! Давно напечатанные в давно подаренных книжках!  Но дело в том, что интернет помог прочитать по-новому, с большим вниманием к каждой строке. Так что и за это мы можем быть благодарны одному из чудес нашего времени. И когда редакторы поэтических журналов стенают, что поэзия погибает, никто не читает стихов, они фиксируют только то, что не читают их журналы, где давно всем надоевшие тусовки пытаются всучить читателю всё те же – хотя и с другим знаком – вирши профессиональных борзописцев.  Не говоря уже о том, что никакими добрыми духами в этих писаниях и не пахнет. Как ни странно, стихи сейчас не только по-прежнему пишут в громадных количествах, но и читают так же интенсивно и заинтересованно, как и раньше. А возможно, даже и больше. Количество читателей у некоторых интернет-авторов, пусть и не самых лучших с точки зрения высокого вкуса, подбирается к миллиону.  Благо есть для этого доступная всем площадка. Сидит пенсионерка в каком-нибудь заброшенном поселке, но регулярно появляется на стихире, обменивается мнениями, заводит друзей и недругов. Конечно, в миллионной армии пользователей этого сайта представлены авторы самого разного уровня. Но каждый находит нишу по себе и пытается на своем уровне осмыслять исторические процессы, происходящие на территории бывшего Советского Союза и непосредственно в собственной судьбе. Именно в их сообществе этот союз всё еще сохраняется: русские и белорусы, украинцы и казахи, литовцы и армяне, грузины и азербайджанцы, русскоязычные жители Европы и Америки, Японии и Австралии. А какой материал для социологов, психологов, философов, политиков  (увы, для сотрудников спецслужб тоже) дает громадная армия авторов стихиры!  Всё, что чего либо стоит, незамедлительно прочитывается и к автору идёт импульс благодарной энергии, снова подвигающий к творчеству. О такой обратной связи еще недавно могли только мечтать подлинные поэты. Помню, как мой старший товарищ Владимир Бурич поставил в своей первой книге домашний адрес и радовался каждому полученному письму. Теперь его страничку веду я и радуюсь, что поток читателей не ослабевает.  Так же не слабеет поток и читателей Любови Турбиной, слова благодарности постоянно звучат в рецензиях. Конечно, работает на нее и то, что именно сейчас ее стихи, как в свое время стихи Цветаевой, оказались ко времени – спокойные, раздумчивые, остужающие разумом и немного упорядочивающие безумно-непредсказуемую реальность.
.
Еще при первом знакомстве с ее творчеством я обратил внимание на то, что Любовь Турбина никогда не открывает книгу своим лучшим стихотворением.  Эту традицию она сохранила и во всех последующих книгах. Только понемногу вчитываясь, понимаешь, что автор – сознательный и принципиальный противник «первого впечатления». Застенчивая гордость не позволяет выдавать самое дорогое случайному и поверхностному взгляду. Из этого чисто человеческого качества вырастает формальное свойство большинства ее стихотворений: ничего бьющего на эффект – ни лобовых метафор, ни ударных концовок. Содержание равномерно распределяется по всей площади стихотворения. Каждая строфа нагружена одинаково и равно значительна. Посылки и выводы почти не акцентируются, по большей части вообще отсутствуют. Поэт доверяет читателю: сам справится, разберется, дойдет до подтекста.
Характерно в этом отношении стихотворение «Кривым переулком» (в «Улице детства» оно шло под более удачным названием «Старый город»). Героиня опускается под гору и опять поднимается, и за это время собор, находившийся справа, оказывается, естественно, «по левую руку». Больше ничего не происходит. И происходит очень многое: уже другой человек оказался на вершине, нашел в себе силы преодолеть подъем. И не только его.  Так незначительные изменения картины внешнего мира становятся в ее стихах знаками душевных событий.
Но у Турбиной обнаруживается и обратная связь: от тончайших душевных переживаний – к событиям мира. «Пригублена чаша, где счастья и боли…» - одно из лучших стихотворений такого плана. Война, даже если она и не задела человека непосредственно, все равно достает его   и сегодня, лишая если не жизни, то счастья, полноты воплощения. Трудно назвать другого поэта, у которого эта мысль была бы выражена так глубоко лично. Пожалуй, можно вспомнить имя белорусской поэтессы Таисы Бондарь, тоже отважившейся родиться «под пули, под бомбы», но у нее эта тема поднята до уровня цветаевского трагизма. У Любови Турбиной – другая тональность, проникновенно-интимная, домашняя. И от этого, возможно, более ранящая – как не имеющая возможности изжить боль в открытом и громком проявлении чувства.
Именно эта личная, интимная интонация подкупает почти во всех её стихотворениях и помогает преодолеть соблазн буквального и поверхностного прочтения. Помогает понять, где внешнее, только намекает о внутреннем, - прямого и грубого прикосновения оно не выдержало бы, а где внутреннее, не тыкая пальцем, указывает на внешнее. Иногда это все происходит одновременно, как, например, в стихотворении «Набросок»:
.
Я к двери нетвёрдо, с заминкой,
Приблизилась, но не вошла.
Круги разошлись от пластинки,
Царапнула сердце игла.
Остался и точный и ложный
Набросок – поплачь и порви –
Той самой, одной, невозможной
Исполнившейся любви.
.
Всего лишь восемь строк «о свойствах страсти». Но за ними целая жизнь, которой будет тесновато и в романе. Такая весомость поэтических строк – свидетельство сближения прозы и поэзии, происходящей в наше время.  У Турбиной это сближение происходит в рамках классического стиха – за счет возрастания роли подтекста, углубления психологизма. В сущности, ее поэтические книги – повести о жизни, где каждое стихотворение как главка. Читатель невольно соотносит и свою жизнь с жизнью поэта, которая и ему часто представляется странной и в которой он тоже многого не понимает.
.
По вечерам я прячусь в ванной,
Одежды тесные снимая.
Жизнь представляется мне странной –
Я многого не понимаю.
Исчезли прежние порывы,
Погас маяк – не видно цели,
Душа, как море в час отлива,
Свои зализывает мели.
.
Очень часто многого не понимающий поэт вызывает большую симпатию, чем готовый всё понять и объяснить. Тем более что тайна мира не убывает, она то заслоняется обыденностью, то снова является во всей своей непостижимости.  Жить с тайной - с явным и законным присутствием непонятного в жизни - современному человеку всё еще трудно. Он то бросается в религию, кардинально упрощающую, оптимизирующую картину мира, - прячущую тайну от человека, - то в философию, до предела усложняющую мир и в этой сложности прячущую уже человека от тайны, то в какой-нибудь «изм»,   в свою очередь предлагающий какое-нибудь очередное спасительное решение. Ну и конечно для женщин – и не только для них – остаётся самый понятный выход – любовь. «Любовь – испытанное средство избегнуть собственного плена» - так заканчивает это стихотворение поэтесса.
.
Думаю, что читатель уже догадался даже только по этим выше процитированным стихотворениям, что поэт Любовь Турбина требует внимательного и чуткого чтения.  И неоднократного.  Просто пробегать по ее стихотворениям, словно считая ступеньки, нельзя. Надо двигаться вместе с автором, также отрешенно-сосредоточенно, не захлебываясь чувством, но поверяя его разумом, давая ему внятное и точное выражение.  Поэтому по отношению к стихотворениям Любови Турбиной вполне правомерно говорить об интеллектуальной эмоции. И вовсе не потому, что у автора два высших образования – техническое и гуманитарное, плюс диссертация по радиобиологии. Просто таков тип ее личности, восприятия мира. Хотя, конечно, как у всех женщин, эмоция все же доминирует, хотя и не захлёстывает, не размывает смыслы.
Любовь Турбина менее всего сторонник «поэзии без слов», которая лишена точности, отлитости, где всё взволнованно-приблизительно, избыточно, призвано лишь наметить движение некоего потока переживаний.  С такой поэзией, сугубо женской по определению, у Любови Турбиной очень мало общего.  Ведь эта поэзия исключает себя из того культурного космоса, в котором живет сегодня душа современного думающего человека. «Посланник Гермеса в крылатых сандальях» - так сказать о прогулочном катере, летящем, как на крыльях, на веерах воды, может только человек, для которого греческие мифы такая же реальность, как и готовые взорвать себя и весь этот мир шахидки.  Присутствие культуры – то есть того, что сохраняет человека в процессе цивилизации, который есть не что иное как шараханье из одной крайности в другую (синусоида – единственная линия движения вообще) - всегда ощутимо в ее стихотворениях.  И культура, в сущности, это именно ось икс, которую постоянно пересекает синусоида, продляя ее в бесконечность.
.
Музыкальность, свежесть и изящество метафор, точность мысли, пластика, психологизм – всеми этими качествами мягко и ненавязчиво очаровывают читателя стихотворения Любови Турбиной. Но все эти качества существуют не порознь, не сами по себе, но сплавленные личным и непридуманным чувством, которое естественно и органично соединяет все компоненты таланта. И тогда появляются такие строки:
.
Мимо пролетают – тени не спугнут –
Бабочки мгновений, ласточки минут.
Пробегают мыши серые ночей:
Шум дождя по крыше, шорох у печей.
Днями электрички стороной гудят,
Липою в июле пахнет тихий сад.
Грохотом осыплет редкий самолет,
Серебристый в синем – в синем – исчезает год.
Только с каждым летом выше из травы
Светлый одуванчик детской головы.
Стебель-тонконожка с розовым сачком
Бегает за каждым легким мотыльком.
Главное – а дети тут мудрее нас –
Происходит в мире именно сейчас.
.
В этих строках и трогающее ощущение самой подлинной жизни, ее шероховатых мгновений, и пронзительная грусть об улетающем времени, и глубокая мысль о ценности каждой сегодняшней минуты, и о том, что смысл жизни – в настоящем, в осмысленном переживании этих мгновений, и о том, что детство – постоянная и безусловная мера всех наших потерь и приобретений. Стихотворение движется быстро, но ничего не теряет, осторожно отмечая изгибы мысли и одновременно стараясь ничего не упустить из ликующего разнообразия мира.
Цвет, звук, запах, прикосновение – почти в каждом стихотворении Турбина трогает эти клавиши, создавая эффект какого-то цепкого, чисто женского присутствия в мире, максимально убеждающей реальности, праздничности бытия. Эта праздничность невольно смягчает трагедию непонимания, отчужденности, боль неразделенной любви. Постоянное присутствие видимой, слышимой, осязаемой реальности снимает остроту субъективных переживаний, помогает дать им форму, меру, трезвую оценку, помогает отделиться от них, освободиться. Если в первой строфе раскаленное «я» («В крестиком отмеченную среду…»), то в третьей уже холодноватое «она». В пределах одного стихотворения – дань полету и благоразумное приземление. Погреться – да, сгореть – нет. Это реализм женского мышления, запрограммированная природой большая выживаемость женщины. Это тоже мучительно: постоянно помнить о реальности, не расставаться с ней. Попробуй тут взлететь – сколько надо поднять вместе с собой! Половинчатость мучит, но спасает. И возвращает на улицу детства и материнства, к земным радостям и заботам.
Стихотворение «Босиком с бидоном – лето!», вошедшее и в последнюю книгу, – светлое, мажорное – подтверждает, что это счастливое возвращение: «И овес такой зеленый, что на сгибах вовсе синий!» Это возвращение – уже на новом витке спирали – к свежести детского восприятия, к растворению в настоящем, к вере в будущее, в счастье.
.
Несмотря ни на что и вопреки всему.
Слабое, но упорное противостояние брутальности мира демонстрируют все десять книг поэта.  И особенно последние, изданные за свой счет.
Любовь Турбина верит в силу и правоту слабости – зеленой травы и поэтического слова.
Теги
Раздел

Комментарии

Поэзия Турбиной источается из глубин ее трепещущей от ожидания души, как ручеёк из-под снега.