Сернурские впечатления

Из книги о Николае Заболоцком...

Начало в № 95

 

Мужики на брёвнах

Неисповедимы пути, по которым в мир является поэт.
«Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа», - сказано в Евангелии от Иоанна (Ин, 3, 8).
В русском переводе - «дух», но в подлиннике - «ветер»: Иисус сравнивает Дух Божий с ветром. Русское слово «Дух» разом выражает эти два значения: и ветер - дыхание, дуновение, и Дух Божий, возрождающий человека для новой жизни.
Поэзия – тоже ветер, дыхание, Дух, ибо она от искры Божией.
Весной 1903 года ветер поэзии прошумел над одной из ферм под Казанью – родился поэт Николай Заболоцкий…
Лобастый младенец в матроске испытующе и серьёзно смотрит на нас с одной из первых его фотографий 1904 года. Ребёнок стоит, ещё неуверенно, на резном крыльце дома. Молодая мать, в белой блузке и длинной чёрной юбке, заботливо поддерживает своего годовалого первенца. Рядом отец, уже в летах, солидный, статный, с пышными усами и густой бородой. Он в тёмном  сюртуке, на голове картуз. Родитель тоже прислонил руку к сыну, - опора!.. 
А на другом раннем снимке Коле уже три-четыре года, и запечатлён он в студии художественной фотографии Казани. Ладный малыш чуть наклонил голову вперёд, словно бы упёрся в пространство и ненароком бодает его. Кожаная кепочка сдвинута на затылок, открывая высокий выпуклый лоб; на ногах кожаные сапожки. Степенный себе паренёк!.. Куда он всматривается так вдумчиво, так наивно и внимательно, широко открыв светлые глаза? Не в самого ли себя этот сосредоточенный взор? Мальчик явно думает свою детскую думу – и созерцает нечто.

                             В младенчестве я слышал много раз
                             Полузабытый прадедов рассказ
                             О книге сокровенной… <…>
                             О, тихий час, начало летней ночи!
                             Деревня в сумраке… И возле тёмных хат
                             Седые пахари, полузакрывши очи,
                             На брёвнах еле слышно говорят.
                             И вижу я сквозь темноту ночную,
                             Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
                             То спутанную бороду седую,
                             То жилы выпуклые истомлённых рук,
                              И слышу я знакомое сказанье,
                              Как Правда Кривду вызвала на бой.
                              Как одолела Кривда в состязаньи
                              И Правды нет с тех пор в стране родной.
                              Лишь далеко на Океане-море…
                              На белом камне, посредине вод,
                              Сияет книга в золотом уборе,
                              Лучами упираясь в небосвод.
                              Та книга выпала из некой грозной тучи,
                              Все буквы в ней цветами проросли,
                              И в ней записана рукой судеб могучей
                              Вся правда сокровенная земли. <…>
                             Как сказка – мир. Сказания народа,
                             Их мудрость тёмная, но милая вдвойне,
                             Как эта древняя могучая природа,
                             С младенчества запали в душу мне. 
 
                             («Великая книга», первая редакция, 1937)

Ещё раньше, в столбцах было у него стихотворение «Отдыхающие крестьяне» (1933), в котором та же самая картина: «толпа высоких мужиков», по обычаю сельского отдыха восседающая важно на брёвнах. 

                             Царя ли свергнут или разом
                             скотину волк на поле съест,
                             они сидят, гуторя басом,
                             про то да сё узнав окрест.

Как всегда у него в столбцах, тут, вместе с прямым взглядом на «предметы» - наив и необыкновенная серьёзность, лубок и гротеск.
Вечерние посиделки приманивают многих. Порой кто-то приносит «длинную гармошку», балалайку - и народ устраивает пляски: «многоногий пляшет ком, / воет, стонет, веселится».

                             Но старцы сумрачной толпой
                             сидят на брёвнах меж домами,
                             и лунный свет, виясь столбами,
                             висит над ними как живой.
                             Тогда, привязанные к хатам,
                             они глядят на этот мир,
                             обсуждают, что такое атом,
                             каков над воздухом эфир.
                             И скажет кто-нибудь, печалясь,
                             что мы, пожалуй, не цари
                             что наверху плывут, качаясь,
                             миров иные кубари.
                             Гром мечут, искры составляют,
                             живых растеньями питают,
                             а мы, приклеены к земле, 
                             сидим, как птенчики в дупле.

Как птенчики в дупле, верно, были и крестьянские мальцы, под покровом сумерек с жадным любопытством прислушивающиеся к тому, что гуторят раздумчивые старики. Как и отцов с дедами, их волновали тайны окружающего мира и томила жажда познания. Это-то – в «простых» крестьянах и в самом себе – и поразило душу будущего поэта. 

                             Тогда крестьяне, созерцая
                             природы стройные холмы,
                             сидят, задумчиво мерцая
                             глазами страшной старины.
                             Иной жуков наловит в шапку,
                             глядит, внимателен и тих,
                             какие есть у тварей лапки,
                             какие крылышки у них.
                             Иной первоначальный астроном
                             слагает из берёзы телескоп,
                             и ворон с каменным крылом
                             стоит на крыше, словно поп.

Не тогда ли, в самом раннем детстве, Заболоцкий ощутил в себе, как в  бородатых сельских старцах – самодеятельных натурфилософах,  
непреодолимую тягу к знаниям и потребность открыть тайны земли и неба?

                             А на вершинах Зодиака,
                             где слышен музыки орган,
                             двенадцать люстр плывут из мрака,
                             составив круглый караван.
                             И мы под ними, как малютки,
                             сидим, считая день за днём,
                             и, в кучу складывая сутки,
                             весь месяц в люстру отдаём.

                              («Отдыхающие крестьяне», первая редакция, 1933)

Родство

Удивительно, но из воспоминаний детства больше никто, кроме этих безымянных мужиков на брёвнах, не вошёл в стихи Заболоцкого. Ни отец, ни мать, ни деды, ни братья с сёстрами… А ведь, казалось бы, ни один поэт не может в творчестве пройти мимо своей родословной – хотя бы потому, что это вернейший путь понимания самого себя. 
Заболоцкий – смог. 
Как художник, он, конечно же, бежал любого «фотографирования» действительности, изображения конкретных людей. Но, возможно, дело в ином. Как бы то ни было, поэт посчитал не нужным объяснять это. Впрочем, что же и объяснять? Стихам не прикажешь…
…В сентябре 1954 года у Николая Алексеевича случился тяжелый 
инфаркт. Он мог погибнуть – спасла «скорая помощь». Два месяца Заболоцкий пролежал дома. По свидетельству его сына, Никиты Николаевича, ставшего потом его биографом, Заболоцкий провёл это время в неподвижности, мало-помалу приучаясь к движениям. Никаких дел и посещений. У постели больного была лишь жена, Екатерина Васильевна, да время от времени навещали врач и медсестра.

                             Обессиленный недугом,
                             От товарищей вдали,
                             Я дремал. И друг за другом
                             Предо мной виденья шли.

Эти строки из чудесного стихотворения «Бегство в Египет», написанного в 1955 году, к которому мы ещё вернёмся…
Вероятно, в бесконечные дни бессилия и вынужденного безделья, приходили к нему, в ряду других, порой фантастических видений, и картины его детства, о котором прежде не было времени вспоминать.
Предположение вполне допустимо: по выздоровлении, в том же 1955 году, Заболоцкий написал очерк «Ранние годы» - замечательную по ясности духа и чистоте слога автобиографическую прозу.
«Наши предки происходят из крестьян деревни Красная Гора Уржумского уезда Вятской губернии. Деревня расположена на высоком берегу реки Вятки, рядом с городищем, где, по преданию, было укрепление ушкуйников, пришедших в старые времена из Новгорода или Пскова. Возможно, что и наши предки приходятся сродни этим своевольным колонизаторам Вятского края.
Прадедом моим был некий Яков, крестьянин, а дедом – сын его Агафон, личность, как мне представляется, во многих отношениях незаурядная. Высокого роста, косая сажень в плечах, он до кончины своей, был физически необычайно силён, гнул в трубку медные екатерининские пятаки и в то же время обличался большим простодушием и доверчивостью к людям. В николаевские времена он двадцать пять лет прослужил на военной службе, отбился от крестьянства и, выйдя в отставку, записался в уржумские мещане. Работал он где-то в лесничестве лесным объездчиком. Когда в Крымскую войну разнёсся слух о бедствиях русской армии, дед мой стал во главе дружины добровольцев и повёл её пешком через всю Россию на выручку Севастополя. Вернули его откуда-то из-под Курска: Севастополь пал, не дождавшись своего нового защитника».
Севастопольская одиссея деда Агафона сама по себе послужила бы иному писателю сюжетом, - Заболоцкий же вспомнил о ней лишь на излёте жизни, в нескольких словах, да и то с еле скрытой добродушной усмешкой. Однако простодушный патриотический порыв деда, несомненно, оценил вполне: сам был такой же закваски. Недаром чуть дальше, в том же очерке ему пришло на память, как в 1912 году, в столетие Бородинской битвы, вместе с другими уличными мальчишками он «бредил» Кутузовым, Багратионом и другими героями «Двенадцатого года». Увешанные бумажными орденами, деревянными саблями, они с пиками наперевес носились по сельским садам, сражаясь с зарослями крапивы - Бонапартовым войском. В этих побоищах девятилетний Коля неизменно был казачьим атаманом Платовым. По его словам, он никогда не соглашался на более почётные роли, ибо Платов представлялся ему образцом российского геройства, удали и молодечества.
Правда, поэтическое воображение всё же вмешалось в рассказ Николая Алексеевича о деде. Агафон Яковлевич Заболотский ко времени Крымской войны никак не мог быть «двадцать пять лет» на военной службе: в 1855 году ему как раз и было отроду двадцать пять лет. Разумеется, и дружину добровольцев он возглавить не мог по своему низкому, унтер-офицерскому званию. Никита Заболоцкий в жизнеописании отца-поэта сообщает, что дед отбывал военную службу неподалёку от родных мест, а во время Крымской кампании и вовсе оказался в Уржуме. «В 1855 году, когда по высочайшему повелению было собрано Вятское ополчение во главе с генералом П. П. Ланским, в его уржумскую дружину вошёл и Агафон Заболотский, - пишет биограф. – Он принимал участие в обучении ратников и в составе дружины отправился на выручку осаждённого Севастополя. Однако путь был слишком длинен, и, когда Севастополь пал, ополчение вернули домой откуда-то из-под Владимира». Лесничим же дед стал лишь по выходе в отставку, когда  записался в уржумские мещане. В семье сохранилось ещё одно, кроме сгибания медных пятаков, предание о его огромной физической силе: однажды во время переправы через реку Вятку дед Агафон «чуть ли не хвост вытащил из полыньи провалившуюся под лёд лошадь».
…В конце 1950-х годов двоюродный брат поэта, Леонид Владимирович Дьяконов (вятский писатель, известный своими произведениями для детей), отыскал на старом кладбище в Уржуме могилу деда Агафона. На каменном памятнике с металлическим крестом сохранилась надпись: «Здесь погребено тело отставного унтер-офицера Уржумской местной команды Агафона Яковлевича Заболотского. Скончался 1 февраля 1887 г. жития его было 57 лет. Спи, дорогой отец, до радостного свидания».
Другого деда поэта, по материнской линии, звали Андрей Иванович Дьяконов. Он был учителем в уездном городе Нолинске Вятской губернии, а потом мелким служащим на почте. Николай Алексеевич его и не видал: мать, Лидия Андреевна, рано осиротела.
Но продолжим рассказ поэта о детстве:
«Сам я деда не помню, но зато хорошо помню его жену, мою бабку, тихую, безропотную старушку, которую дед держал в страхе Божием. На фотографиях рядом с дедом она выглядит весьма слабым и смиренным созданием. Не думаю, что жизнь её с супругом была особенно сладкой. Деда она пережила: Агафон умер ещё в крепких летах от апоплексического удара.
Одного из двух своих сыновей, моего отца Алексея Агафоновича, дед умудрился обучить в Казанском сельскохозяйственном училище на казённую стипендию. Отец стал агрономом, человеком умственного труда <…>. По своему воспитанию, нраву и характеру работы он стоял где-то на полпути между крестьянством и тогдашней интеллигенцией. Не столь теоретик, сколь убеждённый практик, он около сорока лет проработал с крестьянами, разъезжая по полям своего участка, чуть ли не треть уезда перевёл с трёхполья на многополье и уже в советское время, шестидесятилетним стариком, был чествуем как герой труда, о чём и до сих пор в моих бумагах хранится немудрая уездная грамота.
Отцу были свойственны многие черты старозаветной патриархальности, которые каким-то странным образом уживались в нём с его наукой и с его борьбой против земледельческой косности крестьянства. Высокий, видный собою, с красивой чёрной шевелюрой, он носил свою светло-рыжую бороду на два клина, ходил в поддёвке и русских сапогах, был умеренно религиозен, науки почитал, в высокие дела мира сего предпочитал не вмешиваться и жил интересами своей непосредственной работы и заботами своего многочисленного семейства.
Семью он старался держать в строгости, руководствуясь, вероятно, взглядами, унаследованными с детства, но уже и среда была не та, и времена были другие. Женился он поздно, в сорокалетнем возрасте, и взял себе в жёны школьную учительницу из уездного города Нолинска, мою будущую мать, - девушку, сочувствующую революционным идеям своего времени. Брак родителей был неудачен во всех отношениях. Трудно представить себе, что толкнуло друг к другу этих людей, столь различных по воспитанию и складу характера. Семейные раздоры были обычными картинами моего детства.
Я был первым ребёнком и родился в 1903 г. 24 апреля под Казанью, на ферме, где отец служил агрономом <…>».
В свидетельстве, выданном Варваринской церковью города Казани, говорится: «Вятской губернии города Уржума мещанин Алексей Агафонов Заболотский и его законная жена Лидия Андреева, оба православного вероисповедания, сын их Николай рождён апреля двадцать четвёртаго, крещён двадцать пятого…»
…Однако что же побудило Заболоцкого так резко отозваться о родительском браке? Только ли семейные раздоры, которые, конечно же, чрезвычайно тяжелы и болезненны для ребёнка? Это остаётся вопросом, скорее всего неразрешимым. В конце концов благодаря «этим людям» - отцу  и матери - он и появился на свет. 
Не берёмся судить, в чём причина этого прохладного, отстранённого отношения. Вряд ли тут прегрешение против пятой заповеди: отца, Алексея Агафоновича, Заболоцкий любил и чтил, как, наверное, и мать, Лидию Андреевну (хотя почему-то почти ничего не поведал о ней в своём автобиографическом очерке). Возможно, сказалось извечное, унаследованное от отца, стремление Николая Алексеевича к разумному устройству жизни, в том числе и личной. 
Хотя он прекрасно знал, что его семье жилось очень не просто. Вслед за ним родились сёстры Вера и Мария, брат Алексей. Денег не хватало, а семейных забот и хлопот было выше головы. «Когда мне было лет шесть, у отца случилась какая-то служебная неприятность, в результате которой мы переехали сначала в село Кукмор, а потом в Вятскую губернию. Это был мрачный период в жизни отца: некоторое время он был без работы, в Кукморе служил даже не по специальности – страховым агентом и выпивал с горя. Впрочем, период этот длился недолго: в 1910 г. мы перебрались в родной отцу Уржумский уезд, где отец снова получил место агронома в селе Сернур».

 

В начальной школе

Волостное село Сернур было небольшим, с церковью и волостным правлением, с бедной школой и захудалой больницей. С примыкающими к нему деревням Нурбель и Низовкой село составляло одну большую улицу. Её пересекали две короткие улочки. Кругом сады, рядом, под пригорком, речка. «Недалеко от школы, - писал Заболоцкий, - поселились и мы в длинном бревёнчатом доме, разделённом перегородками на отдельные комнатки-клетушки».
Л. Дьяконов в очерке «Детские и юношеские годы поэта» приводит воспоминания сестры поэта, Веры Алексеевны, о доме в Сернуре: 
«У нас был отдельный дворик, заросший зелёной травкой, с заложенными в нём отцом цветниками. Мальвы, гвоздики, левкои, настурции, резеда и петуньи и нежно-голубые лабелии запомнились, видимо, Коле на всю жизнь.
За домом был небольшой запущенный сад, спускающийся к мелкой речушке и ещё подальше – к ключу, откуда весь окресток носил воду.
Весной, когда всё зеленело и распускались берёзки, в лесу (в нескольких верстах от села) марийцы из соседних деревень устраивали моление».
Насчёт цветов у родительского дома в воспоминаниях Заболоцкого ни слова. Его поразило другое. Прелестный и радостный растительный мир округи – а рядом такая убогая человеческая жизнь, жалкая, скудная… «Особенно бедствовали марийцы – исконные жители этого края. Нищета, голод, трахома сживали их со свету. Купеческое сословие, дома священников – они стояли как-то в стороне от нашей семьи: по скудости средств отец не мог, да и не хотел стоять на равной ноге с ними. Мы, дети, однако ж, знались между собою, у нас были общие интересы, игры».
В селе Сернур Коля пошёл в школу. Учился старательно. Замечал: крестьянские мальчики худо-бедно, но одеты, обуты, а рядом за партами марийские детишки, изнурённые нуждою. Запоминались больше строгости учителей. Священник о. Сергий за погрешности бивал линейкой по рукам и ставил на горох в угол. А самое сильное впечатление о жизни в Сернуре таково: «Однажды зимой, в лютый мороз, в село принесли чудотворную икону, и мой товарищ, марийский мальчик Ваня Мамаев, в худой своей одежонке, с утра до ночи ходил с монахами по домам, таская церковный фонарь на длинной палке. Бедняга замёрз до полусмерти и получил в награду лаковую картинку с изображением Николая Чудотворца. Я завидовал его счастью самой чёрной завистью».
Смысл этой детской зависти скорее всего можно разгадать так: сверстник Ваня Мамаев по усердию своему ненароком отличился – и прикоснулся к чему-то заветному. В мальчике Коле, уже начитавшемся книг, проснулось желание действовать. В душе, ещё вполне не осознающей себя, проклюнулись стихи. И то, что извечно сопровождает начинающих  сочинителей, - томительное предчувствие влекущей, как бездна, ненасытимой жажды.  Пушкин называл её прямо и просто – желание славы.
Слово уже очаровало юную душу.
В отцовском книжном шкафу было много книг: Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Достоевский, Лев Толстой, Державин, Шекспир, история Карамзина, Кольцов, Никитин, Алексей Толстой, Фет, Лесков, Гюго.
…Минувшим летом мне довелось побывать в Сернуре. И век спустя стоит в селе то деревянное двухэтажное здание начальной школы, где учился Коля Заболотский. Теперь в этом доме этнографический музей. В комнате-классе Н. Заболоцкого хранится старинное собрание сочинений Достоевского из личной библиотеки отца-агронома, портативная переносная печатная машинка поэта, подаренная ему Евгением Шварцем, сигаретница, - это передали в дар музею дети Николая Алексеевича. А бревёнчатый дом, где он жил, не сохранился. Зато уцелел узкий навесной мостик через глухой овраг с ручьём на дне, по которому сбегал со своего пригорка мальчик Коля, торопясь в школу. Так же, как и век назад щёлкают и заливаются в густых зарослях невидимые соловьи, так же цветёт сирень…
Однажды отец взял его в поездку по окрестным деревням. И Коля своими глазами увидел, как в берёзовой роще, перед белоствольными деревьями марийский шаман заклинал своих языческих божков. Эти берёзы считались священными. Глухая дробь бубна… несвязные выклики… ощутимый трепет душ тех, кто собрался вокруг… Мальчик всем существом почуял тёмную, властную силу слова.
…Позже, в Петрограде, молодой поэт сполна хлебнул полугениальный, полубезумный речитатив Велимира Хлебникова, ознакомился и с тупой, односложной бессмыслицей пальцем деланного «заумника» Алексея Кручёных. Как-то, разбирая абсурдистские опыты своих товарищей, Николай вспомнил то камлание шамана-марийца и с усмешкой заметил своему другу Шурке Введенскому: «Куда тебе и другим!.. Вот это была настоящая заумь!»

 

Энергии и смыслы, заключённые в имени

Итак, с бумажной иконки сияющего от счастья Вани Мамаева на уязвлённого завистью Колю взглянул Николай-Чудотворец. Кто знает, что увидел он в строгих, взыскующих глазах святого? Может, вопрос: а ты? что ж не проявил такого же, как приятель, усердия? А ещё моим именем зовёшься…
Нет сведений о том, кто дал Заболоцкому имя. Возможно, родители, а скорее, как и полагалось по заведённому православному обычаю, поп в церкви, который окрестил младенца.
Священник выбирал имя по святцам, сверяясь с церковным календарём, кого из святителей и мучеников вспоминали православные в эти дни. Среди этих прославленных отцов Церкви есть сразу несколько Николаев, и все они, разумеется, наречены в честь того, кого в народе душевно звали Николой-Угодником. 
Имя есть жизнь, - говорил русский философ Алексей Лосев. 
Не простой звук, а заключённый в слове смысл, предопределяющий характер и судьбу человека.
Слово – действительно: в нём содержатся не разгаданные ещё до конца энергии.
Нынешние учёные проделывали опыт: читали домашнему цветку молитвы – и растение распускалось, расцветало, крепло; а вот от ругани и проклятий – хирело и даже погибало. Но в старину люди знали это без всякой науки, потому что жили по вере. Несмотря на все достижения науки, истинное знание ещё не доступно человеку. Оно вроде айсберга: материальное, факты на поверхности, а мистическое ведение где-то в  глубине. Слова это касается прежде всего: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин., 1,1).
Высочайшие умы посвятили свои работы разгадке философии имени. Один из них - о. Павел Флоренский, автор исследования «Имена».
Отец Павел намеревался составить толкование самых распространённых человеческих имён, однако своё исследование не успел завершить. По счастью, среди тех имён, которые им изучены основательно, есть имя Николай.
Рассуждения Флоренского об этом имени невольно сравниваешь с тем, что нам известно о жизни и судьбе Николая Алексеевича Заболоцкого. И кажется, что многое, хотя, конечно, не всё удивительно совпадает с действительностью. Так ли оно на самом деле? Как бы то ни было, перед нами предстаёт, если и не полный, то эскизный психологический портрет того, кто когда-то, мальчиком, в захолустном селе Сернур сгорал от «чёрной» зависти, глядя на «лаковую картинку» с изображением Николая-Чудотворца.
Вот выдержки из статьи Флоренского, которые, по нашему мнению, довольно точно соответствуют Заболоцкому. Они приближают нас к пониманию  его личности, характера и образа жизни. Сопроводим некоторые из этих цитат небольшими, на живую нитку, комментариями.

 

*

«Духовное пространство Николая ограничивается не потому, что именно так выражает себя вовне структура его личности, а потому что такова структура внешней среды, принимающей на себя его деятельность».
Воображение Заболоцкого вряд ли знало пределы, коль скоро его равно влекли и глубины древности, и тайны языка, и бесконечное будущее человечества, что рисовал в своих мечтах и планах Циолковский. 
Но… «структура внешней среды»! Понятно, какой была эта структура во времена Сталина. Вождь предвидел скорую схватку с Западом, он хорошо помнил, как в гражданскую войну Антанта с Японией, от Мурманска до Дальнего Востока, пытались на куски разодрать бывшую Российскую империю. Он отказался от ленинской блажи мировой коммуны и принялся железной рукой строить новую империю – социализм «в отдельно взятой стране». Только мощная империя могла бы выстоять в будущем столкновении и избежать гибели. 
Страна виделась ему армией. А в армии – все бойцы, писатели не исключение. Вождь зорко и твёрдо пас это своевольное стадо, которое только и норовило разбрестись по разным сторонам. Неспроста же к середине 1930-х годов разогнал множество литературных групп и объединений, грызущихся между собой. Вместо них был образован Союз советских писателей, эдакое министерство литературы. Даром что форму не пошили, как инженерам и железнодорожникам. А то бы ходили – кто с вечным пером, а кто с лирами на погонах.

 

*

«Для Николая наиболее характерно действие, направленное вовне. Оно может показаться на первый взгляд похожим на женскую беспредельность, бесконечность и хаос, стремящийся разливаться, пока не встретит препятствия. Но это сходство – лишь кажущееся: та, женская мощь, беспредметна и нерасчленённа, и препятствие встречается ею пассивно, как нечто нежданное и случайное. Напротив, Николай сам из себя сознательно направляется действием на некоторый объект, который им же избирается. Он предвидит его и хочет его, и без него не было бы и самого движения».
По натуре Заболоцкий - человек действия. Его основа – вера в разум.
Избираемые Заболоцким «объекты действия», начиная с молодости, а, может быть, с детства, были ясно и чётко определены. Он презирал безволие, никогда не плыл по течению. Он предвидел и хотел того, что стремился достичь. Как в поэзии, так и в «житейском плане». 
 С детства он почуял, что станет поэтом. И всеми силами души хотел этого. Но одним «хотением» не ограничился – деятельно стремился к тому, чтобы развить своё дарование и вполне овладеть поэтическим мастерством. 
И добился своего. Его «версификационную выучку» один из исследователей (Алексей Пурин) назвал «феноменальной».
Студентом, в Ленинграде начала двадцатых годов, даже загибаясь от голода, он продолжал – сознательно – создавать свой стиль. И создал – неповторимый, сделавший его первую книгу «Столбцы» явлением в русской поэзии.
И в быту, по цельности характера, был таким же. 
В неволе, например, думал, как по освобождению кормить семью, - и для этого изучал армянский язык, предполагая заняться литературными переводами. На поселении в Караганде сразу же обратился с письмом в Союз писателей Казахстана, предложив переводить казахских поэтов. Ему не ответили. Языка он, конечно, не знал, но тогда много поэтов пробавлялось переложениями с подстрочников. И в случае положительного ответа Заболоцкий по своей добросовестности наверняка бы занялся изучением казахского – ведь грузинский он потом основательно освоил. Писатели Грузии оказались к нему благосклоннее. Сотрудничество продлилось с десяток лет, книги выходили одна за другой. Впоследствии был издан в Москве трёхтомник великолепных переводов - как современных авторов, так и классики.

 

*

«Николай <…> хочет воздействовать на некоторый определённый объект, сознательно и по чувству долга, и устремляется к нему, потому что решил так».
В точности о Заболоцком: решения он принимал в ясном сознании, тщательно обдумав – а исполнял последовательно, будучи человеком долга.

 

*

« <…> в своей деятельности идёт, или, точнее, бросается – по прямой и никогда не сумеет и не захочет обойти помеху, но или сметёт её своим натиском, или признает её непобедимой и отскочит в противоположную сторону, опять по прямой, к новому объекту воздействия».
Прямолинейность, а она была свойственна поэту, отнюдь не тупая инерционность или же отсутствия воображения, но – следствие прямоты нрава и чувства собственной правоты.
В творчестве он шёл напрямую, не считаясь ни с кем и ни с чем. Его натиск был ошеломительным, недаром уже к двадцати пяти годам поэт в «Столбцах» заговорил новым, совершенно необычным в поэзии голосом. 
В дальнейшем курс партии, конечно, стал ему, как и другим новаторам, изрядной «помехой». Была ли она «непобедимой»? В конце концов поэт мог писать в стол. После сокрушительной критики «Столбцов» со временем он постепенно начал переходить к форме классической. Но от прежнего опыта не отрёкся, даже в поздних стихах видна львиная хватка автора «Столбцов». Был ли переход к классике естественным ходом его развития как поэта? Мнений по этому множество, и они противоречат друг другу, но всё же  вопрос остаётся открытым. 
В быту Заболоцкий, столкнувшись с непреодолимым препятствием, бывало, «отскакивал» в «противоположную сторону». В последние годы произошла семейная драма - жена, совершенно неожиданно, ушла на какое-то время к другому. Заболоцкого это ошеломило. Но тут же он устремился – «опять по прямой, к новому предмету воздействия».

 

*

«В самом себе Николай не находит простора и предмета самораскрытия. Он слишком рассудочен, чтобы прислушиваться к подземному прибою в себе, и слишком принципиален, чтобы позволить себе такое, по его оценке, безделие. <…>
Его жизнь – в деятельности. Деятельность эта безостановочна, потому что Николай не даёт себе ни отдыха, ни сроку, почитая её своим долгом».
Стихиям душевной смуты Заболоцкий явно не поддавался, решительно их подавляя. Он был постоянным тружеником мысли и дела и попросту не мог себе позволить впустую тратить время. Долг же перед поэзией, а потом ещё и перед семьёй, детьми, ощущал всегда, и исполнению его отдавал все силы.

 

*

«У Николая редко бывают сомнения, что хорошо и что плохо. Антиномии внутренней жизни далеки от него, как и вообще его мало занимает углубляться в области, где трудно дать, или во всяком случае трудно ожидать чётких и деловитых решений. <…>
Без сомнений и колебаний, Николай всегда твёрдо знает, что можно и чего нельзя, что должно и что запретно; в своём сознании он раз и навсегда разграничил честное от нечестного <…> и стойко держится его, готовый, при необходимости нарушить свой долг, ко всяким жертвам».
Всё это словно бы сказано о Заболоцком. Что должно, честно – а что постыдно и по бесчестности непозволительно, это было у него в крови. И стойкость его поразительна: так, на следствии, несмотря на пытки, не выдал никого. Дошёл до умопомрачения, до временной потери рассудка – а не выдал…

 

*

«Николай рассматривает себя как центр действий, сравнительно мало ощущая иные силы над собою и под собою. Он переоценивает своё значение в мире и ему кажется, будто всё окружающее происходит не само собой, органически развёртываясь и руководимое силами, не имеющими ничего общего с осуществлением человеческих планов, а непременно должно быть сделано некоторой разумной волею. Себя самого он склонен считать таковою, неким малым Провидением, долг и назначение которого – пещись о разумном благе всех тех, кто в самом деле или по его преувеличенной оценке попал в число опекаемых им».
Кто же не мнит себя «центром действия»? В творческой среде это общее явление. 
«…что касается поэзии, - вспоминала Наталия Роскина, - тут он никогда не признавал ничьего превосходства даже в самых частных вопросах. Уступить, вернее сделать вид, что отступил, он мог только из вежливости».   
Значит ли это, что поэт переоценивал своё значение?..
Есть анекдот: выстроили стихотворцев, дали команду: «На первый-второй рассчитайсь!» Все разом вышли из строя. Все оказались - «первыми». (Оно, впрочем, так и есть: поэт всегда первый. Если настоящий - то единственный, а значит первый.)
Преувеличенная самооценка и крайняя душевная противоречивость отнюдь не мешали Николаю Алексеевичу оставаться чрезвычайно цельной натурой. К тому же всё сдабривалось отменно умной и тонкой самоиронией.
Обратимся снова к свидетельству Наталии Роскиной:
«Как-то, когда он причёсывался перед зеркалом, аккуратно приглаживая редкие волосы, моя Иринка спросила его: “Дядя Коля, а почему ты лысый?”
Он ответил: “Это потому, что я царь. Я долго носил корону, и от неё у меня вылезли волосы”.
И вот – воспоминание о его добродушно-серьёзном лице, которое в эту минуту я видела отражённым в зеркале, воспоминание о спокойной естественном тоне, которым он произнёс: “Я царь”…».

 

*

«У Николая взгляд на окружающих – как у школьного учителя на учеников, у гувернёра – на воспитанников, или, лучше, у пристава, хорошего, честного пристава, в маленьком местечке – на всех обывателей. Это постоянное сознание ответственности за всяческое благополучие и порядок даже там, где никто этой ответственности на Николая не возлагает».

 

*

« <…> при таком душевном состоянии, Николай не может не быть самолюбив. <…> Его неустанная деятельность, в большинстве случаев не имеющая материальной корысти, в значительной мере подвигается самолюбием, как необходимость доказать себе самому и другим и оправдать своё мнение о себе и о носимой им должности. И тогда, борясь против сомнения в нём, Николай может быть суровым и жестоким в своей прямолинейности, считая или стараясь убедить себя, что борется за правду, без которой окружающие же потерпели бы огромный ущерб <…>».

 

*

«Николай по складу своему имеет доброту, и не может не иметь её, хотя бы по одному тому, что невозможно жить с постоянным чувством ответственности за окружающих и не скрасить этого чувства добрым отношением к опекаемым. Эта доброта имеет однако вполне определённый душевный тон. Она ничуть не похожа на острую жалость обо всём живом, которая порою щемит сердце, но бездеятельна и не понуждает оказать поддержку <…>».

 

*

«Зорким и деловитым взглядом <…> Николай рассмотрит построение жизни в её фундаментах, людей, с которыми он соприкоснулся, быстро оценит как и что и положит решение помочь в том-то и том-то.
<…> обладая умом чётким, силою внутреннего натиска и правдивостью, он может иметь и имеет успех в науках и искусствах».
Коли бы Заболоцкий свернул в молодости на стезю науки, он, без сомнения, добился бы многого. Хотя бы потому что был по натуре  продолжателем дела своего отца, Алексея Агафоновича.
Возможно, из него мог выйти и художник: рисовальщиком был хорошим.

 

*

«Достигнутое Николаем, как бы оно ни было значительно, лишено благоухания. Фосфоресцирующие светы не появятся тут: Николай говорит в точности то, что говорит, не больше и не меньше. Из какой-то обидчивости он всегда отвечает миру ответом Корделии: “Я люблю ровно столько, сколько должна дочь любить отца”, но делает это не из застенчивой гордости, а по всегдашней прямолинейности своей мысли».
В «Столбцах» благоухания, конечно, нет. Однако в поздних стихах («В этой роще берёзовой…» и некоторых других) оно явно ощущается.
Что до фосфоресцирования, то тут Флоренский безусловно прав в своём понимании этого имени: к мистике, неопределённости Заболоцкий никак не был расположен.

 

*

«Этот ум не склонен к созерцательности. Он может подыматься высоко, в известных случаях, но он всегда остаётся помнящим о себе и потому не приходит в интеллектуальный экстаз. Он не парит. Его нельзя назвать корыстным: но в нём присутствуют какие-то элементы расчёта и утилитарности».

 

*

«Он, из всех имён может быть наиболее, ценит в человеке его человеческое достоинство, держится за него в себе самом, боясь выпустить из рук, и требует его от других».
В «десятку»!..

 

*

«Мир природный с одной стороны и мир мистический – с другой, кажутся ему равно далёкими от разума и разумность исключающими, человечность же – тождественной с разумностью».
И это суждение полностью подходит к Заболоцкому.

 

*

«Его собственная сфера – это человеческая культура, понимаемая однако не как высший план творческой природы и не как фундамент жизни горней, но противопоставленная всему бытию. Николай – типичный горожанин и гражданин. Он не доверяет бытию, потому что не чувствует направляющего его Логоса и в душе плохо сознаёт, что “вся Тем быша и без Него ничтоже бысть, еже бысть”. Слишком далёкий от бытия, чтобы быть заинтересованным отрицать приведённое Евангельское изречение, Николай просто не считается с ним и верит лишь в те божественные силы, которые открываются в сознательной деятельности устрояющего человеческого разума».

 

*

«Николай, как сказано, доверяет лишь разуму, - не только своему, но и Божьему, поскольку он обращён к культуре. Николай доверяет лишь сознательному усилию. Это необходимо ведёт к горячности, которая очень характерно отмечает это имя». 
Что такое разум, как не одухотворённый ум?
Приземлённый ум спесив, не может не возгордиться собой. Кто заспит свой разум, тут же возомнит себя богом. Давным-давно сказано: спящий разум порождает чудовищ. С каждым веком это всё очевиднее.
Если даже поэт и сторонился религии, всё равно он по сути своей был духовным, верующим человеком.

 

*

« <…> Николай прямолинейно и нарочито честен, нарочито прям, волит иметь горячую честность и честную горячность».
      На первый взгляд Заболоцкий казался всем уравновешенным и  степенным, порой даже скучным и заурядным. Но люди близкие знали, как  он остро чувствует и переживает внутри себя. Он был не теплохладен - горяч…

 

*

В заметках и подготовительных материалах к части первой своей «Ономатологии» о. Павел Флоренский писал об этом имени:
« <…> Николай. Дополнить и разъяснить: В нём есть чувство священности, хотя нет мистики. Это чувство священности относится к его вере, его попечению, его управлению. Это – не просто дело, а священное дело, своего рода помазанность его на дело. Поэтому он благоговеет перед ним. Поэтому же он склонен искать себе и всяческого поддержания чрезвычайно, торжественно, и поэтому может обращаться к людям, в дух<овный> совет которых он верит и доверяет и какового опыта в себе не знает».
Замечательные по прозорливости слова!
Заболоцкий и был помазан Богом - на поэзию.