Василий Розанов, «онижедети» и нынешние «свободолюбы»

421 0 Юрий КАБАНКОВ - 03 июля 2017 A A+

Кто сегодня «малых сих» подбивает на «новую революцию»

Ежели, слегка прищурившись, попытаться не замечать (мудрено, однако!) тех, "соблазняющих малых сих", коим следовало бы (по Евангелию) "повесить мельничный жернов на шею и потопить во глубине морской" (Мф., 18.6)... Ежели бы не замечать эту мельтешащую, ДОНИМАЮЩУЮ мошкару вроде навального (имя здесь, конечно же, нарицательное), то - можно (бы!) непраздно полюбопытствовать, каким образом ответил (бы!) на все эти (длящиеся в веках, периодически затухающие) почти театральные ("...кто там шагает правой?!") выступления "малых сих"... Как, например, отозвался бы на всё это "наш добрый российский Ницше" Василий Васильевич Розанов - в статье "О студенческих беспорядках", написанной без году (не много, не мало) сто двадцать лет назад (!). 

Например, так: 
"...На беспорядки эти можно иметь несколько точек зрения; точнее, они открывают в себе разные стороны, как только мы решаемся их всесторонне исследовать. Прежде всего, это есть болезнь возраста, неприятная, хлопотливая, но не упорная и не опасная. Наше брожение политическое и так называемое "социальное" комплектуется исключительно адептами 16-27 лет; и, с другой стороны, в возрасте этих критических 16-27 лет почти каждый образованный русский "отрицает" и волнуется. Было бы напрасно думать, что какие-то проблематические выгоды заставляют позднее успокаиваться этих людей. Нет, простой опыт жизни, расширение сферы наблюдений и самой наблюдательности, завязавшиеся живые связи с обществом и жизнью исторической через семью, детей, наконец, через труд - кладут каждого в свою ячейку и заставляют признавать необходимость и целесообразность, а, наконец, и священность, и поэзию этого громадного улья, где вот уже тысяча лет роится громадный народный рой. В 16-27 лет каждый, т. е. почти каждый, русский бывает не только парламентаристом или республиканцем - этого еще мало, - он непременно бывает дарвинистом, позитивистом, социалистом; он вообще бывает политиком и философом в политике, к которой вплотную не подошел, и в философии, которую только что начал читать".
Замечу, что не каждый «русский» успокаивается, «исполненный годами»; у некоторых младенческая немощь ума мешает созреванию сердца даже в «зрелые годы». Я имею в виду озлобленный детский лепет некоторых «приподнятых над толпою» корифеев нашего болтливого либерализма. Кто у нас наиболее свободно проявляет повадки литературного скунса? Вы укажете на Диму Быкова и будете правы, он у нас на слуху в силу «лёгкости мысли необычайной» (Хлестаков), это ему рукоплещут умозрительные читательские «трибуны», те самые «онижедети», поверившие лукавой дудочке крысолова и впрямь возомнившие себя «отдельными» от «всех прочих», заражённые к тому же некими «трихинами», о которых говорится в эпилоге к «Преступлению и наказанию» (которого никто не читает). 
Напомню: «Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований...» И дальше по тексту – весьма полезное чтение для умеющих слышать...

Помню, в детстве-отрочестве поразила меня фраза в одном фантастическом романе: «Никто так не призирает толпу, как зауряд, возвысившийся над нею». Фраза оказалась универсальной - на все времена. Но универсалии бывают и отрицательного свойства, довольно жалкого, по сути. 
Читаем:  «Большая часть российского населения ни к чему не способна, перевоспитывать её бессмысленно, она ничего не умеет и работать не хочет. Российское население неэффективно. Надо дать ему возможность спокойно спиться или вымереть от старости, пичкая соответствующими зрелищами...» 
Думаю, труда не стоит догадаться об авторстве: конечно же, это наш глубокомысленный и необъятный (по Козьме Пруткову – «нельзя объять необъятного») писатель Быкодимов собственной персоной. И не то чтобы мысль была слишком уж оригинальна, - всевозможные хакамады либерализма уже давно и со всех сторон обсосали сию «идею» – настолько, что «по когтям» её уже не узнаешь – разве что по ушам их торчащим. 

Моя реплика на сей счёт в нынешнем Фэйсбуке: «...И чего это  все скопом повелись на какие-то его способности и таланты? Али читатель ныне такой уж нетребовательный? Али время совсем уж лишило нас тяги к абсолютным ценностям? Вахлачество цветёт пышным цветом; и сей вахлак – всего лишь «типичный представитель» (кому лень заглянуть в Даля, - дождевой пузырь на поверхности лужи). Тьфу – через левое плечо, да и только!»
Вернёмся, однако, из этого мыслительного зигзага «к нашим баранам» стодвадцатилетней давности, пришедшим в мир (почти по Горькому), «чтобы не соглашаться». 

В.В. Розанов: "Теперь - собственно предмет отрицаний.
Отрицается Бог, семья, отечество "в том нелепом виде, как оно существует", мир невидимый и видимый, но как один, так и другой - пока не увиденный и насколько он не увиден. Отрицается все неиспытанное, не перешедшее в живое ощущение; отрицается с той твердостью, как перед одним путешественником индусский раджа отрицал возможность снега и льда - "сухой и твердой воды". Раджа за глубокий и наглый обман его путешественником, сообщавшим такие невероятные вещи, распорядился даже казнить его, но почему-то не успел, иначе мы не узнали бы этого характерного рассказа. Ну точь-в-точь наше юношество негодует, сжимает кулаки, и, к несчастью, иногда больше, чем только кулаки, при всякой попытке его оспорить и не разделить его веру в особенные "сюжеты", его занимающие, или предложить поверить в другие сюжеты, которые его не занимают. "Честная юность" от всего подобного отвращается и посылает в ответ горсти каменьев. Она замыкается в себя и изолируется; студенчество - и правда, как старое казачество - представляется в общем укладе нашей действительности каким-то островом Хортицей, где новые запорожцы совершают свои умственные оргии, где "дорогие бархатные шаровары тщательно вымазываются в дегте" и откуда время от времени показываются "удалые чайки", чтобы напасть на дремлющих "врагов", кой-что у них "поцарапать", окружить большие линейные корабли и, наделав тревоги, кой-что захватив, но никакого существенного вреда не причинив, вернуться назад с добычей, которая им доставляет большое удовольствие и почти никакого неудовольствия тем, у кого похищена".
Ежели под словом "университет" в тексте В.В. Розанова подразумевать систему образования "вообще" (и университетскую, и школьную), то многое становится не только похожим, но и понятным. Понятным - нам, живущим через сто двадцать лет "после того как"...
    
"...В жизни наших университетов есть незамеченная сторона, которая вообще лишает их культурного воздействия на учащихся, по крайней мере - очень сильного и продолжительного: именно - университет не дает и тени хотя бы сколько-нибудь закругленного образования, хотя бы намека на какой-нибудь целостный умственный организм..." 

"...В самой структуре нашего университета лежит элементарный эмпиризм, эмпиризм полный и глубокий - плод подражательной пересадки к нам науки и нисколько не плод потребности, особенно не духовной потребности. Если бы университет давал нечто цельное и закругленное, если бы он не ограничивался разрозненными и, Бог знает, почему и зачем существующими дисциплинами, он имел бы свойство и силу втягивать в себя ум и, втягивая, покорять его, захватывать, овладевать им; и соответственно своему содержанию (каково бы оно ни было) - формировать и дисциплинировать его. Так действует всякая система, вступив во вход которой вы уже неудержимо проходите ее всю, и если в ней не удерживаетесь, не остаетесь и свергаете ее с себя - вы ее свергаете человеком гораздо более сильным, чем каким вошли в нее, и вообще выходите из нее новым человеком. Но русский юноша, каким вошел в университет, таким, в сущности, и выходит. Он только чрезвычайно в памяти своей обременен знаниями, но он вовсе не более развит, чем был, или развитость его относится, как к причине своей, к столкновениям житейским, к той или иной прочитанной книге или кругу книг; но никогда или почти никогда она не относится к тому, что он услышал с кафедры..."
Далее комментарии, казалось бы, излишни, но то, что наши доблестные реформаторы и человеколюбцы называли (и ныне называют) устремлённостью на результат – уже содержит в себе установку на деградацию и последующую погибель - цели уж слишком примитивные, хотя и "высокотехнологичные" и весьма "инновационные". Знать "как" (в лучшем случае), не зная "зачем" (в худшем, однако) - значит, подражая Урфину Джюсу, вытёсывать из бревна деревянных болванов (отнюдь не летописных «тьмутороканьских»), готовых на любую крикливую (а то и кровавую) смуту; и кодовое слово в их деревянных головах всегда, во все времена одно и то же - "свобода", подразумевающее всего лишь зоологическое самоволие наших минутных желаний и вожделений. 
Традиция выворачивания Смысла наизнанку слишком давняя. Дабы не ходить далече, – вот Мережковский в своём «Грядущем Хаме» пишет о том, что «Бакунин и Герцен борются (оказывается! – Ю.К.) не с именем Божиим, а с теми богохульствами, которыми “князь мира сего”, вечный политик, старается закрыть от людей самое святое и страшное для него, дьявола, из всех имён Божиих: Свобода».  
Бакунин восклицает: «Свобода! Только свобода, полная Свобода для каждого и для всех! Вот наша мораль и наша единственная религия». 
Пришвин – горестно – о своём, но как будто о том же: «Общество было так богато, что позволяло себе содержать акробатов-художников, которые распространяли веру, что личность свободна». 
И впрямь бессмысленно освобождать камень, если не существует сила гравитации: «Обещают […] свободу, будучи сами рабами тления; ибо, кто кем побежден, тот тому и раб», – говорит апостол Пётр  (2 Пет., 2. 19). 
Напомню ранее сказанное: кумир свободы необратимо вырождается в своеволие зла. Карамзин, помнится, указывал на платонову мысль о том, как из величайшей свободы произрастает величайшее рабство. Именно эта великая французская погремушка до сих пор освящает Гудзон. 
У Пришвина читаем такой диалог: 
 — Что это? проповедь рабства?
— Мы все рабы; только те, кто знает своего Господина и любит, называются свободными, а кто не знает и ненавидит — настоящими рабами. 
О том же – у преподобного Иоанна Лествичника: «Кто стал рабом Господним, тот будет бояться одного своего Владыки, а кто ещё не боится Его, тот часто приходит в страх и от тени своей». 
О том же – в ином, так сказать, ключе и регистре – у волгоградского поэта Сергея Васильева (1957-2016):

…Можно и поститься вволю,
И разгульничать, абы не
Дал Господь однажды волю
Мне, рабу, тебе, рабыне.
Смерть тогда для нас наступит
В этой жизни подневольной –
Каждый червь на грудь наступит,
Потому что тоже вольный. 
Потому что тоже правый
И пред Богом не в ответе.
Ах, не сделай, Боже правый,
Вольности на белом свете!
Лучше горькое смиренье,
Чем гордыня площадная,
Где душа, теряя зренье,
Восклицает: «Мать родная!» 

Пришвин легко соглашается с тем, что счастье (пусть мимолётное, мгновенное) невозможно без совершенной свободы; но не той свободы, отсутствием которой тяжко озабочены, которую, как в тёмной штольне, «днём с огнём» ищут и добывают, которой страстно вожделеют, которую домогаются, и добиваются, и завоёвывают, и, в конце концов, «познают» и «обладают», ревниво ограждая литыми якорными цепями присвоения, тяжело провисающими по периметру надгробного постамента, – а той, «которая тебя сама нашла…» 
Речь о единственно возможной свободе – творительной, творческой, сиречь религиозной, восстанавливающей связь с Первоисточником, «которая является не грабежом необходимости,  а её даром». Даром Любви – «I need you!». Поскольку Бог есть любовь (1 Ин., 4. 8). А Любовь – по Платону – это стремление к целостности. Свобода – как экстатическая возможность Любви, как непреходящее томительное предчувствие, как бесконечное, утоляюще-неутоляющее приближение к неисчерпаемому Источнику. Здесь эстетичные японцы правы: бутоны больше говорят сердцу, нежели распустившиеся цветы.
«И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин., 8. 32). «Я есмь путь и истина и жизнь» – как Абсолютная Ценность для любого и каждого, поскольку «никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин., 14. 6), поскольку «душа – по природе своей – христианка» (Тертуллиан). Но именно «свобода» от Абсолютной Ценности порождает рабство трихинам плюрализма и релятивизма.
Перефразируя классика, – «всё дозволено», коли бес, оборотившись плюшевым мишкой, «творит добро, всему желая зла»; эпиграф к «Мастеру и Маргарите» в своём умолчании дальнейших саморазоблачений Мефистофеля слишком красноречив… «Имеяй уши слышати, да слышит» (Мф., 11. 15)».
И главное тут – не помнить родства, не оглядываться назад, не озираться по сторонам: "Пока свободою горим - мы прошлого не повторим!" А оно, как видим, само повторяется – и без нашего ведома... 
«Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит». Будь то какой-нибудь ДОНИМАЮЩИЙ чью-то неразумную душу Навальный, Быков или Ходорковский – имя им легион...
Имеющий уши да слышит.