Вспоминая Николая Глазкова

11 3 Михаил РОЩИН - 30 января 2016 A A+
Михаил Рощин
Вспоминая  Николая Глазкова
Искренне благодарю за помощь в работе над статьёй Ирину Винокурову, исследователя творчества Николая Глазкова, и Владимира Штейна.
Николай Иванович Глазков (1919 – 1979) был хорошо известен в 1950-е-1970-е гг. в кругах московских литераторов и творческой интеллигенции. Он родился 30 января, но поскольку в его поэзии была сильна вакхическая стихия, на свое 50-летие он написал об этом так:
Пусть трезвости исчезнет тень,
Сияет выпивки заря,
Поэт Глазков родился в день
Тридцатый пьянваря!
У  глазковского героя, поэта Амфибрахия Хореева «на его затылке,
Словно спирт в полтавском штофе, крепком,
Возвышалось горлышко бутылки,
Остроумно вделанное в кепку». Такого рода народные скоморошьи изюминки очень присущи стихотворному творчеству Николая Ивановича. Сама поэма об Амфибрахии стала настоящим шедевром скоморошье-питейного жанра, имеющего мало аналогов в русской поэзии, но в силу непонятных перекрестий напоминающего традиции арабской и персидской винной поэзии (хамрията).
Глазков начал писать стихи в непростые 1930-е гг. Позднее он вспоминал: «В 1932 г. я ехал в поезде и от нечего делать стал сочинять стихи. Когда я увидел, что они очень быстро рифмуются, то испугался и прекратил». Но только на время, и вскоре снова начал писать. Характерной особенностью Глазкова со школьных лет была исключительная самостоятельность в суждениях. Его одноклассник Евгений Введенский позднее вспоминал:
Однажды, помню, было задано нам домашнее сочинение «Образ Левинсона в романе А.Фадеева «Разгром». Раздав в классе проверенные сочинения, учительница сказала о каждом несколько слов, а затем обратилась к Глазкову: «Ну, Глазков, этого я от вас не ожидала! Как можно делать такие выводы, какие сделали вы? Я поставила вам неуд». Глазков равнодушно поднялся и взял протянутое ему сочинение. На перемене я спросил его о причинах такой отметки. Он ответил:”Я доказал, что Левинсон был профан в военном деле, поэтому его и разгромили. В доказательство я привел афоризм Шота Руставели:”Сотня тысячу осилит, если мудр вождя совет”.
Сам Николай Иванович о школьных годах вспоминал:
А школа мало мне дала:
Там обучали только фразам,
А надо изучать дела
Затем, чтоб развивался разум.
В 1941 по рекомендации Николая Асеева Глазков был принят в Литературный институт. Там у него появилась возможность общаться с другими поэтами, особенно он сдружился с Михаилом Кульчицким, который ушел на фронт и погиб 19 января 1943 г., сражаясь с фашистами в Луганской области. Памяти Кульчицкого Глазков написал одно из самых ярких своих стихотворений:
В мир иной отворились двери те,
Где кончается слово "вперед"...
Умер Кульчицкий, а мне не верится:
По-моему, пляшет он и поет.
Умер Кульчицкий, мечтавший в столетьях
Остаться навеки и жить века.
Умер Кульчицкий, а в энциклопедиях
Нету такого на букву "К".
А он писал стихи о России,
С которой рифмуется неба синь;
Его по достоинству оценили
Лишь женщины, временно жившие с ним.
А он отличался безумной жаждой
К жизни, к стихам и пивной,
И женщин, любимую каждую,
Называл для чего-то своей женой.
А он до того, как понюхать пороху,
Предвидел, предчувствовал грохоты битв,
Стихами сминал немецкую проволоку,
Колючую, как готический шрифт.
По словам Евгения Евтушенко, его всегда поражало «чудо естественности» в поэзии Глазкова. В качестве примера он приводит эти строки:
Я иду по улице:
Мир перед глазами,
И слова стихуются
Совершенно сами.
Экспрессия, склонность к неологизмам и афористичность были характерны для поэзии поэта. Вот одно из наиболее известных четверостиший Глазкова:
Я  на мир взираю из-под столика.
Век двадцатый – век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней…
Поэт также известен тем, что придумал два термина для неофициальной поэзии и литературы: «самсебяиздат» и «самиздат». Первый рукописный сборник был составлен молодым поэтом с помощью друга Алексея Терновского в 1940 г. и был отправлен Алексеем в Казань, где жил его отец, большой поклонник поэзии и библиофил, для перепечатки на машинке. Отец Терновского выполнил просьбу сына, и сборник был перепечатан в трёх экземплярах. Сборник не предназначался для какого-либо широкого распространения и благополучно сохранился в двух экземплярах. По всей видимости, этот сборник можно считать первым опытом глазковского самиздата. Позже поэт вспоминал: «Самиздат – придумал это слово я еще в 40-м году».  В одной из рукописных книжек 1945 г., обнаруженных Винокуровой в архиве сына поэта Н.Н. Глазкова, Глазков говорит:
Утверждаю одно и то же я
Самиздатным стихом, не стихая…
Так Николай Иванович  впервые непосредственно выходит к слову «самиздат», хотя сам впоследствии больше тяготел к термину «самсебяиздат», который, начиная с 1950-х гг., становится, по словам Винокуровой, своего рода его «издательской маркой». В это время Глазков начинает активно переписывать и все чаще перепечатывать на машинке свои стихи, изготавливая маленькие самодельные книжечки.
Известный поэт и переводчик Генрих Сапгир позднее вспоминал:
Был я у Глазкова в конце 50-х. Переулок возле Арбата. Бревенчатые почему-то стены, во всяком случае, темные, закопченные. В красном углу иконы и лампадка. Трепетный огонек в темно-красном стекле. Меня это поразило, помню. Не у каждого писателя такое можно было тогда увидеть.
Николай Глазков сидел и переводил какие-то восточные стихи. Кажется, у него не очень складывалось. Тогда, не долго думая, он посадил меня переводить эту нескладуху. Чего-то я ему насочинял. Хозяин виду не подал, что я его выручил. Такой чудак и «шизик» себе на уме.
Характерный лоб, запавшие темные, острые глазки, длиннорукий. Ерник и пьяница — этим и спасался.
Cудя по имеющимся материалам, Николай Глазков в 1960-е гг. регулярно перепечатывал и распространял свои сборники стихов самиздатным способом, хотя в это время  уже  был членом официального Союза писателей СССР. Большую коллекцию таких машинописных сборников Глазкова я обнаружил в личном архиве моего друга Владимира Штейна, который вместе со своим отцом Сергеем Владимировичем был многолетним соседом Николая Ивановича в доме 44 на Арбате.  Один из наиболее ранних сборников появился в начале апреля 1964.  Сборник был подарен отцу Владимира С.В. Штейну в день его рождения 10 апреля 1964. В машинописных сборниках Николай Иванович  печатал свои стихи за разные годы, не доходившие до официальной публикации. Как вспоминает Петр Горелик:
У себя дома на Арбате Глазков устраивал выставки таких книг. На одном из этих вернисажей мне довелось побывать. В тот раз «входным билетом» служила маленькая бутылочка – «мерзавчик» – водки [125 грамм – М.Р.]. Хозяин с благодарностью принимал этот взнос, вешал на бутылочку бирку с именем дарителя и ставил ее в один ряд с выставленными экспонатами – книжками.
Глазков не был политическим диссидентом, а просто самобытным творческим человеком, не вписывавшимся в социалистический пейзаж того времени. В сборниках стихотворения были разного уровня. Встречаются иногда настоящие шедевры, например «Боярыня Морозова», написанная в 1946:
Дни твои, наверно, прогорели
И тобой, наверно, не осознаны…
Помнишь, в Третьяковской галерее
Суриков – Боярыня Морозова…
Правильна какая из религий?..
И раскол уже воспринят Родиной.
Нищий там, и у него вериги,
Он старообрядец и юродивый.
Он аскет. Ему не надо бабы.
Он некоронованный царь улицы.
Сани прыгают через ухабы,
Он разут, раздет, но не простудится.
У него горит святая вера,
На костре святой той веры греется
И с остервенением изувера
Лучше всех двумя перстами крестится.
Что ему церковные реформы,
Если даже цепь вериг не режется?..
Поезда отходят от платформы –
Ему это даже не мерещится!..
На платформе мы. Над нами ночи чёрность,
Прежде, чем рассвет прольётся розовый
У тебя такая ж обречённость,
Как у той боярыни Морозовой!..
Милая, хорошая, не надо…
И кому нужны такие крайности?
Я юродивый Поэтограда,
Я заплачу для оригинальности…
У меня костёр нетленной веры,
И на нём сгорают все грехи.
Я поэт ненаступившей эры,
Лучше всех пишу свои стихи!
Иногда в его сборниках проскальзывали нотки общественно-политического недовольства, например в стихотворении «Дорожное»:
В дождь и снег, во всякую погоду,
ЗИС-110 властно оседлав,
Едет по шоссе слуга народа,
Целеустремлён и величав.
Едет он в своём служебном зисе,
Вид его внушителен и строг,
Потому что от него зависит,
Так сказать, строительство дорог.
А автобус скачет через кочки
От его владычества вдали,
А в автобусе, что сельди в бочке,
Скучились хозяева земли.
Перед ними все пути открыты
И родные дали широки,
Но они ругаются сердито,
Потому что нет у них слуги!
Глазков о выпивке писал всегда с большим удовольствием. Вот, например, его классическая миниатюра, хорошо передающая атмосферу старой Тишинки (своего рода «блошиного рынка» советской Москвы):
На Тишинском океане
Без руля и без кают
Тихо плавают в тумане
И чего-то продают.
Продаёт стальную бритву
Благороднейший старик,
Потому что он поллитру
Хочет выпить на троих.
Миниатюра о благородном старике с Тишинского рынка стала сегодня самым популярным стихотворением Глазкова в Рунете.
Иногда Николай Иванович пробовал себя в кино. В 1966 г. он сыграл «летающего мужика» Ефима в фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев».
Менее известно, что режиссер Вера Строева хотела, чтобы Глазков сыграл Достоевского в фильме «Особенный человек» и уже снимала его. Она позднее вспоминала: «Мы отсняли предпоследний кадр в сценарии: медленный наезд на глаза Достоевского… За кадром звучал колокольчик тройки, среди снегов увозящий осужденного. Это был очень длинный наезд – то, что вряд ли смог бы выдержать профессиональный актер. Николай Глазков пронес в своих глазах такую глубину мыслей и чувств, что те, кто видел его на экране, до сих пор не могут об этом забыть».  К сожалению, по не вполне понятным причинам этот фильм был снят с производства и смыт.
Завершить рассказ о Глазкове хочется словами известной поэтессы Риммы Казаковой:
Николай Иванович Глазков был чистым, как ребёнок, светлым, добрым, как и положено нормальному гению. Сперва я читала его в самиздате, потом познакомилась лично и полюбила  - воистину! – до гроба. До его печального, не отмеченного официальными фанфарами ухода из жизни. Его нежность, мудрость его внешне подчас ёрнических, а на деле глубочайших строк, – всегда со мной.
Искренне благодарю за помощь в работе над статьёй Ирину Винокурову, исследователя творчества Николая Глазкова, и Владимира Штейна.
.
Николай Иванович Глазков (1919 – 1979) был хорошо известен в 1950-е-1970-е гг. в кругах московских литераторов и творческой интеллигенции. Он родился 30 января, но поскольку в его поэзии была сильна вакхическая стихия, на свое 50-летие он написал об этом так:
.
Пусть трезвости исчезнет тень,
Сияет выпивки заря,
Поэт Глазков родился в день
Тридцатый пьянваря!
.
У  глазковского героя, поэта Амфибрахия Хореева «на его затылке,
Словно спирт в полтавском штофе, крепком,
Возвышалось горлышко бутылки,
Остроумно вделанное в кепку». Такого рода народные скоморошьи изюминки очень присущи стихотворному творчеству Николая Ивановича. Сама поэма об Амфибрахии стала настоящим шедевром скоморошье-питейного жанра, имеющего мало аналогов в русской поэзии, но в силу непонятных перекрестий напоминающего традиции арабской и персидской винной поэзии (хамрията).
Глазков начал писать стихи в непростые 1930-е гг. Позднее он вспоминал: «В 1932 г. я ехал в поезде и от нечего делать стал сочинять стихи. Когда я увидел, что они очень быстро рифмуются, то испугался и прекратил». Но только на время, и вскоре снова начал писать. Характерной особенностью Глазкова со школьных лет была исключительная самостоятельность в суждениях. Его одноклассник Евгений Введенский позднее вспоминал:
Однажды, помню, было задано нам домашнее сочинение «Образ Левинсона в романе А.Фадеева «Разгром». Раздав в классе проверенные сочинения, учительница сказала о каждом несколько слов, а затем обратилась к Глазкову: «Ну, Глазков, этого я от вас не ожидала! Как можно делать такие выводы, какие сделали вы? Я поставила вам неуд». Глазков равнодушно поднялся и взял протянутое ему сочинение. На перемене я спросил его о причинах такой отметки. Он ответил: "Я доказал, что Левинсон был профан в военном деле, поэтому его и разгромили. В доказательство я привел афоризм Шота Руставели: "Сотня тысячу осилит, если мудр вождя совет".
Сам Николай Иванович о школьных годах вспоминал:
.
А школа мало мне дала:
Там обучали только фразам,
А надо изучать дела
Затем, чтоб развивался разум.
.
В 1941 по рекомендации Николая Асеева Глазков был принят в Литературный институт. Там у него появилась возможность общаться с другими поэтами, особенно он сдружился с Михаилом Кульчицким, который ушел на фронт и погиб 19 января 1943 г., сражаясь с фашистами в Луганской области. Памяти Кульчицкого Глазков написал одно из самых ярких своих стихотворений:
.
В мир иной отворились двери те,
Где кончается слово "вперед"...
Умер Кульчицкий, а мне не верится:
По-моему, пляшет он и поет.
.
Умер Кульчицкий, мечтавший в столетьях
Остаться навеки и жить века.
Умер Кульчицкий, а в энциклопедиях
Нету такого на букву "К".
.
А он писал стихи о России,
С которой рифмуется неба синь;
Его по достоинству оценили
Лишь женщины, временно жившие с ним.
.
А он отличался безумной жаждой
К жизни, к стихам и пивной,
И женщин, любимую каждую,
Называл для чего-то своей женой.
.
А он до того, как понюхать пороху,
Предвидел, предчувствовал грохоты битв,
Стихами сминал немецкую проволоку,
Колючую, как готический шрифт.
.
По словам Евгения Евтушенко, его всегда поражало «чудо естественности» в поэзии Глазкова. В качестве примера он приводит эти строки:
.
Я иду по улице:
Мир перед глазами,
И слова стихуются
Совершенно сами.
.
Экспрессия, склонность к неологизмам и афористичность были характерны для поэзии поэта. Вот одно из наиболее известных четверостиший Глазкова:
.
Я  на мир взираю из-под столика.
Век двадцатый – век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней…
.
Поэт также известен тем, что придумал два термина для неофициальной поэзии и литературы: «самсебяиздат» и «самиздат». Первый рукописный сборник был составлен молодым поэтом с помощью друга Алексея Терновского в 1940 г. и был отправлен Алексеем в Казань, где жил его отец, большой поклонник поэзии и библиофил, для перепечатки на машинке. Отец Терновского выполнил просьбу сына, и сборник был перепечатан в трёх экземплярах. Сборник не предназначался для какого-либо широкого распространения и благополучно сохранился в двух экземплярах. По всей видимости, этот сборник можно считать первым опытом глазковского самиздата. Позже поэт вспоминал: «Самиздат – придумал это слово я еще в 40-м году».  В одной из рукописных книжек 1945 г., обнаруженных Винокуровой в архиве сына поэта Н.Н. Глазкова, Глазков говорит:
.
Утверждаю одно и то же я
Самиздатным стихом, не стихая…
.
Так Николай Иванович  впервые непосредственно выходит к слову «самиздат», хотя сам впоследствии больше тяготел к термину «самсебяиздат», который, начиная с 1950-х гг., становится, по словам Винокуровой, своего рода его «издательской маркой». В это время Глазков начинает активно переписывать и все чаще перепечатывать на машинке свои стихи, изготавливая маленькие самодельные книжечки.
Известный поэт и переводчик Генрих Сапгир позднее вспоминал:
.
Был я у Глазкова в конце 50-х. Переулок возле Арбата. Бревенчатые почему-то стены, во всяком случае, темные, закопченные. В красном углу иконы и лампадка. Трепетный огонек в темно-красном стекле. Меня это поразило, помню. Не у каждого писателя такое можно было тогда увидеть.
Николай Глазков сидел и переводил какие-то восточные стихи. Кажется, у него не очень складывалось. Тогда, не долго думая, он посадил меня переводить эту нескладуху. Чего-то я ему насочинял. Хозяин виду не подал, что я его выручил. Такой чудак и «шизик» себе на уме.
.
Характерный лоб, запавшие темные, острые глазки, длиннорукий. Ерник и пьяница — этим и спасался.
Cудя по имеющимся материалам, Николай Глазков в 1960-е гг. регулярно перепечатывал и распространял свои сборники стихов самиздатным способом, хотя в это время  уже  был членом официального Союза писателей СССР. Большую коллекцию таких машинописных сборников Глазкова я обнаружил в личном архиве моего друга Владимира Штейна, который вместе со своим отцом Сергеем Владимировичем был многолетним соседом Николая Ивановича в доме 44 на Арбате.  Один из наиболее ранних сборников появился в начале апреля 1964.
Сборник был подарен отцу Владимира С.В. Штейну в день его рождения 10 апреля 1964. В машинописных сборниках Николай Иванович  печатал свои стихи за разные годы, не доходившие до официальной публикации. Как вспоминает Петр Горелик:
.
У себя дома на Арбате Глазков устраивал выставки таких книг. На одном из этих вернисажей мне довелось побывать. В тот раз «входным билетом» служила маленькая бутылочка – «мерзавчик» – водки [125 грамм – М.Р.]. Хозяин с благодарностью принимал этот взнос, вешал на бутылочку бирку с именем дарителя и ставил ее в один ряд с выставленными экспонатами – книжками.
.
Глазков не был политическим диссидентом, он был просто самобытным творческим человеком, не вписывавшимся в социалистический пейзаж того времени. В сборниках стихотворения были разного уровня. Встречаются иногда настоящие шедевры, например «Боярыня Морозова», написанная в 1946:
.
Дни твои, наверно, прогорели
И тобой, наверно, не осознаны…
Помнишь, в Третьяковской галерее
Суриков – Боярыня Морозова…
Правильна какая из религий?..
И раскол уже воспринят Родиной.
Нищий там, и у него вериги,
Он старообрядец и юродивый.
.
Он аскет. Ему не надо бабы.
Он некоронованный царь улицы.
Сани прыгают через ухабы,
Он разут, раздет, но не простудится.
У него горит святая вера,
На костре святой той веры греется
И с остервенением изувера
Лучше всех двумя перстами крестится.
.
Что ему церковные реформы,
Если даже цепь вериг не режется?..
Поезда отходят от платформы –
Ему это даже не мерещится!..
На платформе мы. Над нами ночи чёрность,
Прежде, чем рассвет прольётся розовый
У тебя такая ж обречённость,
Как у той боярыни Морозовой!..
.
Милая, хорошая, не надо…
И кому нужны такие крайности?
Я юродивый Поэтограда,
Я заплачу для оригинальности…
У меня костёр нетленной веры,
И на нём сгорают все грехи.
Я поэт ненаступившей эры,
Лучше всех пишу свои стихи!
.
Иногда в его сборниках проскальзывали нотки общественно-политического недовольства, например в стихотворении «Дорожное»:
.
В дождь и снег, во всякую погоду,
ЗИС-110 властно оседлав,
Едет по шоссе слуга народа,
Целеустремлён и величав.
.
Едет он в своём служебном зисе,
Вид его внушителен и строг,
Потому что от него зависит,
Так сказать, строительство дорог.
.
А автобус скачет через кочки
От его владычества вдали,
А в автобусе, что сельди в бочке,
Скучились хозяева земли.
.
Перед ними все пути открыты
И родные дали широки,
Но они ругаются сердито,
Потому что нет у них слуги!
.
Глазков о выпивке писал всегда с большим удовольствием. Вот, например, его классическая миниатюра, хорошо передающая атмосферу старой Тишинки (своего рода «блошиного рынка» советской Москвы):
.
На Тишинском океане
Без руля и без кают
Тихо плавают в тумане
И чего-то продают.
Продаёт стальную бритву
Благороднейший старик,
Потому что он поллитру
Хочет выпить на троих.
.
Миниатюра о благородном старике с Тишинского рынка стала сегодня самым популярным стихотворением Глазкова в Рунете.
Иногда Николай Иванович пробовал себя в кино. В 1966 г. он сыграл «летающего мужика» Ефима в фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев».
Менее известно, что режиссер Вера Строева хотела, чтобы Глазков сыграл Достоевского в фильме «Особенный человек» и уже снимала его. Она позднее вспоминала: «Мы отсняли предпоследний кадр в сценарии: медленный наезд на глаза Достоевского… За кадром звучал колокольчик тройки, среди снегов увозящий осужденного. Это был очень длинный наезд – то, что вряд ли смог бы выдержать профессиональный актер. Николай Глазков пронес в своих глазах такую глубину мыслей и чувств, что те, кто видел его на экране, до сих пор не могут об этом забыть».  К сожалению, по не вполне понятным причинам этот фильм был снят с производства и смыт.
Завершить рассказ о Глазкове хочется словами известной поэтессы Риммы Казаковой:
.
Николай Иванович Глазков был чистым, как ребёнок, светлым, добрым, как и положено нормальному гению. Сперва я читала его в самиздате, потом познакомилась лично и полюбила  - воистину! – до гроба. До его печального, не отмеченного официальными фанфарами ухода из жизни. Его нежность, мудрость его внешне подчас ёрнических, а на деле глубочайших строк, – всегда со мной.

Комментарии

Как интересно! Впрочем, я просто не нашел нужных слов...

У Николая Глазкова
есть ещё одно "хрестоматийное" четверостишье :

"Господи, спаси Страну Советов
Защити её от "высших рас" !
Потому, что все твои заветы
Нарушали немцы чаще нас."

Спасибо, Сергей, за хорошее добавление. Николай Иванович был богат яркими четверостишиями.

Добавить комментарий

CAPTCHA
This question is for testing whether or not you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.