«Детство закончилось в тринадцать лет...»

95 0 Евгения ДОРОГОВА - 11 апреля 2018 A A+

Редакция журнала «Камертон» поздравляет Евгению Дорогову с 90-летием со дня рождения! Желаем Вам, дорогая Евгения Викторовна здоровья, вдохновения, читательского интереса.

 

Война

Детство закончилось в тринадцать лет. Из многочисленной семьи в Москве осталась одна восьмидесятилетняя бабушка Марфа. Ее сын (мой отец) и его брат (мой дядя) ушли на фронт. Невестка — моя мама — находилась на строительстве оборонительных сооружений вокруг Москвы. Взрослая дочь бабушки — моя тетка — стала работать на заводе «Каучук», оставаясь на казарменном положении. Мой старший брат, служивший в Западной Белоруссии, не подавал о себе вестей, средний брат находился в летном училище в Сибири, младший брат был отправлен в специальный детский интернат в город Кашин. Целый месяц с начала войны я оставалась одна в квартире, ухаживая за больной бабушкой. Немцы стремительно приближались к Москве.
Внезапно появилась мама вместе со своей матерью, моей второй бабушкой, приехавшей за мной из деревни. Они быстро собрали вещи, и ждавшее нас легковое такси направилось на Павелецкий вокзал к ночному поезду на Тамбов.
Это было 22 июля 1941 года — в первый день вражеской бомбардировки Москвы. Не проехав и половины дороги, мы услышали жуткий вой сирен. Машина была остановлена дружинниками, которые проводили нас вместе с шофером в бомбоубежище под многоэтажным домом. Оно было заполнено людьми. Едва мы устроились на лавочках, как погас свет. В кромешной темноте началась всеобщая истерика, но прозвучал грозный мужской голос: «Отставить панику! Соблюдать тишину!» Замерев от ужаса, мы потеряли счет времени. Вместе со стенами дома мы содрогались от взрыва бомб, слышали залпы зениток и вой самолетов. С потолка помещения сыпался песок и штукатурка. Как позже стало известно, одна из крупных бомб была сброшена на нашу улицу, но попала в пруд зоопарка. Наконец на рассвете нас выпустили на улицу. Громкий твердый голос объявлял: «Граждане, угроза воздушного нападения миновала! Отбой!» К счастью, мы нашли свою машину целой и невредимой.
На вокзале вместо поезда дальнего следования на перрон был подан пригородный состав. Посадка походила на безумие. Однако нам с бабушкой удалось войти внутрь вагона, а вещи, как придется, мама подавала нам в окно. Поезд тронулся, на большой скорости минуя пригородные станции.
Перед Каширой мы снова услышали рев немецких самолетов. Не могу сказать, сколько их было и были ли мы их целью. В вагоне возникла паника. В этот момент прозвучал высокий, чистый и сильный голос моей бабушки: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи помилуй!» Все попадали на пол, исступленно повторяя и повторяя эти слова. Мост над Окой мы пролетели птицей и остановились только через какое-то время у станции Павелец. Стекла в вагонах были разбиты. Кого-то несли на носилках. Бессонную ночь мы провели на перроне. Утром появился местный литерный поезд маршрута Павелец — Мичуринск, с которого мы благополучно высадились на нужной станции.

 

Дедушка Митрофан

Станция была пустынна. Поезда проходили мимо. Конечно, нас никто не встречал. В стороне от перрона понуро стояла впряженная в телегу лошадь. Возчиком оказался бабушкин кум. Дружелюбно поздоровавшись, он погрузил вещи поверх своей поклажи и вместе с нами пошел рядом с медленно бредущей лошадью. По дороге длиной в пять километров мы узнали деревенские новости. «Всех здоровых лошадей вместе с повозками забрали на фронт, — говорил кум. — Туда же ушли все парни и мужики, колхозная автомашина и новый трактор. В колхозе остались два старых трактора, на которых работают шестнадцатилетние мальчишки: ваши Ванюшка да Акимка. Ребята — молодцы, но солярки мало. В селе остались старики, женщины и ребятишки».
Дедушка родился в большом селе Тамбовской губернии, окруженном лесом, на берегу реки Иловай. Незадолго до его рождения родители еще оставались в числе тысячи душ крепостных крестьян помещика Часовникова.
В семнадцатилетнем возрасте дед женился на шестнадцатилетней односельчанке. Она славилась в округе своей красотой, статью и умом. По словам родственников, невеста отказалась от многих женихов, сватавших ее, выбрав красавца Митрофана. На свадебные подарки сельчан молодые купили лошадь, заплатив за нее целых два рубля. С этого момента началась их счастливая, но впоследствии трагичная и тяжелая семейная жизнь.
В молодости дед служил солдатом, поэтому еще до всеобщего советского образования мог читать и писать. Благодаря своему природному уму и трудолюбию им с бабушкой удалось создать счастливую семью с шестнадцатью детьми. Из-за крепкого крестьянского хозяйства в тридцатых годах дедушка был раскулачен и сослан на Соловки. Бабушка последовала за ним, семья разрушилась. Дед, глава такой семьи, считал себя невиновным и, невзирая ни на какие мучения и преграды, старался доказать это властям. Двое его старших сыновей геройски погибли в Германскую войну, третий сын вернулся в село инвалидом, четвертый сын — комсомолец — погиб на ударной стройке. Судьбу двух младших сыновей в ту пору он еще не знал. Один из них погиб в 1942 году на фронте, второй вернулся больным из немецкого плена.
Я была дошкольницей, когда старики неожиданно вернулись из Соловецкой ссылки в Москву по вызову всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина. Помню, провожая дедушку к нему на прием, все плакали, не чая больше увидеть его живым. Однако вскоре он вернулся к нам и громко объявил: «Слава Богу! Новая власть состоит не из одних дураков!» Перед ним извинились, вернули избирательные права, вернули дом и еще сохранившееся имущество, сняли судимость.
Вернувшись в свой большой кирпичный дом, дедушка две трети его отдал искалеченному на Германской войне сыну. Невестка получила звание «Мать-героиня», так как родила двенадцать детей. Сам хозяин — дед — поместился в торце дома, оборудовав уютную квартирку из двух комнат, кухни и чулана. Нашлось место и для моей постели. В отгороженной части двора он вырыл свой колодец, развел десятки кур и уток, а также поселил две козы.
Козы были особенные — дрессированные. Ко времени дойки они входили по очереди в комнату, где их ждала бабушка, сидя на табуретке, и прыгали на лавку. Бабушка ловко их доила. Этому искусству по велению деда должна была научиться и я. Но дело было нелегким. Со старой белой козой контакт состоялся. Молодая же, серая, верткая и шалая, мне не подчинялась. Вскочив на лавку, она бешеным взглядом косилась на меня и, улучив момент, рогом или копытом ловко выбивала миску с молоком из моих рук. Дедушка то смеялся, то ругался: «Учись у бабушки. Она — царь-баба, потому что все знает и умеет, не то что городские кривляки-мамзели!» В ответ бабушка возмущенно возражала: «Да что ты, старый! Наша-то внученька какие книжки читает и из ружья стреляет!» Затем она плакала, обнимая меня, а дед, ненароком смахнув слезу, гладил внучку по голове.
В первый день нашего с бабушкой приезда он собрал у себя всех внуков. Незнакомые разновозрастные мальчики и девочки еле поместились в его комнатках. Едва ли он отличал Кольку от Сёмки или Маньку от Доманьки, но с грозным видом объявил: «Это ваша сестра Женя. Она городская, ученая, но слабая. Велю ее защищать и оберегать!» Затем выбрал двух моих ровесниц: Нину от дяди Николая и Нину от тети Наташи, велел взять меня с двух сторон за руки и еще более грозно сказал: «Ходить так: всегда втроем, во всем друг другу помогать!» (Крепкая, искренняя дружба связывала нас до конца их дней.) Мои документы дедушка отнес в школу и в сельсовет.
На следующее утро сестры уже ждали меня. Надев на мой городской сарафан старую бабушкину кофту с рукавами, на голову белый платок, взяв за руки, как велел дед, они повели меня на работу, начинающуюся со школы. Наш отряд будущего шестого класса возглавляла молодая учительница. Когда все собрались в школе, обнаружилось, что на моих ногах надеты сандалии. Все засмеялись. Ведь мы шли полоть просо, а сорняки вырывали из земли со всей корневой системой, сыпучий чернозем забивал обувь, если это не сапоги, и ее приходилось снимать. Под смех и шутки мои сандалии повесили на гвоздь у школьной доски. Пришлось мне первый раз в жизни идти босиком, невзирая на состояние дороги. Ребята оценили мое мужество и всячески старались помочь. С этого момента я обрела в их лице товарищей и друзей.
Очень стараясь не отставать, с двухсторонней помощью сестер я смогла выполнить работу только до обеда. Отряд вернулся в школу. Здесь каждому из нас вручили по буханке черного хлеба и отправили по домам с тем, чтобы после отдыха в два часа дня снова явиться на работу. Вечером мои нежные руки и босые ноги распухли. Бабушка не пустила меня на работу, намазала их чем-то и, охая, уложила меня спать до следующего утра. Прошло какое-то время, когда, преодолевая мучения и боль, я научилась свободно ходить босиком и не отставать от ребят в работе.
Село, состоящее более чем из шестисот домов, лишившееся рабочей силы, технических средств и привычного уклада жизни, стояло на грани анархии и катастрофы. Но, на общее счастье, среди нас находились два пожилых, мудрых человека: председатель колхоза — старый большевик, честный и храбрый человек, и мой дедушка. Оба они прошли тяжелейшую жизненную школу, начиная с царских тюрем для революционеров и Соловков для раскулаченных. Оба были уважаемы и почитаемы сельчанами.
Забыв, а скорее всего, простив друг другу прошлые трагедии и ошибки, они принялись наводить в селе свой твердый порядок, не обсуждая его с властями.
Практически у всего населения денег вообще не было. Не было никаких пенсий, пособий, карточек. За работу в колхозе плата полагалась в конце года в зависимости от ранее учтенных трудодней, но ее платить было нечем, так как вся колхозная продукция прямо с полей увозилась для фронта.
По-прежнему учетчицы отмечали в тетрадках трудодни, но плата за труд нелегально выдавалась ежедневно той продукцией, которую создавали работавшие. Официально председатель этого не знал. Продукты распределяли сами отряды: честно, «по совести». Жадность считалась преступной и наказывалась. Каждую крошку продуктов мы экономили для фронта. Сельские ребята были патриотами своей Родины и искренне старались помочь чем могли в борьбе с врагом.
Без выходных и праздников трудились школьные отряды и женщины. Даже первые классы что-то собирали, сортировали, подносили. Работая в поле, никто не считался со временем весь световой день. По этим неписаным законам я ежедневно могла унести с собой старикам или младшим, бедствующим родственникам не более двух килограммов разных овощей, не более килограмма зерновых: гороха, фасоли, ячменя, подсолнухов или других семян. Голод в селе не наступил, и нормативные поставки фронту выполнялись. Основной «валютой» стала спасительная для всех буханка черного хлеба.
Дед, как бывший солдат, сплотил вокруг себя подростков пятнадцати-шестнадцати лет во главе с одним из внуков. Их неофициальный отряд, наподобие тимуровцев или дружинников, защищал вдов и детей, следил, нет ли каких шпионов, охранял продукты. Сам дедушка постоянно навещал своих солдаток-дочерей, вдовиц-снох, оказывая им физическую и моральную помощь. Приходя к внукам, дед не оставлял их без поддержки. Как правило, это был кулёчек дефицитнейшей соли и бутылочка-четвертинка с каким-то горючим. Оно служило нам вместо электричества. При свете крепкого фитилька, горевшего без копоти (наверное, это было лампадное масло), в тяжелейшую зиму 1941/42 годов мы в избах, занесенных снегом до самых крыш, увлеченно читали русскую и зарубежную художественную литературу из прекрасной клубной библиотеки. В лютые морозы работы в полях прекращались, и тогда, откапывая друг у друга двери домов, мы собирались на учебу в нетопленной школе. Из всей школьной программы шестого класса я помню только «Песнь о вещем Олеге».
Длинными зимними вечерами дедушка часто садился рядом со мной у трепетного фитилька и с интересом спрашивал, что я читаю, говорил со мной, как со взрослой, вроде бы на отвлеченные темы. «Смотри, — однажды он протянул мне свою ладонь, — каждому пальцу одинаково больно, если отрезать его от руки. А пальцы-то совсем разные: этими я держу лопату, а этими ты держишь иголку. Дружно работая, они дают нам жизнь. Наши правители не понимают этого. Давай им равенство! Но не могут быть все одинаково равны. Дай Бог, чтобы это поняли, наконец, на наших фронтах!»
С началом теплых дней 1942 года к нам неумолимо стал приближаться Воронежский фронт. Бомбили железную дорогу и близкую узловую станцию Кочетовка. То тут то там возникали пожары. Горели элеваторы и склады. Рядом с домами были вырыты «щели», куда мы прятались при налетах. Поток несчастных беженцев, перегонявших скот через наше село неизвестно куда, увеличился.
В августе беженцев сменили наши отступающие войска. Они шли широким потоком по дорогам села, грязные, измученные, голодные. Машины и лошади везли пушки, раненых. Солдаты с полной выкладкой, в жару, тянули за собой пулеметы, а также вели и несли раненых товарищей. От страха и горя мы теряли дар речи, говорили сквозь слезы, постоянно плача. Под командой дедушки наши школьные отряды пытались чем-то помочь солдатам: постоянно черпали воду из колодцев и по цепочке ставили вёдра у дороги. Люди жадно пили и лили ее на себя. Появилась уже ранняя картошка. Дедушка разжег у дороги большой костер, подвесил над ним котел, в котором она непрерывно варилась. Женщины вычерпывали вареные картофелины и передавали их идущим. Люди шли и шли не останавливаясь. Привалов в селе не было даже ночью.
Один из эпизодов сохранился в памяти на всю жизнь. Бледный запыленный человек подошел к костру, сбросил свою поклажу, затем снял рубашку и начал трясти ее над пламенем. Вши с нее сыпались в костер и трещали, сгорая. Я вылила на него ведро воды. Он сказал: «Еще!» — умыл лицо, намочил волосы, но тут, услышав окрик, не одеваясь, подхватил свою ношу и, улыбнувшись мне потрескавшимися губами, сказал: «Спасибо, дочка!»
Рано утром село опустело. Дедушка сделал вывод: «Не сегодня-завтра немец будет здесь! Немедленно собирайся в дорогу. От Москвы немцев отогнали, поезжай к матери. В селе первым делом фашисты расстреляют председателя, меня сделают старостой. А как же?! Кулак! Тебя же растерзает солдатня. Спрятать мне вас, дорогие деточки, негде. Но наши непременно вернутся! Тогда первым делом они расстреляют меня, как предателя, и тебя — заодно!»
Пока старики собирали мой дорожный самодельный мешок с продуктами, я на листке написала себе школьный табель за будто бы оконченный шестой класс. Молодая учительница подписалась и поставила круглую печать. Затем я побежала к председателю и тот на ходу на обрывке бумаги написал мне справку, подтверждающую, что я целый год была рабочей в колхозе имени К.Ворошилова и заработала более ста трудодней. (Круглую печать председатель носил на цепочке на шее в маленьком мешочке.) Эти документы вместе со свидетельством о рождении бабушка пришила мне к рубашке у тела. В тяжелый заплечный мешок с веревочными лямками была положена еда и большая старинная бутылка с водой. При этом дедушка говорил мне: «Не будь жадной. С голодным делись последним сухарем. Господь тебя не оставит!»
День только начинался, когда мы пришли на станцию.

 

Дорога домой

Станционное помещение и пространство вокруг него было переполнено людьми, которым некуда было деваться. «Литер» не ходил, проходящие поезда не останавливались. В состоянии шока, тоски и тревоги мы с дедушкой провели на перроне весь день. Начало вечереть, закапал дождик. Дедушка сказал: «Иди пешком. Всего-то четыреста верст. Сейчас соберем группу. Путь на Москву известен. Раньше я доходил до нее за неделю, и теперь бы пошел, но сама понимаешь — бабка без меня пропадет».
Вдруг вдалеке мы увидели товарный состав, извивающийся змейкой, который приближался к станции, заметно сбавляя ход. В одном из его вагонов зиял открытый дверной проем. «Вот в эту дверь ты должна войти, — сказал дедушка. — Там слева, запомни, слева, должны быть поручни, хватайся за них изо всех сил. Я помогу!» Дед сильно волновался. Руки его крупно тряслись. Поезд приближался, продолжая тормозить. На подножке паровоза стоял человек, одной рукой держась за поручень, а другой рукой передавая что-то привязанное к огромному металлическому обручу человеку на перроне и ловя такой же обруч от него. Из центральных вагонов на перрон сбрасывали тяжелые тюки. Предо мной мелькнул открытый проем. Не помня себя, я за что-то судорожно ухватилась, ноги поволоклись по платформе, но дед, бежавший рядом, мгновенно подхватил их и сильно толкнул меня в вагон. Я упала туда, ушибла руки и коленки. Кто-то втянул меня за плечи внутрь.
Вагон был наполнен невидимыми в темноте людьми. Слышался детский плач, рыдания, крики и ругань. Не помню, как я проползла в угол вагона, где стояли большие закрытые бочки, и прыгнула через одну из них, не вписавшуюся своим круглым боком в угол. Здесь можно было только стоять или спрятаться, присев на корточки, держа рюкзак на коленях. Наверное, я заснула, потому что вдруг очнулась от холода и криков. Вагон стоял. В него входили красноармейцы и, помогая себе прикладами, выгоняли людей вон. Не дожидаясь ударов, я проскользнула к выходу, прыгнула вниз и покатилась по высокой насыпи. Заплечный мешок и придорожные кусты затормозили падение. Был темный ранний рассвет, шел дождь. В оцепенении я замерла. Руки и ноги нестерпимо болели, но двигались. Замерзнув и вымокнув, по-пластунски (как учили в школе) я заползла под платформу. Движение согрело меня, притаившуюся в небольшой ямке. Над моей головой топало множество людей. Слышались окрики охраны и несколько выстрелов, как я решила, в воздух. Скорее всего, я снова спала, потому что ярким утром вдруг в полной тишине услышала звук приближающегося поезда.
На платформе стояли наши обычные люди и ждали посадки. Я присоединилась к ним и вошла в хорошо мне знакомый пригородный поезд. Он тронулся, и промелькнуло название станции: Косино. Потрясенная, я сидела на лавочке, пачкая ее налипшей на мне грязью. Денег не было ни копейки, не было и пропуска для въезда в Москву. Вдруг за окном вдалеке промелькнул знакомый и родной московский трамвайчик. При подъезде к станции я вышла в тамбур и, дождавшись, по моему мнению, тихого хода поезда, по всем правилам, сгруппировавшись, отчаянно прыгнула вперед по его ходу. Удивительно, но и на этот раз я ничего себе не сломала, и даже бабушкина старинная бутылка с водой при всех моих кульбитах не разбилась. Я обмыла лицо и кровоточащие ссадины рук, выпила остатки воды и стала зайцем пробираться из трамвая в трамвай на свою родную улицу.
Дверь в квартиру была не заперта. Бабушка Марфа находилась там одна. Не могу без слез описать нашу встречу после годовой разлуки. За это время я на деревенских хлебах еще подросла и окрепла, бабушка же превратилась в скелет, обтянутый кожей, при большом упругом животе, в котором плескалась жидкость. Через десяток лет, став врачом, я поняла, какими тяжкими недугами она тогда страдала. Уход за бабушкой и продукты моего вещевого мешка на какое-то время улучшили ситуацию, но Москва жила на грани голода. По продуктовым карточкам нам гарантированно полагалось по четыреста граммов хлеба в день, остальные продукты на месяц едва ли равнялись моему недавнему деревенскому заработку за два-три дня. Эта тонкая грань голода постоянно становилась все тоньше.
В конце декабря 1942 года я заболела тяжелейшей ангиной. Мама и тетя, урывками появляющиеся дома, мало чем могли помочь. От высоченной температуры я, наверное, теряла сознание. Мне трудно было дышать. Помню только как тень стоящую у моей постели бабушку и ее голос: «Жень, никак ты помираешь? Горе-то какое, Господи! Горе-то какое!..» А мне грезился тот вагон с бочками, бегущая земля внизу, леденящий страх, выстрелы.
Очнулась я, когда неведомая сила, схватив твердыми, холодными руками, подняла меня вверх и с непереносимой болью, оторвав голову, бросила под колеса поезда. Однако я не упала на рельсы, а отдаленно знакомый голос приказал: «Плюй в таз, дыши, дыши!» Стало вдруг легко и спокойно. Голова находилась на своем месте. Не было фашистов, только что оторвавших мне голову в гестапо. Голос, велевший мне дышать, принадлежал парню с нашего двора Вольке. Руки его были в крови и крепко держали меня над тазом. Он смеялся и кричал: «Женечка, ты герой! Давай выздоравливай! Мне надо идти!»
До сих пор не понимаю, как удалось бабушке в ее абсолютно беспомощном состоянии добраться, доползти до соседней квартиры, где проживала Софья. Эта соседка пользовалась ее уважением за свою добросердечность и образование, полученное еще до революции. В то время соседка была больна, и к ней на сутки с боевых подмосковных позиций приехал младший сын Волька. На мое счастье, он оказался врачом, фронтовым хирургом. Увидев наше отчаянное положение, он своим энергичным вмешательством спас мне жизнь и помог бабушке.
Наутро температура спала; шатаясь от слабости, я смогла встать. На темной клеенке стола лежали три столбика из трех бумажек, в которые были завернуты порошки. На них значилась надпись: «1-й день», «2-й день», «3-й день». Рядом находилось настоящее чудо — коробочка с конфетами «Клюква в сахаре». Вскоре я смогла ухаживать за бабушкой, хвалившей и хвалившей так хорошо воспитанного Софьей сына: «Мальчик все бросил, пришел, печку затопил, пол вымел, операцию сделал и таз вынес!» Слабым голосом она пела молитвы, благодарила Бога за то, что он специально прислал доктора для моего лечения. В то время я вспомнила, что в моем раннем довоенном детстве уже слышала от нее эти слова о прекрасных соседских детях, а также молитвы об их здоровье. Вскоре она умерла.
Помню веселый, светлый праздник, отмеченный домкомом подарками для нас. Наверное, это был Первомай. Меня нарядили в новое белое, необыкновенное платье, и я тут же пошла во двор — покрасоваться. Но вместо хлеба, поспорив с бабушкой, взяла с собой пакетик с любимой клюквой в сахаре. И вот посреди двора, когда мою обновку рассматривали подружки, из дома выбежал как сумасшедший старшеклассник Волька. «Женечка, и я хочу конфетку!» — закричал он, сжал пакетик и обрызгал мое новое платье клюквой. Все опешили, а я громко заплакала. Волька опомнился, взял меня на руки и принес к бабушке. Перед ней он долго извинялся, говорил, что Женечка не виновата, а это он, дурак. Вот тут бабушка Марфа и начала твердить в назидание домашним, что только образованные родители могут хорошо и правильно воспитывать детей.
Мы не знаем своего будущего. С того времени прошло несколько лет, и Волька, пройдя сквозь войну, в звании майора вернулся в наш двор и позвал меня замуж.
Однажды, когда мы вспоминали детство, я попросила у него прощения за то, что столько лет не говорила ему «спасибо» за спасение жизни. При этом поинтересовалась, почему в том страшном, холодном и голодном сорок втором он пытался оторвать мне голову. В ответ Волька весело рассмеялся и ответил: «Я счастлив, что оказался рядом. Ты болела тяжелой флегмонозной ангиной. Два абсцесса (нарыва) в горле пытались соединиться и привести к асфиксии (удушению). Простым скальпелем я вскрыл их без всякой анестезии. Ты удивила меня своим мужеством, а клюкву принес в знак извинения. Не мог же я забыть твое белое праздничное платье!»

Раздел