Тотальное отчуждение Мандельштама

2 16 Игорь ФУНТ - 15 января 2016 A A+
К 125-летию Осипа Мандельштама
Игорь Фунт
Тотальное отчуждение Мандельштама
«Не тяготись трёхмерностью, осваивай её – радостно живи и строй!»
Он управлял течением мыслей.
И только потому страной. Пастернак о Ленине
Только с Мандельштамом я так смеялась. Ахматова
Исконная память еврейства, «память крови» крестившегося в 20 лет Мандельштама – у него довольно своеобразна (принял протестантизм в Выборге, – авт.): «Весь стройный мираж Петербурга был только сон… а кругом простирался хаос иудейства, не родина, не дом, не очаг, а именно хаос… откуда я вышел, которого я боялся и бежал».
Библейские пастушки Баратынского – да. Испанские праотцы, могутные александрийские сочинители и философы – да. Пейсы, бороды, скитальческий путь предков через Центральную Европу – увольте, господа… Правда, всё это очень напоминало «междоумие» Чаадаева. Художника ярко национального, русского до мозга костей, но… принявшего католичество. В итоге: не понят и не привечен светом. Вдобавок прозван умалишённым. Подобно, впрочем, самому Мандельштаму.
«Высокая болезнь»
Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть…
Катастрофическая невозможность интерпретировать «невозможное» и выделяет въяве «тёмную» – обратную сторону луны – поэзии Осипа Эмильевича. (Да-да, О.М. ассоциируется с немыслимым космизмом Pink Floyd!)
– Что ещё нужно объяснять? – в негодовании отзывается супруга Надежда Яковлевна на просьбу Бродского дать комментарий к одной мандельштамовской расшифровке, – объясните, что это стихотворение тёмное и непонятное, что объяснить нельзя… Хватит? – обрывает она и собственные исследовательские попытки тоже.
«…начало гениальности, подготавливающее нашу революцию как явление нравственно-национальное… было поровну разлито кругом и проникало собой атмосферу исторического кануна», – размышляет Пастернак по поводу противоречивого, «болезненного» отношения интеллигенции к «высокому культу» революции. Ещё до поднятия знамён «развёрнутого сталинизма» с густо осыпающимися людскими останками.
В связи со сложной диалектикой развития народного движения и далее развитием советского государства, переболевшего «культом личности», интересно, что при разговоре о знаковых ныне художниках, четверть века назад бывших под запретом – Булгакове, Пастернаке, Мандельштаме, Гумилёве, Бродском, Ахматовой etc., – а сто лет назад бывших нещадно гонимыми властью; издательский набор этих авторов-«культов» был в своё время продиктован размышлениями отнюдь не художественнического толка. А чисто политической, сиречь коммерческой выгодой.
Всех их, конечно же, объединяет личностная трагедия в отношении пастернаковской «высокой болезни» – сталинизма. Покрытого ахматовским «сором» гениальных стихов, периодически прерываемых знаменитым ахматовским «молчанием». И непролазной, непереводимой и труднокомментируемой, но оттого не менее гениальной лунной «теменью»-тенью столь почитаемого Анной Андреевной – Мандельшама.
«Самоубийства, гонения, трагическая гибель входят в комплекс представлений о судьбе поэтов… отвечают читательскому спросу и готовности к сочувствию, состраданию и трагическому катарсису в конце. Тут уж не до стихов. Знают, понимают и любят не столько поэзию, сколько трагическую судьбу», – с грустью заметил А. Кушнер. Саркастически «сожалея», что, к примеру, И. Анненский умер от сердечного приступа в 1909-м. М. Кузьмин – в 36-м от воспаления лёгких.
По стечению обстоятельств оставшись не репрессированными вместе с их ближайшими друзьями. Вследствие чего избежавшими реабилитации и трудного, «страшного ночного» возвращения к советскому, русскому читателю. Растянувшегося на долгие, долгие десятилетия. Парадоксально оказавшись забытыми в большей степени, чем последние, «отмазанные», восстановленные в правах: «…у лирики есть свой парадокс…» – как говорила Лидия Гинзбург.
Зато, увы, с лихвой и через край «повезло» Мандельштаму. Подвергшемуся заодно изрядной доле «перетолкований» вследствие абсолютной несхожести его творческой вселенной с нашей по-читательски предвзятой – отвлечённой, ветреной. Писавшему лучшие свои произведения в состоянии особенной несвободы, зажатости, подавленности, согбенности, – чувствуя, чуя занесённый над ним топор грядущей казни.
«Неба пустую грудь тонкой иглою рань»
О.М. безжалостно взламывал границы времени, бросая лирического героя от эпохи к эпохе, выискивая противоречия и несоответствия. И драматическое достоинство «презренья» – психологическую сущность «непроходимых» лет печали. Пытаясь предотвратить надвигающийся на Россию крестовый ход нового феодализма.
Сыпля «песком» аллюзий, старался вникнуть, понять иллюзорный «блуждающий огонь» прошлого с бережно зарытым за кипарисами амулетом воспоминаний. Ведь было же, было! – Фонвизин, Княжнин, Дашкова, Панины – что это как не благоразумное сотрудничество лучших людей с жёсткой порфирой государства? …и мальчиками-государиками на «заразных» саночках…
Блок с цыганами, Пушкин с гвардейскими парадами… Да, страстные державники, – что никоим разом не отрицает социологических принципов искусства. Ко всему прочему Фонвизин одномоментно – ярчайший оппозиционер! Либерал.
…«подвижное равновесие масс…» – Как это похоже на Мандельштама! – восклицаю я, сегодняшний. Зная, чем данное «подвижничество» обернётся:
«Смеялся Мандельштам не как ребёнок, а как младенец. Он раскрывал и закрывал свой беззубый рот, его прекрасные загнутые ресницы смежались, и из-под них ручьём текли слёзы. Он вытирал их и мотал головой», – описывает уже совсем постаревшего от бед и обид, обеззубевшего и потерявшего здоровье поэта Эмма Герштейн.
Фетовским «щедушным зноем печей» его терзали коварные утопии рационализации государства через рационализацию искусства: «…я вижу конские свободы и равноправие коров». Хотя несбыточные ретроспективы Баратынского Мандельштаму всё-таки ближе хлебниковских реминисценций с конями и коровами.
Променявший возвышенную готику на пантеистских золотых пастушков. Овевающий одиозного люмпена Вийона сладко-горькой ностальгией «глупой важности». Бесстрашно тасующий слово «строй» со словом «стыд», – Мандельштам донёс-таки идиллии юности вплоть до рокового 37-го! – в попытках изжить эту проклятую самолюбивую, пустую и моложавую память крови, «косноязычье рожденья»:
Украшался отборной собачиной
Египтян государственный стыд. (Или «Строй», – авт.)
Мертвецов наделял всякой всячиной
И торчит пустячком пирамид…
Вообще поэтам свойственно придумывание «недостающих» родословных корней.
Кое-кому, Пушкину скажем, эти преувеличенные в некоторой степени корни, наряду с ролью «нельстивого» советчика при государе, давали право на видимость независимости и оппозиционности. Денису Давыдову чингизхановское происхождение добавляло вдохновения, былинной песенности характера. Лермонтову: полупридумки «шотландскости» – эмоциональной самозащиты.
Большевицкий эксперимент диаметрально поменял экспоненту генеалогических значений.
И вот уже Демьян Бедный публично заявляет: «Моя мать была б...». А вполне обыденные и спокойные в реальности родители-одесситы Багрицкого превращаются вдруг в «ржавых евреев» и дубасят почём зря лирического героя-отпрыска – самого автора – кулаками, «обросшими щетиной».
Придуманное же, навеянное туманом, ветром и дождём «жидовство» Мандельштама – не что иное, как Удел поэта с большой буквы. Праоснова смыслов, пропитанных истым христианством в цветаевском «гетто избранничества»: «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды!»
Удел этот в виде образа жалкой судьбы из двух подмёток, закутанного в метафорическую шубу с чужого плеча, – очень большую и несуразную к тому же, – помимо воли затаскивает его в парадные анфилады мировой истории культуры, искусств и музыки. Спасая от питерских, всероссийских холодов неприятия. Тащит в некое эмпирически-важное общественное признание «отщепенца» своим:
Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз
…И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
А ведь и у Булгакова, и у бунинского Алёшки из «Четвёртого Толстого» есть салоп и медвежья шуба как у Мандельштама. С той лишь разницей, что оба они, с первых шагов в литературе, – в той или иной ипостаси постижения сущего, – видели себя законными наследниками русской словесности, не иначе. В отличие от разночинца-Мандельштама – «непризнанного брата», – в презрении топчущего несносный литературный «тулуп» ногами: не по чину, мол, не по чину!
В этом «вороньем» тулупе не по плечу, он – утончён и ущербен. Истерически интеллигентен, в россыпи сомнений, – он одарён невероятным ощущением милосердия и сопричастности. Невыразимой ненависти и неразделённой любви к «стройным миражам» шалой столицы. Её нескончаемым скифским празднествам. С тенденциозным обществом «ревнителей последнего слова». Одновременно с «чудовищным кораблём» Петра I сверху – и бытовой неспешной жизнью речных фонарей под ним, внизу. Сиюминутностью. Древнеримским поддельным весельем Геркуланума в лунном сиянии… Под звуки Пинк Флойд.
И главное, неотвратимым предчувствием неизбежной смерти. Её солнечного укуса, с пеною у рта и высунутым наружу языком.
А над Невой – посольства полумира,
Адмиралтейство, солнце, тишина!
И государства жёсткая порфира,
Как власяница грубая, бедна…
К 125-летию Осипа Мандельштама
.
«Не тяготись трёхмерностью, осваивай её – радостно живи и строй!»
.
Он управлял течением мыслей.
И только потому страной. Пастернак о Ленине
.
Только с Мандельштамом я так смеялась. Ахматова
.
Исконная память еврейства, «память крови» крестившегося в 20 лет Мандельштама – у него довольно своеобразна (принял протестантизм в Выборге, – авт.): «Весь стройный мираж Петербурга был только сон… а кругом простирался хаос иудейства, не родина, не дом, не очаг, а именно хаос… откуда я вышел, которого я боялся и бежал».
Библейские пастушки Баратынского – да. Испанские праотцы, могутные александрийские сочинители и философы – да. Пейсы, бороды, скитальческий путь предков через Центральную Европу – увольте, господа… Правда, всё это очень напоминало «междоумие» Чаадаева. Художника ярко национального, русского до мозга костей, но… принявшего католичество. В итоге: не понят и не привечен светом. Вдобавок прозван умалишённым. Подобно, впрочем, самому Мандельштаму.
.
«Высокая болезнь»
.
Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть…
.
Катастрофическая невозможность интерпретировать «невозможное» и выделяет въяве «тёмную» – обратную сторону луны – поэзии Осипа Эмильевича. (Да-да, О.М. ассоциируется с немыслимым космизмом Pink Floyd!)
– Что ещё нужно объяснять? – в негодовании отзывается супруга Надежда Яковлевна на просьбу Бродского дать комментарий к одной мандельштамовской расшифровке, – объясните, что это стихотворение тёмное и непонятное, что объяснить нельзя… Хватит? – обрывает она и собственные исследовательские попытки тоже.
«…начало гениальности, подготавливающее нашу революцию как явление нравственно-национальное… было поровну разлито кругом и проникало собой атмосферу исторического кануна», – размышляет Пастернак по поводу противоречивого, «болезненного» отношения интеллигенции к «высокому культу» революции. Ещё до поднятия знамён «развёрнутого сталинизма» с густо осыпающимися людскими останками.
В связи со сложной диалектикой развития народного движения и далее развитием советского государства, переболевшего «культом личности», интересно, что при разговоре о знаковых ныне художниках, четверть века назад бывших под запретом – Булгакове, Пастернаке, Мандельштаме, Гумилёве, Бродском, Ахматовой etc., – а сто лет назад бывших нещадно гонимыми властью; издательский набор этих авторов-«культов» был в своё время продиктован размышлениями отнюдь не художественнического толка. А чисто политической, сиречь коммерческой выгодой.
Всех их, конечно же, объединяет личностная трагедия в отношении пастернаковской «высокой болезни» – сталинизма. Покрытого ахматовским «сором» гениальных стихов, периодически прерываемых знаменитым ахматовским «молчанием». И непролазной, непереводимой и труднокомментируемой, но оттого не менее гениальной лунной «теменью»-тенью столь почитаемого Анной Андреевной – Мандельшама.
«Самоубийства, гонения, трагическая гибель входят в комплекс представлений о судьбе поэтов… отвечают читательскому спросу и готовности к сочувствию, состраданию и трагическому катарсису в конце. Тут уж не до стихов. Знают, понимают и любят не столько поэзию, сколько трагическую судьбу», – с грустью заметил А. Кушнер. Саркастически «сожалея», что, к примеру, И. Анненский умер от сердечного приступа в 1909-м. М. Кузьмин – в 36-м от воспаления лёгких.
По стечению обстоятельств оставшись не репрессированными вместе с их ближайшими друзьями. Вследствие чего избежавшими реабилитации и трудного, «страшного ночного» возвращения к советскому, русскому читателю. Растянувшегося на долгие, долгие десятилетия. Парадоксально оказавшись забытыми в большей степени, чем последние, «отмазанные», восстановленные в правах: «…у лирики есть свой парадокс…» – как говорила Лидия Гинзбург.
Зато, увы, с лихвой и через край «повезло» Мандельштаму. Подвергшемуся заодно изрядной доле «перетолкований» вследствие абсолютной несхожести его творческой вселенной с нашей по-читательски предвзятой – отвлечённой, ветреной. Писавшему лучшие свои произведения в состоянии особенной несвободы, зажатости, подавленности, согбенности, – чувствуя, чуя занесённый над ним топор грядущей казни.
.
«Неба пустую грудь тонкой иглою рань»
.
О.М. безжалостно взламывал границы времени, бросая лирического героя от эпохи к эпохе, выискивая противоречия и несоответствия. И драматическое достоинство «презренья» – психологическую сущность «непроходимых» лет печали. Пытаясь предотвратить надвигающийся на Россию крестовый ход нового феодализма.
Сыпля «песком» аллюзий, старался вникнуть, понять иллюзорный «блуждающий огонь» прошлого с бережно зарытым за кипарисами амулетом воспоминаний. Ведь было же, было! – Фонвизин, Княжнин, Дашкова, Панины – что это как не благоразумное сотрудничество лучших людей с жёсткой порфирой государства? …и мальчиками-государиками на «заразных» саночках…
Блок с цыганами, Пушкин с гвардейскими парадами… Да, страстные державники, – что никоим разом не отрицает социологических принципов искусства. Ко всему прочему Фонвизин одномоментно – ярчайший оппозиционер! Либерал.
…«подвижное равновесие масс…» – Как это похоже на Мандельштама! – восклицаю я, сегодняшний. Зная, чем данное «подвижничество» обернётся:
«Смеялся Мандельштам не как ребёнок, а как младенец. Он раскрывал и закрывал свой беззубый рот, его прекрасные загнутые ресницы смежались, и из-под них ручьём текли слёзы. Он вытирал их и мотал головой», – описывает уже совсем постаревшего от бед и обид, обеззубевшего и потерявшего здоровье поэта Эмма Герштейн.
Фетовским «щедушным зноем печей» его терзали коварные утопии рационализации государства через рационализацию искусства: «…я вижу конские свободы и равноправие коров». Хотя несбыточные ретроспективы Баратынского Мандельштаму всё-таки ближе хлебниковских реминисценций с конями и коровами.
Променявший возвышенную готику на пантеистских золотых пастушков. Овевающий одиозного люмпена Вийона сладко-горькой ностальгией «глупой важности». Бесстрашно тасующий слово «строй» со словом «стыд», – Мандельштам донёс-таки идиллии юности вплоть до рокового 37-го! – в попытках изжить эту проклятую самолюбивую, пустую и моложавую память крови, «косноязычье рожденья»:
.
Украшался отборной собачиной
Египтян государственный стыд. (Или «Строй», – авт.)
Мертвецов наделял всякой всячиной
И торчит пустячком пирамид…
.
Вообще поэтам свойственно придумывание «недостающих» родословных корней.
Кое-кому, Пушкину скажем, эти преувеличенные в некоторой степени корни, наряду с ролью «нельстивого» советчика при государе, давали право на видимость независимости и оппозиционности. Денису Давыдову чингизхановское происхождение добавляло вдохновения, былинной песенности характера. Лермонтову: полупридумки «шотландскости» – эмоциональной самозащиты.
Большевицкий эксперимент диаметрально поменял экспоненту генеалогических значений.
И вот уже Демьян Бедный публично заявляет: «Моя мать была б...». А вполне обыденные и спокойные в реальности родители-одесситы Багрицкого превращаются вдруг в «ржавых евреев» и дубасят почём зря лирического героя-отпрыска – самого автора – кулаками, «обросшими щетиной».
Придуманное же, навеянное туманом, ветром и дождём «жидовство» Мандельштама – не что иное, как Удел поэта с большой буквы. Праоснова смыслов, пропитанных истым христианством в цветаевском «гетто избранничества»: «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды!»
Удел этот в виде образа жалкой судьбы из двух подмёток, закутанного в метафорическую шубу с чужого плеча, – очень большую и несуразную к тому же, – помимо воли затаскивает его в парадные анфилады мировой истории культуры, искусств и музыки. Спасая от питерских, всероссийских холодов неприятия. Тащит в некое эмпирически-важное общественное признание «отщепенца» своим:
.
Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз
.
…И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
.
А ведь и у Булгакова, и у бунинского Алёшки из «Четвёртого Толстого» есть салоп и медвежья шуба как у Мандельштама. С той лишь разницей, что оба они, с первых шагов в литературе, – в той или иной ипостаси постижения сущего, – видели себя законными наследниками русской словесности, не иначе. В отличие от разночинца-Мандельштама – «непризнанного брата», – в презрении топчущего несносный литературный «тулуп» ногами: не по чину, мол, не по чину!
В этом «вороньем» тулупе не по плечу, он – утончён и ущербен. Истерически интеллигентен, в россыпи сомнений, – он одарён невероятным ощущением милосердия и сопричастности. Невыразимой ненависти и неразделённой любви к «стройным миражам» шалой столицы. Её нескончаемым скифским празднествам. С тенденциозным обществом «ревнителей последнего слова». Одновременно с «чудовищным кораблём» Петра I сверху – и бытовой неспешной жизнью речных фонарей под ним, внизу. Сиюминутностью. Древнеримским поддельным весельем Геркуланума в лунном сиянии… Под звуки Пинк Флойд.
И главное, неотвратимым предчувствием неизбежной смерти. Её солнечного укуса, с пеною у рта и высунутым наружу языком.
.
А над Невой – посольства полумира,
Адмиралтейство, солнце, тишина!
И государства жёсткая порфира,
Как власяница грубая, бедна…
Раздел

Комментарии

Странное шитьё из лоскутков цитат, невнятных намёков -- увы, Кузьменков заразителен, вместо ясной русской речи, вихляние простенькой, как репа, мысли, что Мандельштам есть еврейский избранник небес русской поэзии. Но гораздо ближе к правде сказать, что он -- антипоэт революционной России, и все его страстные филиппики продиктованы тем, что телом он из еврейства вышел, а душу оставил там.
Соответственно и поэзия его приправелена ядом отщепенца, очень даже актуальное блюдо для духовного окормления
молодежи

Николай, при чём здесь Кузьменков? Вас так сильно задевает его попадание в цель критикуемых им бездарных произведений потерявших нравственные, художественные, эстетические и патриотические ориентиры "художников слова"? Смените, пожалуйста, русофобские очки на обычные, если собственное зрение и чутье подводит. Мандельштама можно и нужно воспринимать как Поэта. Гнусно искать подтверждение или отрицание его еврейства в Поэзии. Это был художник, чьим инструментом было русское Слово - другого он не хотел и не искал, чтобы выразить себя, свою гениальную поэтическую суть.

Вы сообщили мне нечто странное, вы, милая, или ничего не поняли или отрицаете очевидное, что русское слово во всей полноте доступно только русскому человеку, как немецкое -- немцу и тд... Вы не задавали себе вопроса, почему в России есть татарская, и прочие нацлитературы, но нет литературы еврейской? Или в России еврей свою литературу не желает создавать, и воспитанный в иудейской культуре, вламывается в русскую литературу, очерняет её классиков. и требует признать его русским писателем. Мандельштам назначен в заглавные поэты Серебряного века, и
пора бы вам избавится от интернационализма в искусстве.

И не грубите, барышня, в другой раз возвращу вам все грубости с библейской прямотой

Ну-у... Я в шоке от ваших обвинений, "Николай". Для начала возражу вам: РУССКОЕ слово оказалось настолько чарующим, ёмким, богатым для датчанина-немца (что уж вам лично больше нравится!) Владимира Ивановича ДАЛЯ, что он трудился над Словарем великаго живаго русскаго языка всю свою жизнь, и был настоящим патриотом России, служа ей как врач, как высокопоставленный чиновник и как филолог-лингвист. Его Словарь и по сей день необходим и ценен. Насчет болезненной, видимо, лично ДЛЯ ВАС темы, что в России нет литературы еврейской, встречный вопрос: она что - должна была быть на еврейском (идише, иврите) языке? Притом что евреи - ни в коем случае не ГОСУДАРСТВООБРАЗУЮЩИЙ народ, а всего лишь ПРОЖИВАЮЩИЙ отнюдь не преобладающей численностью на территории России. Но эти люди ОДНАКО ярко заявили себя НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ, который являлся для них РОДНЫМ, в литературе, науке, театре и позже - в политике и на телевидении. Снискали признание. Всевозможные государственные награды. Вы считаете, что Мандельштам был НАЗНАЧЕН в заглавные поэты Серебряного века? Ну тогда назовите - КЕМ был назначен? Уж не теми ли, кто сейчас назначил в главные медийные оракулы пошлейших и откровенно русофобских одиозных людей? Не трогайте Мандельштама, Бабеля и еще с десяток гениальных евреев. Они воспитаны на русской культуре, именно она и их способ самовыражения, и среда благодарного признания.

Дорогуша, вы обладаете способностью к избирательному восприятию русского слова. Даль не кинулся в поэзию, хотя был литературно талантлив, он понимал, что это не его дело. Словари русского языка создавали и иностранцы, но русский расшифровал язык майя.
"Вы считаете, что Мандельштам был НАЗНАЧЕН в заглавные поэты Серебряного века? Ну тогда назовите – КЕМ был назначен?". Советским русофобским литературоведением, сми, кафедрами русской литературы
"Не трогайте Мандельштама, Бабеля и еще с десяток гениальных евреев. Они воспитаны на русской культуре, именно она и их способ самовыражения, и среда благодарного признания". В русской литературе не может быть гениальных евреев. Эти писатели взросли в культуре талмуда, они по крови евреи, а вы их запихиваете в русские писатели. Кстати, вас зовут не Улицкая, или вы её клон?

Не нужно тут, Николай

Не дорогуша я вам и не Улицкая. Вы нетерпимы к чужому мнению.

Уважаемый Николай! Вы совершенно правы! Выразились вы немножко грубовато, но по сути - очень верно! Внутренняя пустота и нечувствие русского языка - у самых "гениальных" из этих евреев! Может быть, исключение - Пастернак, который хотя и выражался иной раз не по-русски (об этом были неплохие статьи здесь же, в "Камертоне"), все-таки, мне кажется, владел некоторой душевностью и теплотой русского языка. У остальных - простые голые мозги. Ума - хватает, сплошное горе от ума, а вот душевности... О русском духе вообще умолчу... Кто их назначает заглавными? Теперь уже всем, мне кажется, очевидно, что за дух управляет миром - и СМИ, и официальной литературой, поэтому ясно, КТО назначает "заглавными" мандельштампов и бродских и кто возводит их в "русские" писатели. Они и не скрывают своей ненависти к нам... Что касается В.Даля, он был обрусевший немец, христианин, и чувствовал русский язык душой, и жил в нем - как и мы, грешные. Спасибо, Николай, еще раз - фамилии Вашей не знаю, извините. Когда кругом поют дифирамбы солженицыным, бродским, мандельштаммам - трудно удержаться от некоторого сомнения - вдруг да я сам ошибаюсь? Но вот, вижу, что не только я так думаю.
А есть ли русские евреи? Мне кажется, Давид Самойлов очень ничего себе, может, еще кто. Не знаю.

Уважаемый Евгений, поэт -- не стакан, чтобы быть наполовину пустым или наполовину полным. Любое раздвоение в поэте ему противопоказано. Самойлов из таких, и вы его верно определили как "ничего себе". Прочитайте на этот счет письмо Куприна:

http://www.fedy-diary.ru/?p=1427

Можно ведь и вовсе упростить. Я за Советскую власть (в контексте начала 20 в.). Или я против Советской власти. И далее: я за Россию – я против России. Мандельштам не был против России. А в «жидовстве» он не виноват. Точнее, не он "виноват". Просто анализирует срез собственного бытия и существования в нём. Такова уж натура истого большого творца.

Г-Н Фунт оставил достаточно большую щель для проникновения Мандельштама в русскую поэзию.Сначала он предложил "всё упростить", затем он заявил, что "Мандельштам не был против России", хотя от всех его стихов веет пренебрежительной брюзгливостью, чего бы он касался. Согласен с Фунтом, что "он просто анализирует срез собственного бытия( в некошерной стране) и существования в нём". ну а за эту фразу :"Такова уж натура истого большого творца", к г-ну Фунту выстроятся в очередь все либеральные критики, чтобы расцеловать его в обе щёки.

Да ладно, дорогой Николай. Уж какая такая «некошерная» страна – в мандельштамовском-то траги-смысле. С такими мучениями сгинуть – врагу не пожелать. А насчёт извечного «владыки» питерской «Вены» Куприна, баловня и мота, – правда, из другой временной эпохи, – и вовсе не к месту. Да и шутник он, вообще-то. Мнимое его неприятие еврейства кончилось вполне себе академической, классической «русскостью». Остальное не в счёт.

Ахматова и Пастернак были нещадно гонимы властью? Ахматова, которую на самолете из блокадного Ленинграда перенесли в Ташкент (не без участия Сталина)? Пастернак, которого Сталин защитил ("Не трогайте этого небожителя")? Уж если гонимы, то "щадно". Кстати, после знаменитого постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград" уже в 1950 году в "Огоньке" печатались стихи Анны Андреевны, и книги не густо, но выходили. А почему в список "нещадно гонимых" не включен Николай Заболоцкий, перенесший и издевательства, и пытки, и "Востоклаг" и "Алтайлаг". У нас есть привилегированные страдальцы и те, которых стараются не вспоминать? Даже если они гениальны?

Владимир, всё верно. Это рамки статьи. «Императрица поэтов» очень страдала из-за сына, и за её периодические «изъятия», и за вынужденные «молчания» – знаменитые ахматовские молчания, полные «невысказанных слов». По которым написаны сотни диссертаций. И дело, конечно, не в Заболоцком, кот. я не упомянул (просто невозможно всё успеть). А в Сталине – хитрой коварной бестии. Который двигал людьми, как пешками. Хуже пешек.

На Сталина валят все - и то, в чем он виноват, и скопом - все остальное. Это легче всего. Да и удобно многим - вместо того, чтобы историкам, юристам. правозащитникам и пр. конкретно разобраться, в чем конкретно виноват Сталин, а в чем "проклятая каста", каковой Сталин называл "ленинскую гвардию". Сошлюсь на пример моей семьи. Мой дедушка священник Кирилл Могила был арестован в селе Жорницы Винницкого района в 1937 году и скончался 20 мая 1942 г. в Уссольлаге. Кого мне винить в его аресте? Сталина или Косиора, руководившим тогда Украиной? Косиора называют организатором голода 1933 года на Украине. Кстати Сталин еще в 1932 году ставил вопрос перед Кагановичем о том, чтобы снять Косиора с поста первого секретаря КПБУ. Но вот сделал это только в 1938 году, что говорит о том, что в начале 30-х годов вождь не был всесилен. Или мне винить в аресте дедушки наркома внутренних дел Украины Израиля Моисеевича Леплевского, который наводил ужас на Украину? В 1938 году он был расстрелян, как и Касиор.

В принципе, ув. Владимир, вопрос можно «развести» просто. Если вы согласны, что виноват террор, начавшийся в 30-х. То виноват террор со всеми вытекающими. Ежели кто-то считает, что началось райское благолепие, то виноваты проклятые "враги народа". …Со всеми вытекающими. Вот и всё.

Добавить комментарий

CAPTCHA
This question is for testing whether or not you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.