Непотопляемый корабль русской литературы

5 5 Ирина УШАКОВА - 20 января 2016 A A+
Непотопляемый корабль русской литературы
О книге Владислава Ходасевича «Дом искусств»
Цель революционного лихолетья 1917-го и последующих годов в первую очередь была – пустить под откос подлинную культуру России. Но звучали и тогда голоса таких здравомыслящих людей, как поэт и литературный критик Владислав Ходасевич. В то время они не были слышны, и лишь сегодня донеслись до нас, пробуждая наши умы и давая ориентиры именно ради того, чтобы не повторились новые революции.
В 2015 г. в издательстве «Ломоносовъ» вышла книга мемуаров Владислава Ходасевича «Дом искусств». Написаны эти документальные воспоминания о 1917–1920 гг. уже в эмиграции, с 1922 по 1938 годы. В 1917 году Ходасевич отчётливо понял, что «при большевиках литературная деятельность невозможна». Этой мысли он придерживался до конца дней, но при всей «безалаберщине и бестолковщине той эпохи» честно служил русскому слову, пытаясь сохранить, спасти разламываемый революционерами монолит русской литературы.
Владислав Ходасевич, чьё детство помнит Малая Дмитровка, где дома различались не по номерам, а по фамилиям домовладельцев, где ребёнком будущий поэт встретил проехавших в открытой коляске Государя Александра III с Государыней, а позже была встреча с седым стариком в золотых очках Аполлоном Майковым… Владислав Ходасевич, делающий первые литературные шаги вместе с товарищами по гимназии Александром Брюсовым (братом Валерия) и Виктором Гофманом, получивший блестящее образование и готовый служить Отечеству, оказался вне Родины, неугодным в новой, советской форме существования России. А была ещё его детская страсть к балету, через который он пришёл к искусству и к поэзии в частности, была подмосковная дача на Волге под Ярославлем, о чём писатель, будто глядя в калейдоскоп, вспоминает в своей книге. Нашим эмигрантам, что были вынуждены покинуть Родину, всю жизнь неотступно снились эти обыкновенные луг, лес, река, так пронзительно распахнутые в фильме Никиты Михалкова «Несколько дней из жизни Обломова».
Ходасевич не перестроился внутренне и не стал писать в угоду новой власти. Он служил секретарём только что учреждённых третейских судов при Комиссариате труда Московской области и видел, как нарочно большевики разжигали «классовое сознание» рабочих. Затем, с осени 1918 года, читал лекции в литературной студии московского Пролеткульта. Владислав Фелицианович был свидетелем того, как «пагубной теорией “пролетарского искусства” испортили, изуродовали, развратили молодёжь, в сущности очень хорошую». А ведь он за десятилетие до революции, когда пятнадцатилетним юношей получил от брата том Чернышевского «Что делать?», понял: «После прозы Ливия или “Слова о полку” доморощенная проза Чернышевского была жалка… В тот день я узнал, что в мировой литературе существует своё захолустье».
Это потом, спустя десятилетия русское общество сможет опомниться от революционной разрухи, и перед ним предстанут писатели Леонид Леонов, Михаил Пришвин и немногие другие, сохранившие свою душу. И те только аллегориями смогут говорить правду. Но это будет после.
Тогда же Ходасевич видел, как после октябрьского переворота национализировали типографии, закрыли антибольшевистские газеты и журналы, частные типографии. Со своим литературным опытом он мог бы быть «советским цензором», каким был Валерий Брюсов, о коем «ходили слухи, что его служебное рвение порой простиралось до того, что он позволял себе давать начальству советы и указания, кого и что следует пощадить, а что прекратить». Но Ходасевич был другим, что мы можем теперь видеть из его воспоминаний. Ему всё же досталась должность Брюсова и он стал свидетелем недолгой, как и все остальные ведомства того времени, несколько забавной работы московской Книжной палаты, а далее петербургского театрального отдела Наркомпроса, которым заведовала Ольга Давыдовна Каменева, жена Льва Каменева и сестра Троцкого – «существо безличное, не то зубной врач, не то акушерка», и куда «в зной, в мороз в пиджаках, в зипунах, в гимнастёрках, матросских фуфайках, в смазных сапогах, в штиблетах, в калошах на босу ногу и совсем босиком шли к нам драматурги толпами… просили, требовали, грозили, ссылались на пролетарское происхождение и на участие в забастовках 1905 года». Книга богата подобными зарисовками тогдашней жизни, соразмерными пера Чехова и Лескова.
Читая воспоминания о том времени Зинаиды Гиппиус или Ирины Одоевцевой, меня не охватывали переживания о потерянном ими (читай: нами) мире. Но трезвение охватывает, когда читаешь Ходасевича, о том, каково было этому русскому поэту, помнившему лицо Государя Александра III, теперь нищим, теряющим силы от голода, на приёме у Каменевых, засевших в лучших дворянских домах с бесценными книгами в шкафах, каково было ему слышать рассказы о замечательном сыне этих революционеров, которому идёт матросская курточка, когда ещё не остыла кровь невинно убиенного Царевича Алексея.
Образы многих литераторов Серебряного века, таких, как Гумилёв и Ахматова, Виктор Гофман и Юлий Бунин (брат писателя, «всей Москве знакомый и всею Москвой любимый»), Фёдор Соллогуб, Елизавета Кузьмина-Караваева, Борис Садовской приближаются к нам в краткий, всеми забытый миг, замеченный только автором этих воспоминаний.
Ходасевич правдиво изобразил картину жизни тогдашних предреволюционных печатных изданий. Важны нам его зарисовки и как аналогия, проведённая в современный не только писательский мир. Был Валерий Брюсов, и был поэт, основатель книгоиздательства «Гриф» Сергей Кречетов. Непросто складывались их взаимоотношения, разными были их отношения к людям, к творчеству. «Учреждая “Весы”, Брюсов сделал чрезвычайно ловкий манёвр, пользуясь слабостью и неавторитетностью Кречетова, как теоретика, он, так сказать, перехватил у «Грифа» те возможности, которые перед ним открывались, и закрепил за собой если не внутреннее, то организационное руководство движением, о возникновении которого узнал только в связи с возникновением “Грифа”», – пишет Ходасевич. И далее подмечает, что Брюсов таким образом оказался возглавителем символизма, которому был глубоко чужд. Автор воспоминаний также уверен, что В. Брюсов, заразивший своего ученика поэта Виктора Гофмана своей едкой философией «мигов», был так или иначе повинен в его гибели. А разве не узнаём мы в этих событиях похожие эпизоды советской или современной литературной жизни?
Если читатель знаком с воспоминаниями нашей современницы – писателя Ирины Ракши о Мариэтте Шагинян, ему будет вдвойне интересно прочесть воспоминания Владислава Ходасевича о ней и узнать о многих нелепых её высказываниях в советской прессе, сказанных «по обычаю – невпопад, по  обычаю – с чужих слов, которые она умеет повторять или развивать даже совсем не без таланта», и о том, как после расстрела Гумилёва Мариэтта Шагинян выселила его вдову из Дома искусств, чтобы вселить своих родственников.
«В конце 1920 года, уже в Петербурге, однажды мне показали номер тамошней “Правды” с отвратительнейшим доносом на интеллигенцию, которая чтобы насолить большевикам, “сама себя саботирует”, – припрятывает продукты, мыло, голодает и вымирает назло большевикам, а могла бы жить припеваючи. Подпись: Мариэтта Шагинян». И далее Ходасевич приводит её ответ на его недоумение по поводу этой публикации: «Донос? Ах, что я наделала! Это ужасно! Я только что из Ростова, я ничего не знаю, как у вас тут. Я хотела образумить интеллигенцию, для неё же самой. Все мы в долгу перед народом, надо служить народу. Массы… Маркс… Иисус Христос… Товарищ Антонов… Ах, бедный Владя, как жаль, что Вы ещё не сделались коммунистом!».
Отдельную главу книги составляют воспоминания Ходасевича о петербургском Доме искусств, в общежитии которого ему довелось жить, соседствуя с Осипом Мандельштамом, одним из хранителей Музея Александра III князем С.А. Ухтомским, сестрой художника М.А. Врубель, писателем Виктором Шкловским. Автору этой одноимённой книги Дом искусств в военном Петрограде казался «кораблём, идущим сквозь мрак, метель и ненастье… За это Зиновьев и разогнал его осенью 1920 года».
Строкам Ходасевича веришь, как исповеди, как последним в жизни человека словам, ибо когда он записывал их, то не мог и надеяться выжить в условиях голода и болезней.
Став в эмиграции ведущим литературным критиком русского зарубежья, поэт понимал, оглядываясь в прошлое, что большая часть русской интеллигенции отступила, сбросила с себя позиции удерживающей силы. Он один из немногих, кто видел «страшный надрыв русского декадентства», изживающий себя модернизм, акмеизм, во многом выдуманный Гумилёвым.
Важным разделом книги – в преддверие столетия революции 1917 года – являются воспоминания Ходасевича о Максиме Горьком, о его разочарованиях в революционных событиях. В советское время все были уверенны, что Горький покинул советскую Россию для поправки здоровья и во всё время своего пребывания за границей не терял самой тесной связи с советским правительством. Ходасевич проливает свет на истинную картину происходившего, ибо сам был участником событий, жил рядом с Горьким в Германии и пользовался его полным доверием. Как позже стало понятно, Горький был использован как телега, на которой в культурную жизнь страны въехали разных мастей Зиновьевы и Каменевы. «Продовольствие, топливо и одежда, которые Горький с величайшим трудом добывал для учёных, писателей и художников, перехватывались по распоряжению Зиновьева и распределялись неизвестно по каким учреждениям… Ленин старался прийти ему на помощь, но до того, чтобы по-настоящему обуздать Зиновьева, не доходил никогда… ценил Горького как писателя, а Зиновьева – как испытанного большевика, который ему нужнее». Описывает Ходасевич и то, как после расправы над матросами, учинённой Зиновьевым, матросы эти передали Горькому документы, «обличавшие Зиновьева не только в безжалостных и бессудных расстрелах, но и в том, что самое восстание было отчасти им спровоцировано».
И лишь Сталин, убравший Зиновьева, «дал Горькому возможность вернуться и занять то высокое положение арбитра по культурным вопросам… Сама личность Сталина ему в высшей степени импонировала: в глубине горьковской души всегда жило восхищение силою, властью, её внешними атрибутами, которые презирал Ленин. (Надо было послушать, с каким восторгом рассказывал Горький о пребывании императора Александра III в Нижнем Новгороде)».
Эти документальные воспоминания о роли конкретных людей в конкретных событиях могут послужить добрую службу, многое прояснив в истории нашей страны и обозначив те ценности, которые с таким трудом сберегали верные русской традиции люди и которые мы ставим во главу угла будущего нашей культуры.
Книгу Владислава Ходасевича дополняет десятистраничный весьма полезный список примечаний и имён людей, с коими невольно довелось ему соприкоснуться по жизни и по службе: литературовед М.О. Гершензон, философ Г.Г. Шпет, революционер, литературный критик Н.С. Ангарский, автор тогдашних бульварных романов А.А. Вербицкая, художник К.Е. Маковский, писатель Александр Грин, переводчик М.Л. Лозинский, известные врачи, партийные деятели, профессора университетов…
Ирина УШАКОВА
О книге Владислава Ходасевича «Дом искусств»
.
Цель революционного лихолетья 1917-го и последующих годов в первую очередь была – пустить под откос подлинную культуру России. Но звучали и тогда голоса таких здравомыслящих людей, как поэт и литературный критик Владислав Ходасевич. В то время они не были слышны, и лишь сегодня донеслись до нас, пробуждая наши умы и давая ориентиры именно ради того, чтобы не повторились новые революции.
В 2015 г. в издательстве «Ломоносовъ» вышла книга мемуаров Владислава Ходасевича «Дом искусств». Написаны эти документальные воспоминания о 1917–1920 гг. уже в эмиграции, с 1922 по 1938 годы. В 1917 году Ходасевич отчётливо понял, что «при большевиках литературная деятельность невозможна». Этой мысли он придерживался до конца дней, но при всей «безалаберщине и бестолковщине той эпохи» честно служил русскому слову, пытаясь сохранить, спасти разламываемый революционерами монолит русской литературы.
Владислав Ходасевич, чьё детство помнит Малая Дмитровка, где дома различались не по номерам, а по фамилиям домовладельцев, где ребёнком будущий поэт встретил проехавших в открытой коляске Государя Александра III с Государыней, а позже была встреча с седым стариком в золотых очках Аполлоном Майковым… Владислав Ходасевич, делающий первые литературные шаги вместе с товарищами по гимназии Александром Брюсовым (братом Валерия) и Виктором Гофманом, получивший блестящее образование и готовый служить Отечеству, оказался вне Родины, неугодным в новой, советской форме существования России. А была ещё его детская страсть к балету, через который он пришёл к искусству и к поэзии в частности, была подмосковная дача на Волге под Ярославлем, о чём писатель, будто глядя в калейдоскоп, вспоминает в своей книге. Нашим эмигрантам, что были вынуждены покинуть Родину, всю жизнь неотступно снились эти обыкновенные луг, лес, река, так пронзительно распахнутые в фильме Никиты Михалкова «Несколько дней из жизни Обломова».
.
Ходасевич не перестроился внутренне и не стал писать в угоду новой власти. Он служил секретарём только что учреждённых третейских судов при Комиссариате труда Московской области и видел, как нарочно большевики разжигали «классовое сознание» рабочих. Затем, с осени 1918 года, читал лекции в литературной студии московского Пролеткульта. Владислав Фелицианович был свидетелем того, как «пагубной теорией “пролетарского искусства” испортили, изуродовали, развратили молодёжь, в сущности очень хорошую». А ведь он за десятилетие до революции, когда пятнадцатилетним юношей получил от брата том Чернышевского «Что делать?», понял: «После прозы Ливия или “Слова о полку” доморощенная проза Чернышевского была жалка… В тот день я узнал, что в мировой литературе существует своё захолустье».
Это потом, спустя десятилетия русское общество сможет опомниться от революционной разрухи, и перед ним предстанут писатели Леонид Леонов, Михаил Пришвин и немногие другие, сохранившие свою душу. И те только аллегориями смогут говорить правду. Но это будет после.
.
Тогда же Ходасевич видел, как после октябрьского переворота национализировали типографии, закрыли антибольшевистские газеты и журналы, частные типографии. Со своим литературным опытом он мог бы быть «советским цензором», каким был Валерий Брюсов, о коем «ходили слухи, что его служебное рвение порой простиралось до того, что он позволял себе давать начальству советы и указания, кого и что следует пощадить, а что прекратить». Но Ходасевич был другим, что мы можем теперь видеть из его воспоминаний. Ему всё же досталась должность Брюсова и он стал свидетелем недолгой, как и все остальные ведомства того времени, несколько забавной работы московской Книжной палаты, а далее петербургского театрального отдела Наркомпроса, которым заведовала Ольга Давыдовна Каменева, жена Льва Каменева и сестра Троцкого – «существо безличное, не то зубной врач, не то акушерка», и куда «в зной, в мороз в пиджаках, в зипунах, в гимнастёрках, матросских фуфайках, в смазных сапогах, в штиблетах, в калошах на босу ногу и совсем босиком шли к нам драматурги толпами… просили, требовали, грозили, ссылались на пролетарское происхождение и на участие в забастовках 1905 года». Книга богата подобными зарисовками тогдашней жизни, соразмерными пера Чехова и Лескова.
.
Читая воспоминания о том времени Зинаиды Гиппиус или Ирины Одоевцевой, меня не охватывали переживания о потерянном ими (читай: нами) мире. Но трезвение охватывает, когда читаешь Ходасевича, о том, каково было этому русскому поэту, помнившему лицо Государя Александра III, теперь нищим, теряющим силы от голода, на приёме у Каменевых, засевших в лучших дворянских домах с бесценными книгами в шкафах, каково было ему слышать рассказы о замечательном сыне этих революционеров, которому идёт матросская курточка, когда ещё не остыла кровь невинно убиенного Царевича Алексея.
Образы многих литераторов Серебряного века, таких, как Гумилёв и Ахматова, Виктор Гофман и Юлий Бунин (брат писателя, «всей Москве знакомый и всею Москвой любимый»), Фёдор Соллогуб, Елизавета Кузьмина-Караваева, Борис Садовской приближаются к нам в краткий, всеми забытый миг, замеченный только автором этих воспоминаний.
Ходасевич правдиво изобразил картину жизни тогдашних предреволюционных печатных изданий. Важны нам его зарисовки и как аналогия, проведённая в современный не только писательский мир. Был Валерий Брюсов, и был поэт, основатель книгоиздательства «Гриф» Сергей Кречетов. Непросто складывались их взаимоотношения, разными были их отношения к людям, к творчеству. «Учреждая “Весы”, Брюсов сделал чрезвычайно ловкий манёвр, пользуясь слабостью и неавторитетностью Кречетова, как теоретика, он, так сказать, перехватил у «Грифа» те возможности, которые перед ним открывались, и закрепил за собой если не внутреннее, то организационное руководство движением, о возникновении которого узнал только в связи с возникновением “Грифа”», – пишет Ходасевич. И далее подмечает, что Брюсов таким образом оказался возглавителем символизма, которому был глубоко чужд. Автор воспоминаний также уверен, что В. Брюсов, заразивший своего ученика поэта Виктора Гофмана своей едкой философией «мигов», был так или иначе повинен в его гибели. А разве не узнаём мы в этих событиях похожие эпизоды советской или современной литературной жизни?
.
Если читатель знаком с воспоминаниями нашей современницы – писателя Ирины Ракши о Мариэтте Шагинян, ему будет вдвойне интересно прочесть воспоминания Владислава Ходасевича о ней и узнать о многих нелепых её высказываниях в советской прессе, сказанных «по обычаю – невпопад, по  обычаю – с чужих слов, которые она умеет повторять или развивать даже совсем не без таланта», и о том, как после расстрела Гумилёва Мариэтта Шагинян выселила его вдову из Дома искусств, чтобы вселить своих родственников.
«В конце 1920 года, уже в Петербурге, однажды мне показали номер тамошней “Правды” с отвратительнейшим доносом на интеллигенцию, которая чтобы насолить большевикам, “сама себя саботирует”, – припрятывает продукты, мыло, голодает и вымирает назло большевикам, а могла бы жить припеваючи. Подпись: Мариэтта Шагинян». И далее Ходасевич приводит её ответ на его недоумение по поводу этой публикации: «Донос? Ах, что я наделала! Это ужасно! Я только что из Ростова, я ничего не знаю, как у вас тут. Я хотела образумить интеллигенцию, для неё же самой. Все мы в долгу перед народом, надо служить народу. Массы… Маркс… Иисус Христос… Товарищ Антонов… Ах, бедный Владя, как жаль, что Вы ещё не сделались коммунистом!».
.
Отдельную главу книги составляют воспоминания Ходасевича о петербургском Доме искусств, в общежитии которого ему довелось жить, соседствуя с Осипом Мандельштамом, одним из хранителей Музея Александра III князем С.А. Ухтомским, сестрой художника М.А. Врубель, писателем Виктором Шкловским. Автору этой одноимённой книги Дом искусств в военном Петрограде казался «кораблём, идущим сквозь мрак, метель и ненастье… За это Зиновьев и разогнал его осенью 1920 года».
Строкам Ходасевича веришь, как исповеди, как последним в жизни человека словам, ибо когда он записывал их, то не мог и надеяться выжить в условиях голода и болезней.
Став в эмиграции ведущим литературным критиком русского зарубежья, поэт понимал, оглядываясь в прошлое, что большая часть русской интеллигенции отступила, сбросила с себя позиции удерживающей силы. Он один из немногих, кто видел «страшный надрыв русского декадентства», изживающий себя модернизм, акмеизм, во многом выдуманный Гумилёвым.
Важным разделом книги – в преддверие столетия революции 1917 года – являются воспоминания Ходасевича о Максиме Горьком, о его разочарованиях в революционных событиях. В советское время все были уверенны, что Горький покинул советскую Россию для поправки здоровья и во всё время своего пребывания за границей не терял самой тесной связи с советским правительством. Ходасевич проливает свет на истинную картину происходившего, ибо сам был участником событий, жил рядом с Горьким в Германии и пользовался его полным доверием. Как позже стало понятно, Горький был использован как телега, на которой в культурную жизнь страны въехали разных мастей Зиновьевы и Каменевы. «Продовольствие, топливо и одежда, которые Горький с величайшим трудом добывал для учёных, писателей и художников, перехватывались по распоряжению Зиновьева и распределялись неизвестно по каким учреждениям… Ленин старался прийти ему на помощь, но до того, чтобы по-настоящему обуздать Зиновьева, не доходил никогда… ценил Горького как писателя, а Зиновьева – как испытанного большевика, который ему нужнее». Описывает Ходасевич и то, как после расправы над матросами, учинённой Зиновьевым, матросы эти передали Горькому документы, «обличавшие Зиновьева не только в безжалостных и бессудных расстрелах, но и в том, что самое восстание было отчасти им спровоцировано».
.
И лишь Сталин, убравший Зиновьева, «дал Горькому возможность вернуться и занять то высокое положение арбитра по культурным вопросам… Сама личность Сталина ему в высшей степени импонировала: в глубине горьковской души всегда жило восхищение силою, властью, её внешними атрибутами, которые презирал Ленин. (Надо было послушать, с каким восторгом рассказывал Горький о пребывании императора Александра III в Нижнем Новгороде)».
Эти документальные воспоминания о роли конкретных людей в конкретных событиях могут послужить добрую службу, многое прояснив в истории нашей страны и обозначив те ценности, которые с таким трудом сберегали верные русской традиции люди и которые мы ставим во главу угла будущего нашей культуры.
Книгу Владислава Ходасевича дополняет десятистраничный весьма полезный список примечаний и имён людей, с коими невольно довелось ему соприкоснуться по жизни и по службе: литературовед М.О. Гершензон, философ Г.Г. Шпет, революционер, литературный критик Н.С. Ангарский, автор тогдашних бульварных романов А.А. Вербицкая, художник К.Е. Маковский, писатель Александр Грин, переводчик М.Л. Лозинский, известные врачи, партийные деятели, профессора университетов…

Комментарии

Да уж, это из любимого:

Перешагни, перескачи,
Перелети, пере- что хочешь -
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи...
Сам затерял - теперь ищи...

Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

1921

Глубокая и всесторонняя рецензия на книгу В.Ходасевича "Дом искусств" написана хорошим языком, с чувством, с сопереживанием за сегодняшнее состояние литературы. Привлекает внимание к самой книге освещением малоизвестных, а скорее и вовсе неизвестных фактов из литературной жизни периода после 1917 г. начала 1920-х г.
Это особенно актуально сегодня накануне 100-летия февральско-октябрьских переворотов для понимания того, что же произошло тогда и что происходит сегодня в нашей культуре, с нашим народом, с нашей историей. Эта рецензия заставит многих внимательней отнестись к самой книге Ходасевича не только литераторов и любителей литературы, а всех людей неравнодушных к жизни, к истории нашей страны.

"Ходасевич не перестроился внутренне и не стал писать в угоду новой власти". ПОЭТ вообще не должен писать и НЕ пишет в угоду какой-либо власти. Поле его Музы лежит в иной плоскости. Что касается Максима Горького, то этот истинный классик русской литературы подвергался в последние 25 лет злобному, жуткому ошельмованию при всех неоспоримых достоинствах своих произведений. И шельмовали и шельмуют его прежде всего те (или потомки тех), кому он открыл широкую дорогу в Литературу.

Светлана Алтова стала писать для Ковтуна избранные статьи - как разрушить мир семьи,как устранить сестру - избранно,как наврать на сына сестры и вообще как забрать квартиру у сестры для своего сына,но устранив ее чужими руками....Вот так и живет...

Светлана Алтова причастна к распространению опасной инфекционной болезни на Украине - туберкулеза...с ее помощью заразили Наталью Царегородцеву - ее сестру,не Алтову...она не только знала - она этого хотела, а потом когда Наталья после курса химиотерапии оказалась в коме, радостно кричала о ее конце,требуя выселения гражданского мужа Натальи из ее - как она уже решила - квартиры...квартиры для своего сына - вот так сейчас решают квартирные вопросы...но на этом - не точка...в 2002 году она сделала все,чтобы украли сына Натальи - Максима и вернули отцу,который так избил сына, что ему делали трепонацию черепа...сердобольная - правда? А подружки - они ей тоже помешали...они все безнравственные...и брату жизнь разрушила и ребенку от этого брака и жене...и еще одной подружке Тане...все ,кто так или иначе, сталкиваются с сестричкой - начинают заражаться,погибать...Но вы не подумайте - это не она...это то черное,что живет в ней...брата сбили машиной,жене брата поломали ногу,умерла мама ее мужа...сестра после курса химиотерапии и комы была в шоке от вранья ее друзьям, что она не прошла курс химиотерапии, а спилась...есть документы с больницы о лечении...вранье всем ее подругам о ней...длинный список черных дел мастера - Светланы Алтовой...при участии Ковтуна Леонида,который исполнял ее желания, веря тому, какую охинею она несет...ну не все бывают умными...к сожалению...или возраст сбои дал...при этом он и сам вынужден был бегать по странам - цена желаний сестры...и никакого раскаяния - она довольна! С ее подъезда стали заражаться люди туберкулезом,которых она втянула в свои грязные истории...но она довольна...у нее все по плану...а план один - никто не должен жить...или жить хорошо...или просто жить..только она..только ей - все только для нее...Вы думаете она раскаивается или хочет стать нормальной? Ничего подобного! море грязи и всего черного для всех.кто с ней столкнется - вам в подарок! Так что все желающие - смело общайтесь с коппел-ковтун-алтовой Светой...оборотнем...

Добавить комментарий

CAPTCHA
This question is for testing whether or not you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.
Раздел