Рассказы

ВЛАДИМИР БАЗАНОВ (Семипалатинск)
Старый клён
Сашкино окно выходит в маленький садик, где растут кусты шиповника и огромный клён. Шиповник покрывается весной множеством цветов, а осенью - множеством ягод, из которых бабушка варит варенье и делает хороший чай. По огромному клёну Сашка с друзьями лазил на крышу, с крыши на чердак, там у них штаб. Как-никак они дети военного времени. Сашка выскакивает в окно, и утренняя прохлада охватывает его как вода в реке. Сашка обнимает шершавую кожу клёна и вдруг слышит голос:
- Не бойся, мальчик, я добрый дух этого дерева. Я отдам тебе свою силу. Ты обнимай меня каждое утро.
Сашка слышит этот шепот и удивляется, как это раньше он ускользал от него или - просто он не мог понять то, что услышал. Видимо, он научился понимать язык старика-клёна прямо сейчас.
Этот клён был другом Сашки еще несколько лет, а потом осталась только память о нём, и неясный его шёпот, потому что Сашка уехал в дальние края. Больше никогда другие деревья  не отдавали ему своей силы, и их голосов он не слышал.
Фонарь
Под толстым слоем пыли на эстампе проступали очень знакомые очертания предмета, который  я видел когда-то давно. Мучительно роясь в воспоминаниях, я попросил у сонной толстой продавщицы тряпку, и та, оторвавшись от чтения  растрёпанной книги и сказав: "немного припылилась", достала из-под прилавка  цветастую тряпку. Волнуясь, я протёр стекло. Ну, конечно, это был он, мой давний знакомый фонарь, который скрипел и раскачивался на невском ветру. Огромный фонарь, висящий под навесом на торце Эрмитажа на огромных кронштейнах, я помнил и знал долгие годы. Здесь мы назначали свидания с Сашенькой, здесь мы и простились с ней. Сородичи, наскоро выдав Сашеньку за соплеменника, увезли её в дальнюю страну, где много солнца, моря и незнакомых языков. Узнав, что Сашенька собирается выйти за меня замуж, ей сказали прямо и откровенно: "Дети должны быть нашего рода-племени, иначе проклянём!". И вот теперь фонарь явился ко мне, как далёкая весть о Сашеньке и моей юности. Я смотрел на гравюру, где туманно проступал шпиль Петропавловской крепости, и вдруг услышал скрип огромных кронштейнов и почувствовал терпкий запах реки.
Писатель Константин Паустовский однажды с горечью посоветовал: "Никогда не возвращайтесь в места, где вы были счастливы". Я вспоминал его слова всегда, когда, бывая в Ленинграде, приходил на место наших свиданий с Сашенькой и смотрел, как раскачивается фонарь, и всё так же скрипит кронштейн, на котором он прикреплён. Конечно же, я купил эстамп, привез его в далёкий город, и повесил на стене для того, чтобы хоть что-то осталось от навсегда ушедшей юности, от потерявшейся в многолюдии жизни девушки с огромными, всегда печальными глазами.
Колокольчики
Между Невой и стеной Петропавловской крепости есть маленький пляжик с отличным белым речным песком. Наконец-то, в один прекрасный июльский солнечный день я выбрался сюда и искупался в ледяной и быстрой воде Невы. На пляжике нас было всего двое: я и сухощавый высокий мужик, который, матерясь, ловил рыбу, а я ему заметил, что в этих местах, отродясь, её не было.
Мужик, усмехнувшись, неожиданно спросил:
- Выпить хочешь, браток?
Пить мне не хотелось, я сказал ему:
- Давай лучше искупаемся.
Мужик согласился, и мы, окунувшись в ледяную воду, выбрались на берег. Он пошел сворачивать свои удочки, а я прислонился к огромным гранитным глыбам основания крепости, нагретым солнцем. Поразило меня тогда, как эти неотёсанные исполины можно было уложить, так плотно пригнав один к другому. Я прислонился щекой к теплому камню и вдруг в расщелине среди сухого мха увидел голубенькие цветочки. Они словно слёзы людей, погибших здесь, полыхнули жарким цветом жизни и уверенности, что жизнь непобедима. Так и осталось в памяти - огромные мертвые камни и голубенькие цветочки, радостно тянущиеся к солнцу. Я позвал мужика и показал ему колокольчики.
- Ну и что? - сказал мужик. – Пойдём, выпьем.
Задание
Егоров остановился и достал из кармана мятую пачку "Прибоя". Пока он прикуривал, я смотрел на небо. Низкие тучи неслись над Петроградской стороной, но дождя не было, а, значит, и наша прогулка со старым художником продолжится. Затянувшись папиросой, Егоров кивнул в сторону дома, торцом выходившего на проспект.
- Видишь эту стену? - спросил он меня.-  Она меня спасла от смерти.
- Расскажите, как это было.
- А было это, - начал художник, - в самый разгар войны с космополитизмом. Евреев сажали, расстреливали, отправляли в лагеря. Ждал своей очереди и я. Уже и узелок со сменой белья был приготовлен. Забирали по ночам, как водится, но за мной приехали днем. Два чина вошли в комнату, где я тогда жил, на Петроградской же стороне; один из них, майор, коротко сказал: "Собирайся". А что было собирать, всё давно собрано. Майор усмехнулся, заметив узелок: это - не бери, не пригодится. Внизу стояла «Эмка», конечно же, черного цвета, и мы сели в неё - я посередине, двое по бокам, майор на переднем сиденье. Ехать было недалеко, и вскоре мы остановились вот на этом самом месте. Конечно, руки и ноги мои дрожали, и я подумал: неужели, здесь кончать будут? Майор кивнул на торец вот этого здания:
- До праздника осталось 4 дня. На этом торце должен висеть портрет Иосифа Виссарионовича Сталина,  во всю длину стены. Шестого ноября, ровно в 12.00, я приеду принимать работу. Если будет сделано - отпущу, если не будет - считай себя покойником. В Таврическом дворце, где ты будешь работать, есть холст, краски и всё необходимое. Помогать тебе будут два  помощника. Приступишь прямо сегодня.
«Эмка» развернулась и уехала. Я унял дрожь и сделал глубокий вдох, а потом взглянул на стену. Четырнадцать метров пустого пространства! Мне необходимо заполнить их за три дня... Это невозможно. Я чувствовал отчаяние и ужас. Но надо было начинать бороться за собственную жизнь.
Как мы работали, - можешь себе представить. Но 6-го, ранним утром, мы уже вешали холст на стену, и когда я издалека взглянул на него, то похолодел от ужаса: нос вождя был вытянут почти как у Буратино и выглядел  карикатурно. Рисовали мы по клеткам и на большом пространстве холста ошиблись на одну клетку, - и это был мой конец. Я заорал рабочим:
- Опускай, опускай, ребята! –
Ничего не понимая, рабочие опустили холст на землю, и я стал лихорадочно укорачивать нос вождя, благо, краски на всякий случай я прихватил с собой. Быстро закончили, повесили холст, и я вздохнул облегченно. Через 5 минут подъехала «Эмка», и из неё вышел майор. Он посмотрел на портрет и хлопнул меня по плечу:
- Молодец, Абрам. Можешь идти домой. Никто тебя пальцем не тронет. Так я остался жив, спасибо еврейскому Богу.
- Откуда у вас такая фамилия - Егоров? Фамилия русская, а вы еврей...
- Это другая история, - ответил художник. Меня усыновил Иван Егоров, светлая ему память. Мама умерла в лагере. Ну а имя Борис, - сказал Егоров, - мне дали в детском доме. Пойдем, выпьем пива в погребке.
Приключение в сорокалетие
Однажды утром я проснулся сорокалетним. Все было как прежде, на своих местах и своего цвета - старинный стол с гнутыми ножками, старинный же комод, большое венецианское зеркало, ну и, конечно же, диван, на котором  я всегда спал. Но что-то неуловимо заполнило пространство моей комнатушки и заставило меня по-новому вглядеться во все, что меня окружало. Вещи как будто заговорили со мной, рассказывая позабытые истории из жизни вот этого пространства, где жили раньше отец и мама, и брат, которых давно уже не было на свете.
Хлебнув чаю, я вышел на улицу. Долго бродил по узким улицам, каждый раз натыкаясь на давным-давно знакомые столбы, прилавки, углы домов и окна, пока неожиданно не вышел к базару, где продавали всякую ненужную рухлядь и старинные вещи. Я любил рыться в них, всегда находя что-нибудь особенное.
Вот у мужика в клетчатой кепке появилась гора грампластинок, которые я стал рассматривать, в надежде отыскать что-нибудь для себя. Неожиданно мне в руки попала совершенно необычная пластинка: с одной стороны было написано - поёт Энрико Карузо, а на другой стороне был изображён летящий ангел, а никаких звуковых дорожек не было. Такую пластинку я видел впервые, и потому, конечно же, купил её.
Придя домой, я завел патефон и поставил адаптер. Запись была довольно чистая, а потому божественный голос Карузо звучал без помех. Вдруг голос певца прервался и раздался тихий женский смех.
- Вот ты и пришёл, - сказала женщина. - Слушай внимательно: пойдешь на улицу Тополиную, дом номер 47, там тебя ждут.
А потом снова запел Карузо. Пораженный, я выключил патефон и пошел искать Тополиную улицу. Она оказалась в конце нашего города, а дом 47 - на ней стоял как бы на пригорке. Был он небольшим, деревянным, с резными наличниками на окнах.
Я поднялся по скрипучему крыльцу и позвонил в дверь. Послышались быстрые, легкие женские шаги, и дверь распахнулась.
- Кто там, Лена? - раздался старческий голос.
- Он пришел, дедушка.
- Пусть войдет.  - Меня встретил высокий старик с пронзительным взглядом молодых глаз; когда я заглянул в них, мне стало легко и весело.
- Ну, здравствуй, художник, - сказал старик. -
Я давно тебя искал, пойдем.
Мы пошли каким-то длинным коридором и вошли в зал, во всю стену которого висела огромная картина в тяжелой золотой раме. Я поразился её величине, потому что дом внешне казался маленьким.
На картине была изображена вьющаяся дорога, а на пригорке стоял деревянный дом, почти такой же, в который я вошел. По бокам простой проселочной дороги росла высокая трава, почему-то синего цвета.
- Иди за мной, - позвал старик и перешагнул через раму. - Иди смело.
Вслед за стариком перешагнула раму и девушка. От растерянности и поразившего меня действия старика и девушки я онемел, но всё-таки перешагнул раму и оказался на твердой земле.
- Вперед, художник, - крикнул старик, и пошел по дорожке к дому. - Смелее, там ждет тебя приключение.
Девушка засмеялась тихим смехом и вприпрыжку побежала впереди нас.
Последнее море
Луна вползла в окно мансарды и перебила свет свечи. Последний раз я оглядел стены жилища, в котором прожил последние 2 года. Я попал в этот маленький городишко с красными черепичными крышами домов, упитанными горожанами и близким морем после того знаменитого Ледового похода генерала Корнилова, в котором мне удалось выжить.
Мы катились и катились к югу, в надежде соединиться с армией Деникина или эмигрировать в заморскую страну. Последний отчаянный бой мы приняли под станицей Лежанкой.
В яростной штыковой атаке, окруженные красными, мы прорвались в январе 18-года и двинулись вперед, потеряв три четверти состава нашего полка, который состоял из множества офицеров и солдат разных полков. Я  - гвардейский поручик знаменитого Семеновского полка, с вензелями императора на погонах, вызывал не только всеобщее уважение, но и слегка пренебрежительное отношение. На гвардейцев смотрели как на людей, неспособных сражаться по-настоящему, а только нести караулы и выдерживать жестокую муштру, которой подвергалась гвардия. Бросаясь в отчаянную штыковую атаку под станицей, я помнил об этом, я лез под пули, забыв об осторожности. После боя Корнилов, проходя наш строй и увидев меня, заметил:
- А вы, семеновец, были молодцом!
Стоял январь месяц, проливные дожди сменялись жесткими морозами, скользкими дорогами. В заледенелых шинелях люди падали и уже не вставали. Нас оставалось совсем немного, - тех, которые дошли до Екатеринослава. Отсюда начались мои скитания по чужому миру. Великий монгольский полководец сказал: я дойду до последнего моря. И не дошел. А я дошел до своего последнего моря. Войти в него, вот сегодня, сейчас войти в него, - и поплыть к родным берегам. Я буду плыть к ним, пока хватит сил.
Я задул свечу и по скрипучей лестнице спустился с чердака. Картины и краски остались там, в мансарде. Не было ничего жаль. Последние два года я жил тем, что писал портреты местных жителей и обучал их балбесов французскому языку. Я вышел на улицу. Теплая южная ночь дохнула на меня запахом каких-то цветов, близкого моря и очень тонким винным запахом. Брусчатая мостовая блестела словно река, льющаяся неизвестно откуда и неизвестно куда. Я же вступил на деревянный тротуар и медленно побрел к морю мимо спящих домов, деревьев. Неожиданный звук над головой заставил меня вздрогнуть и поднять голову. Это был тонкий звук скрипичной настройки. А потом невидимый музыкант заиграл медленную и грустную мелодию, которая увела  меня далеко-далеко в тот день, когда женщина в белом платье и уложенной косой на голове окликнула меня, мальчишку, занятого тем, что я рассматривал на ладони букашку с черными крапинками на крылышках.
- Мама, смотри, кто это?
- Это божья коровка, - сказала мама и засмеялась. Ты скажи ей: «Божья коровка, лети на небеса! Там твои детки кушают конфетки».
Волнуясь, я повторил эти слова шёпотом. Вдруг крапчатые крылья букашки раздвинулись и оттуда показались прозрачные маленькие крылышки. Рывком букашка поднялась и улетела.
- Мама, мама, она улетела к деткам! – закричал я.
Все это я увидел внутренним взором, слушая скрипача, и мне невыносимо яростно вдруг захотелось жить, чтобы еще раз увидеть маму, которой давно не было на свете, и отца, который погиб на германском фронте. Мне захотелось увидеть их могилы, поклониться им и начать жить заново, даже в той стране, где правили ненавистные мне люди.
Я доберусь туда, чего бы мне это не стоило.
А скрипка всё пела и пела. Грусть отступила, а на смену пришли светлые воспоминания о тех днях, когда я был счастлив.
Николаю Березовскому
Лицо
Художник Белов отхлебнул  пива и сказал:
-Ты прав, это портрет  необычный.
Первое, что я увидел, когда пришел к нему в мастерскую, был портрет женщины, которая словно из сна проявлялась навстречу моему восприятию. Было в этом лице что-то
загадочное, нездешнее. Я, помнится, сказал об этом Белову и он улыбнулся.
- Ты прав. Это лицо я увидел во сне, когда еще не был женат. Оно, словно сквозь стекло, будто что-то шептало мне, но я не слышал слов, а только видел как шевелятся и улыбаются губы. Я зажег свет в мастерской и одним махом написал этот портрет. А дальше было вот что. Спустя какое-то время я сидел у сфинкса на набережной и рисовал пароходик, который стоял на противоположном берегу Невы. Я слышал быстрые шаги, которые замерли за моей спиной, но не повернул головы, потому что зрителей было всегда полно.
- Как здорово, художник! - услышал я за спиной красивый женский голос. Я повернул голову и чуть не упал с табуретки. Лицо из сна, которое я так быстро написал позапрошлой ночью, смотрело на меня широко раскрытыми глазами и улыбалось. Я закрыл глаза и снова открыл их. Лицо не исчезло. И тогда я сказал:
- Вы кто?
Девушка улыбнулась и ответила:
- Я та, которую ты долго искал.
Я отложил мольберт, и показал Вике портрет. Она взглянула на него и ошарашенно прошептала: - Да не может этого быть! Ведь это же моё лицо, только какое-то странное.
- Странное - подтвердил я. - Потому что ты мне приснилась.
С тех пор мы вместе. Да вот смотри, сейчас придет жена, и ты убедишься сам.
Вошла женщина и принесла кофе. Сейчас она выглядела старше, чем лицо на портрете, но, несомненно, это было одно и то же лицо.
Вот такую историю рассказал мне художник Белов, и я ему поверил.
Сон
Ночь, луна, огромная лужа. Посередине лужи - пень. На пне сидит обезьяна в позе роденовского мыслителя, и болтает в воде ногами. Летят брызги, а луна освещает всю эту картину. Подходят два мужика, один другому говорит:
- Смотри, вот обезьяна сидит, давай возьмем её с собой.
Другой говорит:
- Да ну её, у неё ноги грязные.
И ведь не удивились, что обезьяна на пне сидит!
Ясное море, пиратский фрегат
Первое море, которое я увидел, была огромная лужа,  разлившаяся от угла до угла на нашей улице. Это была не просто лужа, а именно море, по которому ходили наши лодки и парусники. Мой двоюродный брат, с детства понимающий толк в механике и строящий всякие хитроумные механические приспособления для домашнего хозяйства, а так же для школьного баловства, нашел где-то нарезной ствол мелкокалиберной винтовки, распилил его каким-то невероятным способом, и сделал вначале револьвер, а потом решил, что это ему не нужно, и сделал бортовые пушки будущего фрегата.
- Строй сам фрегат, - сказал он. -Ты ходишь в авиамодельный, тебе и карты в руки.
- Так это же авиамодельный, а не судостроительный, - пытался возразить я.
- Ничего, - сказал Славка, - у тебя получится.
И вот, найдя подходящий кусок бревна, я стал до седьмого пота выдалбливать, выпиливать и строгать будущий пиратский фрегат, который и был готов через несколько дней.
Трехмачтовый, с мощными парусами и Весёлым Роджером на грот-мачте. Славка установил на нём пушки - по три с каждого борта, зарядил их порохом и свинцовыми ядрами,  - подвел к запальным отверстиям смоченные в бензине шнуры, которые горели не сразу, а постепенно - от смеси, которую братец придумал.
И вот, раздув паруса на свежем апрельском ветру, фрегат рванулся в ясную даль нашего моря. Первый залп правого борта раздался где-то посередине лужи. Первый залп пробил насквозь дырки в заборе справа деда Беломытцева, пушки с левого борта вдребезги выбили стекла у бывших купцов Коробейниковых, благо никого не было дома. А фрегат благополучно достиг дальнего берега на длинной нашей улице. По узкой тропке вдоль забора деда Беломытцева, которая оставалась для прохода граждан, мы побежали за фрегатом и вернулись на исходную позицию. Ядер больше не было, поэтому Славка зарядил пушки гвоздями. Фрегат снова рванул в морскую даль. А в это время по тропинке шел мужик в кирзовых сапогах и с костылём в руке. Гвоздь пробил голенище сапога и вонзился ему в ногу. Заорав от боли, а больше от испуга, мужик погнался за нами и упал в лужу, причем умудрился погрузиться в неё с головой. Вынырнув и продолжая орать, мужик погнался за нами, матерясь и грозя всеми карами, которые он мог придумать на ходу. На беду я поскользнулся на куске льда и растянулся во всю длину. Мужик догонял меня, я успел подумать: все, хана. Мужик подхватил меня и поставил на ноги. Но, видимо, будучи добрым человеком, он не стал меня лупить, а только грозно спросил:
- Ну что, щенок, полный расчет?
- А ты не ходи по нашей территории - дерзко ответил я.  Мужик неожиданно засмеялся:
- А ну, давайте показывайте ваш корабль. Я тоже когда-то их строил.
Так мы познакомились с Василием Карповичем, который, словно наш ровесник, строил и запускал с нами корабли, а когда лужа высохла, мы стали доводить до ума велосипед старинной конструкции, который дядя Вася нашёл на чердаке у соседа. Велосипеды в пору моего послевоенного детства были очень редки и стоили по тем временам маминой месячной зарплаты.
Велосипед получился отличный, только вот тормозов у него не было, и я, разогнавшись на нём, промчался сквозь кусты шиповника, отчего сами понимаете, что со мной было.
Но это уже другая история.
Старый клён
.
Сашкино окно выходит в маленький садик, где растут кусты шиповника и огромный клён. Шиповник покрывается весной множеством цветов, а осенью - множеством ягод, из которых бабушка варит варенье и делает хороший чай. По огромному клёну Сашка с друзьями лазил на крышу, с крыши на чердак, там у них штаб. Как-никак они дети военного времени. Сашка выскакивает в окно, и утренняя прохлада охватывает его как вода в реке. Сашка обнимает шершавую кожу клёна и вдруг слышит голос:
- Не бойся, мальчик, я добрый дух этого дерева. Я отдам тебе свою силу. Ты обнимай меня каждое утро.
Сашка слышит этот шепот и удивляется, как это раньше он ускользал от него или - просто он не мог понять то, что услышал. Видимо, он научился понимать язык старика-клёна прямо сейчас.
Этот клён был другом Сашки еще несколько лет, а потом осталась только память о нём, и неясный его шёпот, потому что Сашка уехал в дальние края. Больше никогда другие деревья  не отдавали ему своей силы, и их голосов он не слышал.
.
Фонарь
.
Под толстым слоем пыли на эстампе проступали очень знакомые очертания предмета, который  я видел когда-то давно. Мучительно роясь в воспоминаниях, я попросил у сонной толстой продавщицы тряпку, и та, оторвавшись от чтения  растрёпанной книги и сказав: "немного припылилась", достала из-под прилавка  цветастую тряпку. Волнуясь, я протёр стекло. Ну, конечно, это был он, мой давний знакомый фонарь, который скрипел и раскачивался на невском ветру. Огромный фонарь, висящий под навесом на торце Эрмитажа на огромных кронштейнах, я помнил и знал долгие годы. Здесь мы назначали свидания с Сашенькой, здесь мы и простились с ней. Сородичи, наскоро выдав Сашеньку за соплеменника, увезли её в дальнюю страну, где много солнца, моря и незнакомых языков. Узнав, что Сашенька собирается выйти за меня замуж, ей сказали прямо и откровенно: "Дети должны быть нашего рода-племени, иначе проклянём!". И вот теперь фонарь явился ко мне, как далёкая весть о Сашеньке и моей юности. Я смотрел на гравюру, где туманно проступал шпиль Петропавловской крепости, и вдруг услышал скрип огромных кронштейнов и почувствовал терпкий запах реки.
Писатель Константин Паустовский однажды с горечью посоветовал: "Никогда не возвращайтесь в места, где вы были счастливы". Я вспоминал его слова всегда, когда, бывая в Ленинграде, приходил на место наших свиданий с Сашенькой и смотрел, как раскачивается фонарь, и всё так же скрипит кронштейн, на котором он прикреплён. Конечно же, я купил эстамп, привез его в далёкий город, и повесил на стене для того, чтобы хоть что-то осталось от навсегда ушедшей юности, от потерявшейся в многолюдии жизни девушки с огромными, всегда печальными глазами.
.
Колокольчики
.
Между Невой и стеной Петропавловской крепости есть маленький пляжик с отличным белым речным песком. Наконец-то, в один прекрасный июльский солнечный день я выбрался сюда и искупался в ледяной и быстрой воде Невы. На пляжике нас было всего двое: я и сухощавый высокий мужик, который, матерясь, ловил рыбу, а я ему заметил, что в этих местах, отродясь, её не было.
Мужик, усмехнувшись, неожиданно спросил:
- Выпить хочешь, браток?
Пить мне не хотелось, я сказал ему:
- Давай лучше искупаемся.
Мужик согласился, и мы, окунувшись в ледяную воду, выбрались на берег. Он пошел сворачивать свои удочки, а я прислонился к огромным гранитным глыбам основания крепости, нагретым солнцем. Поразило меня тогда, как эти неотёсанные исполины можно было уложить, так плотно пригнав один к другому. Я прислонился щекой к теплому камню и вдруг в расщелине среди сухого мха увидел голубенькие цветочки. Они словно слёзы людей, погибших здесь, полыхнули жарким цветом жизни и уверенности, что жизнь непобедима. Так и осталось в памяти - огромные мертвые камни и голубенькие цветочки, радостно тянущиеся к солнцу. Я позвал мужика и показал ему колокольчики.
- Ну и что? - сказал мужик. – Пойдём, выпьем.
.
Задание
.
Егоров остановился и достал из кармана мятую пачку "Прибоя". Пока он прикуривал, я смотрел на небо. Низкие тучи неслись над Петроградской стороной, но дождя не было, а, значит, и наша прогулка со старым художником продолжится. Затянувшись папиросой, Егоров кивнул в сторону дома, торцом выходившего на проспект.
- Видишь эту стену? - спросил он меня.-  Она меня спасла от смерти.
- Расскажите, как это было.
- А было это, - начал художник, - в самый разгар войны с космополитизмом. Евреев сажали, расстреливали, отправляли в лагеря. Ждал своей очереди и я. Уже и узелок со сменой белья был приготовлен. Забирали по ночам, как водится, но за мной приехали днем. Два чина вошли в комнату, где я тогда жил, на Петроградской же стороне; один из них, майор, коротко сказал: "Собирайся". А что было собирать, всё давно собрано. Майор усмехнулся, заметив узелок: это - не бери, не пригодится. Внизу стояла «Эмка», конечно же, черного цвета, и мы сели в неё - я посередине, двое по бокам, майор на переднем сиденье. Ехать было недалеко, и вскоре мы остановились вот на этом самом месте. Конечно, руки и ноги мои дрожали, и я подумал: неужели, здесь кончать будут? Майор кивнул на торец вот этого здания:
- До праздника осталось 4 дня. На этом торце должен висеть портрет Иосифа Виссарионовича Сталина,  во всю длину стены. Шестого ноября, ровно в 12.00, я приеду принимать работу. Если будет сделано - отпущу, если не будет - считай себя покойником. В Таврическом дворце, где ты будешь работать, есть холст, краски и всё необходимое. Помогать тебе будут два  помощника. Приступишь прямо сегодня.
«Эмка» развернулась и уехала. Я унял дрожь и сделал глубокий вдох, а потом взглянул на стену. Четырнадцать метров пустого пространства! Мне необходимо заполнить их за три дня... Это невозможно. Я чувствовал отчаяние и ужас. Но надо было начинать бороться за собственную жизнь.
Как мы работали, - можешь себе представить. Но 6-го, ранним утром, мы уже вешали холст на стену, и когда я издалека взглянул на него, то похолодел от ужаса: нос вождя был вытянут почти как у Буратино и выглядел  карикатурно. Рисовали мы по клеткам и на большом пространстве холста ошиблись на одну клетку, - и это был мой конец. Я заорал рабочим:
- Опускай, опускай, ребята! –
Ничего не понимая, рабочие опустили холст на землю, и я стал лихорадочно укорачивать нос вождя, благо, краски на всякий случай я прихватил с собой. Быстро закончили, повесили холст, и я вздохнул облегченно. Через 5 минут подъехала «Эмка», и из неё вышел майор. Он посмотрел на портрет и хлопнул меня по плечу:
- Молодец, Абрам. Можешь идти домой. Никто тебя пальцем не тронет. Так я остался жив, спасибо еврейскому Богу.
- Откуда у вас такая фамилия - Егоров? Фамилия русская, а вы еврей...
- Это другая история, - ответил художник. Меня усыновил Иван Егоров, светлая ему память. Мама умерла в лагере. Ну а имя Борис, - сказал Егоров, - мне дали в детском доме. Пойдем, выпьем пива в погребке.
.
Приключение в сорокалетие
.
Однажды утром я проснулся сорокалетним. Все было как прежде, на своих местах и своего цвета - старинный стол с гнутыми ножками, старинный же комод, большое венецианское зеркало, ну и, конечно же, диван, на котором  я всегда спал. Но что-то неуловимо заполнило пространство моей комнатушки и заставило меня по-новому вглядеться во все, что меня окружало. Вещи как будто заговорили со мной, рассказывая позабытые истории из жизни вот этого пространства, где жили раньше отец и мама, и брат, которых давно уже не было на свете.
Хлебнув чаю, я вышел на улицу. Долго бродил по узким улицам, каждый раз натыкаясь на давным-давно знакомые столбы, прилавки, углы домов и окна, пока неожиданно не вышел к базару, где продавали всякую ненужную рухлядь и старинные вещи. Я любил рыться в них, всегда находя что-нибудь особенное.
Вот у мужика в клетчатой кепке появилась гора грампластинок, которые я стал рассматривать, в надежде отыскать что-нибудь для себя. Неожиданно мне в руки попала совершенно необычная пластинка: с одной стороны было написано - поёт Энрико Карузо, а на другой стороне был изображён летящий ангел, а никаких звуковых дорожек не было. Такую пластинку я видел впервые, и потому, конечно же, купил её.
Придя домой, я завел патефон и поставил адаптер. Запись была довольно чистая, а потому божественный голос Карузо звучал без помех. Вдруг голос певца прервался и раздался тихий женский смех.
- Вот ты и пришёл, - сказала женщина. - Слушай внимательно: пойдешь на улицу Тополиную, дом номер 47, там тебя ждут.
А потом снова запел Карузо. Пораженный, я выключил патефон и пошел искать Тополиную улицу. Она оказалась в конце нашего города, а дом 47 - на ней стоял как бы на пригорке. Был он небольшим, деревянным, с резными наличниками на окнах.
Я поднялся по скрипучему крыльцу и позвонил в дверь. Послышались быстрые, легкие женские шаги, и дверь распахнулась.
- Кто там, Лена? - раздался старческий голос.
- Он пришел, дедушка.
- Пусть войдет.  - Меня встретил высокий старик с пронзительным взглядом молодых глаз; когда я заглянул в них, мне стало легко и весело.
- Ну, здравствуй, художник, - сказал старик. -
Я давно тебя искал, пойдем.
Мы пошли каким-то длинным коридором и вошли в зал, во всю стену которого висела огромная картина в тяжелой золотой раме. Я поразился её величине, потому что дом внешне казался маленьким.
На картине была изображена вьющаяся дорога, а на пригорке стоял деревянный дом, почти такой же, в который я вошел. По бокам простой проселочной дороги росла высокая трава, почему-то синего цвета.
- Иди за мной, - позвал старик и перешагнул через раму. - Иди смело.
Вслед за стариком перешагнула раму и девушка. От растерянности и поразившего меня действия старика и девушки я онемел, но всё-таки перешагнул раму и оказался на твердой земле.
- Вперед, художник, - крикнул старик, и пошел по дорожке к дому. - Смелее, там ждет тебя приключение.
Девушка засмеялась тихим смехом и вприпрыжку побежала впереди нас.
.
Последнее море
.
Луна вползла в окно мансарды и перебила свет свечи. Последний раз я оглядел стены жилища, в котором прожил последние 2 года. Я попал в этот маленький городишко с красными черепичными крышами домов, упитанными горожанами и близким морем после того знаменитого Ледового похода генерала Корнилова, в котором мне удалось выжить.
Мы катились и катились к югу, в надежде соединиться с армией Деникина или эмигрировать в заморскую страну. Последний отчаянный бой мы приняли под станицей Лежанкой.
В яростной штыковой атаке, окруженные красными, мы прорвались в январе 18-года и двинулись вперед, потеряв три четверти состава нашего полка, который состоял из множества офицеров и солдат разных полков. Я  - гвардейский поручик знаменитого Семеновского полка, с вензелями императора на погонах, вызывал не только всеобщее уважение, но и слегка пренебрежительное отношение. На гвардейцев смотрели как на людей, неспособных сражаться по-настоящему, а только нести караулы и выдерживать жестокую муштру, которой подвергалась гвардия. Бросаясь в отчаянную штыковую атаку под станицей, я помнил об этом, я лез под пули, забыв об осторожности. После боя Корнилов, проходя наш строй и увидев меня, заметил:
- А вы, семеновец, были молодцом!
Стоял январь месяц, проливные дожди сменялись жесткими морозами, скользкими дорогами. В заледенелых шинелях люди падали и уже не вставали. Нас оставалось совсем немного, - тех, которые дошли до Екатеринослава. Отсюда начались мои скитания по чужому миру. Великий монгольский полководец сказал: я дойду до последнего моря. И не дошел. А я дошел до своего последнего моря. Войти в него, вот сегодня, сейчас войти в него, - и поплыть к родным берегам. Я буду плыть к ним, пока хватит сил.
Я задул свечу и по скрипучей лестнице спустился с чердака. Картины и краски остались там, в мансарде. Не было ничего жаль. Последние два года я жил тем, что писал портреты местных жителей и обучал их балбесов французскому языку. Я вышел на улицу. Теплая южная ночь дохнула на меня запахом каких-то цветов, близкого моря и очень тонким винным запахом. Брусчатая мостовая блестела словно река, льющаяся неизвестно откуда и неизвестно куда. Я же вступил на деревянный тротуар и медленно побрел к морю мимо спящих домов, деревьев. Неожиданный звук над головой заставил меня вздрогнуть и поднять голову. Это был тонкий звук скрипичной настройки. А потом невидимый музыкант заиграл медленную и грустную мелодию, которая увела  меня далеко-далеко в тот день, когда женщина в белом платье и уложенной косой на голове окликнула меня, мальчишку, занятого тем, что я рассматривал на ладони букашку с черными крапинками на крылышках.
- Мама, смотри, кто это?
- Это божья коровка, - сказала мама и засмеялась. Ты скажи ей: «Божья коровка, лети на небеса! Там твои детки кушают конфетки».
Волнуясь, я повторил эти слова шёпотом. Вдруг крапчатые крылья букашки раздвинулись и оттуда показались прозрачные маленькие крылышки. Рывком букашка поднялась и улетела.
- Мама, мама, она улетела к деткам! – закричал я.
Все это я увидел внутренним взором, слушая скрипача, и мне невыносимо яростно вдруг захотелось жить, чтобы еще раз увидеть маму, которой давно не было на свете, и отца, который погиб на германском фронте. Мне захотелось увидеть их могилы, поклониться им и начать жить заново, даже в той стране, где правили ненавистные мне люди.
Я доберусь туда, чего бы мне это не стоило.
А скрипка всё пела и пела. Грусть отступила, а на смену пришли светлые воспоминания о тех днях, когда я был счастлив.
.
Лицо
.
Художник Белов отхлебнул  пива и сказал:
-Ты прав, это портрет  необычный.
Первое, что я увидел, когда пришел к нему в мастерскую, был портрет женщины, которая словно из сна проявлялась навстречу моему восприятию. Было в этом лице что-то
загадочное, нездешнее. Я, помнится, сказал об этом Белову и он улыбнулся.
- Ты прав. Это лицо я увидел во сне, когда еще не был женат. Оно, словно сквозь стекло, будто что-то шептало мне, но я не слышал слов, а только видел как шевелятся и улыбаются губы. Я зажег свет в мастерской и одним махом написал этот портрет. А дальше было вот что. Спустя какое-то время я сидел у сфинкса на набережной и рисовал пароходик, который стоял на противоположном берегу Невы. Я слышал быстрые шаги, которые замерли за моей спиной, но не повернул головы, потому что зрителей было всегда полно.
- Как здорово, художник! - услышал я за спиной красивый женский голос. Я повернул голову и чуть не упал с табуретки. Лицо из сна, которое я так быстро написал позапрошлой ночью, смотрело на меня широко раскрытыми глазами и улыбалось. Я закрыл глаза и снова открыл их. Лицо не исчезло. И тогда я сказал:
- Вы кто?
Девушка улыбнулась и ответила:
- Я та, которую ты долго искал.
Я отложил мольберт, и показал Вике портрет. Она взглянула на него и ошарашенно прошептала: - Да не может этого быть! Ведь это же моё лицо, только какое-то странное.
- Странное - подтвердил я. - Потому что ты мне приснилась.
С тех пор мы вместе. Да вот смотри, сейчас придет жена, и ты убедишься сам.
Вошла женщина и принесла кофе. Сейчас она выглядела старше, чем лицо на портрете, но, несомненно, это было одно и то же лицо.
Вот такую историю рассказал мне художник Белов, и я ему поверил.
.
Сон
.
Ночь, луна, огромная лужа. Посередине лужи - пень. На пне сидит обезьяна в позе роденовского мыслителя, и болтает в воде ногами. Летят брызги, а луна освещает всю эту картину. Подходят два мужика, один другому говорит:
- Смотри, вот обезьяна сидит, давай возьмем её с собой.
Другой говорит:
- Да ну её, у неё ноги грязные.
И ведь не удивились, что обезьяна на пне сидит!
.
Ясное море, пиратский фрегат
.
Первое море, которое я увидел, была огромная лужа,  разлившаяся от угла до угла на нашей улице. Это была не просто лужа, а именно море, по которому ходили наши лодки и парусники. Мой двоюродный брат, с детства понимающий толк в механике и строящий всякие хитроумные механические приспособления для домашнего хозяйства, а так же для школьного баловства, нашел где-то нарезной ствол мелкокалиберной винтовки, распилил его каким-то невероятным способом, и сделал вначале револьвер, а потом решил, что это ему не нужно, и сделал бортовые пушки будущего фрегата.
- Строй сам фрегат, - сказал он. -Ты ходишь в авиамодельный, тебе и карты в руки.
- Так это же авиамодельный, а не судостроительный, - пытался возразить я.
- Ничего, - сказал Славка, - у тебя получится.
И вот, найдя подходящий кусок бревна, я стал до седьмого пота выдалбливать, выпиливать и строгать будущий пиратский фрегат, который и был готов через несколько дней.
Трехмачтовый, с мощными парусами и Весёлым Роджером на грот-мачте. Славка установил на нём пушки - по три с каждого борта, зарядил их порохом и свинцовыми ядрами,  - подвел к запальным отверстиям смоченные в бензине шнуры, которые горели не сразу, а постепенно - от смеси, которую братец придумал.
И вот, раздув паруса на свежем апрельском ветру, фрегат рванулся в ясную даль нашего моря. Первый залп правого борта раздался где-то посередине лужи. Первый залп пробил насквозь дырки в заборе справа деда Беломытцева, пушки с левого борта вдребезги выбили стекла у бывших купцов Коробейниковых, благо никого не было дома. А фрегат благополучно достиг дальнего берега на длинной нашей улице. По узкой тропке вдоль забора деда Беломытцева, которая оставалась для прохода граждан, мы побежали за фрегатом и вернулись на исходную позицию. Ядер больше не было, поэтому Славка зарядил пушки гвоздями. Фрегат снова рванул в морскую даль. А в это время по тропинке шел мужик в кирзовых сапогах и с костылём в руке. Гвоздь пробил голенище сапога и вонзился ему в ногу. Заорав от боли, а больше от испуга, мужик погнался за нами и упал в лужу, причем умудрился погрузиться в неё с головой. Вынырнув и продолжая орать, мужик погнался за нами, матерясь и грозя всеми карами, которые он мог придумать на ходу. На беду я поскользнулся на куске льда и растянулся во всю длину. Мужик догонял меня, я успел подумать: все, хана. Мужик подхватил меня и поставил на ноги. Но, видимо, будучи добрым человеком, он не стал меня лупить, а только грозно спросил:
- Ну что, щенок, полный расчет?
- А ты не ходи по нашей территории - дерзко ответил я.  Мужик неожиданно засмеялся:
- А ну, давайте показывайте ваш корабль. Я тоже когда-то их строил.
Так мы познакомились с Василием Карповичем, который, словно наш ровесник, строил и запускал с нами корабли, а когда лужа высохла, мы стали доводить до ума велосипед старинной конструкции, который дядя Вася нашёл на чердаке у соседа. Велосипеды в пору моего послевоенного детства были очень редки и стоили по тем временам маминой месячной зарплаты.
Велосипед получился отличный, только вот тормозов у него не было, и я, разогнавшись на нём, промчался сквозь кусты шиповника, отчего сами понимаете, что со мной было.
Но это уже другая история.
Раздел

Добавить комментарий

CAPTCHA
This question is for testing whether or not you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.