«Душа – гениальная форма спасенья...»

Редакция журнала КАМЕРТОН поздравляет Тамару Краснову-Гусаченко с Юбилеем! От души желаем Вам, дорогая Тамара Ивановна, неиссякаемого вдохновения, творческой радости, весеннего настроения и крепкого здоровья!

 

Не придавайте пустоте значенья…

Я вас прошу:  в  угаре увлеченья,
страх отметая, ложь и  суету,
не придавать пустой молве – значенья,
не тратить сил души на пустоту.

Живущим всем однажды суждено
вдруг испытать в отчаянии  глубоком: 
и  в смерти,  и в страдании – одно
дано быть нам –  одним и одиноким.

У каждой жизни даты две лишь есть,
достойные навек застыть в граните:
одна – рожденье, а другая– смерть…
А между ними, радуясь, живите,

День каждый – словно с чистого листа, 
не сдерживая слёз и восхищенья!
А, чтобы вас не съела пустота,
не придавайте пустоте – значенья.

 

Два брата

Я Каин,
              я – Каин!
откликнись же, Авель,
пришло моё время,
мой час – моя смерть.
Ищу тебя, Авель,
ведь ты же – не умер!
Не мог, не простив меня,
                  ты – умереть.
Ведь ты же, брат – Авель,
был – Богом любимый,
безмерно был добрым,
ты можешь – прощать!
Ищу тебя, Авель,
я – Каин, я – Каин,
откликнись в тумане,
нет сил уж – кричать!
И нет мне прощенья,
но ты же – безвинный,
а кто же ещё меня
может простить?

Я – Авель… 
             я –  Авель, 
давно уже  слышу
твой плач и рыданья,
все крики тоски.
Как тщетно искал ты
в степи  – покаянье,
там, где ты убил меня,
тяжки пески…
И ноги и грудь мне
сдавила пустыня…
Простил бы тебя я
в неравной борьбе,
да встать не могу я…
Но, плачу внимая,
и, слышу, и знаю,
как горько тебе!
Как холодно, брат мой,
как невыносимо,
ходить без прощенья
где раньше ты – жил!
Мой кровный, любимый,
где кровь – там отмщенье,
нет доли страшнее,
нет муки сильнее,
но ты же – убил…

Безбожник  не знает,
какое страданье – 
жить без покаянья…
А  я  бы – простил.
Я – Авель!  
                  Я – Каин…
Навек неразлучны
в столетиях – рядом
звучат имена:
два кровных,  
                два брата:
один – убиенный,
другой – непрощённый,
и пропасть  меж  ними
без края.  
                        Без дна.

Я – Каин… 
                   Я – Авель…

 

Пасха

Нежностью берёзы просветлели,
Зеленью  на синей панораме
Неба – отпечатались, запели,
Заиграли праздничные гаммы

Птицы в рощах, змейками  тропинки
Побежали с горок торопливо,
По ручьям узорчатые  льдинки
Прячутся под кроны  жёлтой  ивы…

Золотятся  водостоков  трубы,
Пенятся,  бегут с  холмов  потоки,
И Двина целует прямо в губы
Сладкие весенние притоки,

Пасха… Дождались её не все мы.
Сторожит кладбища свежий холмик
Чьи то сны, уснувших – не на время,
Спящих – навсегда, об  этом  помни.

Постигая жизни быстротечность,
Радуйся!  А, если, ты – не можешь,
То – зачем и жить, зачем и  вечность
Зря своими песнями тревожить?

 

***
В.В.              

Душа – гениальная форма спасенья, 
А тело  –  живейшая форма любви.
Когда родились мы в том давнем апреле,
Где  первые  травы так звонко росли,
Мы знали, мы знали: нещадно сжигает 
Горячая тайна, и нет ей границ,
Но мы никуда не могли, не бежали, 
Куда? Бесполезно... Ни глаз, и ни лиц    
Мы не различали, ни красок, ни звуков,
И только летели сквозь звёздную высь… 
Бессмертием намертво сжатые руки
Вдруг крыльями стали… И мы – унеслись  
Туда, где за робкой капелью весенней 
Путь вербы пыльцой золотой устилали – 
На Пасху! Там Божие чудо Спасенья
Две горьких души у заутрени ждали.

 

Письмо жене
Не жди меня…

Я знаю, как тебе – одной,
как холодна твоя подушка,
никто не постучит в окно,
боль – твой помощник 
                                 и подружка – 
неиссякаемая боль,
нет сил, а  жить то, всё же, 
                                               надо:
детей оставил я  –  с тобой, 
всё, что имел…  
                             Ещё – награду
дадут: посмертную мою
медаль за битву под Варшавой,
когда Победу запоют,
и зацветут сады… 
                                      Я знаю,
всё знаю: как тебе – одной,
какая стылость дней большая,
всё – на тебе, моей родной,
я так любил вас, 
                                 но  – истаял 
в чужой земле, среди берёз,
в песках, спелёнутый корнями,
и даже  всех на свете слез
не хватит,
                чтоб вернулся к вам я
из холода могильной тьмы.
Как я спешил –  
                       домой вернуться,
чтоб дождались меня с войны
с Победой!
                  Нет меня. Проснуться
мне не дано. И ты – одна.
Детей поднять…
                       Ведь сил – не стало,
одеть, обуть…
                              Моя война
закончилась. Твоя – осталась.
А я…  
             Давно не больно мне,
ушёл в бессмертье.
                                     Говорят,
что всем, погибшим на войне,
писать любимым разрешат.
Ты там не рвись, 
                                  и не спеши,
не переделать дел, 
                                       послушай
в рассветах – крик моей души: 
не бойся,
                   скоро – станет лучше! 
И обо мне ты не реви,
боль не буди… 
                                Как я оставил
вас, без защиты и любви?
Теперь  зато  –    
                           письмо отправил
по Троице – через сирень,
то не цветов рассвет у мая,
я –  море нежности моей
                  тебе и детям посылаю.     

Любящий вас  Иван                         

 

Не надышаться…

Не наглядеться,
не надышаться!
Как больно сердцу
не рассказать мне.
Что ж оно рвётся, 
о чём льёт слёзы?
Да тут – моё всё: 
юность, берёзы...

Здесь родилась я, 
вон в той деревне,
и эта сказка 
в крови, наверно.
Крест на погосте, 
могила мамы…
Троицей в гости 
еду с цветами.

Дом за горами, 
с белым крылечком,
а между нами – 
синяя речка.
Небо высоко 
меня качает,
омут  глубокий,
ох, не мельчает.

Дед мой  был строгим: 
«Господь с тобою,
бойся лишь Бога,
будь молодою!»
Так и живу: всю  
жизнь – молодая,
Бога боюсь  и 
пою,  летаю – 

над светлой нивой, 
над чистой речкой,
над детством милым…
Летать бы вечно,
найти  те дверцы, 
в них постучаться,
ах, наглядеться, 
да –  надышаться!

 

И снегу нет конца и края…

Всю ночь, до зорьки, падал снег,
поля, леса – фатой укрылись,
и наяву, а не во сне – 
я  –  чудом –  в  детстве очутилась!
Беспечно буйная сирень  
мою деревню накрывала
волною, валом – в майский день 
она повсюду  бушевала!
Горела в сказочном  огне
рассветных сполохов, закатом  
плыла,  и улыбалась мне
светло, и как то –  виновато…

Вся жизнь промчалась предо мной,
и всё смешалось: быль и небыль.
Рябины куст горел свечой
на фоне золота и неба,
пахнуло  скошенной травой,
и снова – снег… Какое чудо!
Придёт, как первая любовь,
ты и спрашивай, откуда?
Уйдет сквозь пальцы, как  вода,
не  одолев  проблемных  буден,
опять не спрашивай – куда,
ответа все равно не будет.

Но есть любовь, что не уйдёт,
та, что горит  и греет сердце – 
к родной земле, семье, растёт
как та сирень моя – из детства…
Уходят быстро наши дни,
но сожалеть  о них не надо:
есть  дети,  внуки – вот они
за всё и есть для нас награда.
И пусть простится нам вина,
а мы, конечно, виноваты...
Горит сирень!  Вина сильна
пред  матерью, отцом и братом, 

что не был рядом в смертный час,
что часто с горькой жил с обидой,
что не умел прощать подчас,
что счастья своего не видел...
А счастье рядом: красота – 
глянь за окно –  земля родная
под снегопадом так чиста,
и снегу нет конца и края…

 

 ***
«Не жалею, не зову, не плачу,
Всё пройдёт, как с белых яблонь дым…»
Сергей Есенин

И жалею.
               И зову
                             И плачу…
Только нет ни голоса 
                                  в ответ.
Что деревни нет давно? 
                              Есть дача!
Правда, детства моего – 
                                    там нет,
где меня окликнули бы: 
                                     -Тома!
За водою! Бочку наноси!
Прополи  картошку!  
                          Чисто в доме
вымой пол. 
                   Не ной. Не голоси
Не забудь нарвать 
                     крапивы кошель,
порубить 
           и с «зернем»  помешать,
поросят накормишь, 
                                ну, а после
можешь  и стихи свои  писать!»

Где он, этот рай? 
                               Сияет месяц
над волшебным ночи полотном,
ива – в бриллиантах!
                                 Косы свесив
сказочным сверкает фонарём!
Чудо – рядом было, 
                                 под ногами:
помидорно-яблочный покров,
георгины – 
                    рядышком с кустами
хмеля и акаций… 
                                 И – любовь!
Так легко, 
                   так радостно давалось,
всё – цвело, звенело  наяву,
и украдкой, при луне – читалось,
пелось, 
            танцевалось 
                                 и влюблялось,
потому –  и   плачу, 
                                    и зову!

 

О любви писала мало…

Мне говорят: а что же о любви
стихов у вас написано так мало?
Я оглянулась… Что ни говори,
а о любви ведь всё, что я писала.

Когда  ушла по кромке –  от беды,
по лезвию, по тонкому канату,
ну, разве не прочел меж строчек ты,
что это – о любви была кантата?

Когда меня засыпала метель,
а вьюга хохотала, завывала,
я и тогда, а, впрочем, и теперь,
горячие снежинки целовала.

Когда всё, что имела, отняла
судьба моя, толкнув меня с обрыва,
я и тогда всё пела, и – ждала,
до хрипоты, до немоты, до срыва…

Я верила, что это всё – любовь,
и всё, что я за жизнь свою сказала,
была – она…  
                       Но приговор суров:
гласит, что о любви писала – мало.

 

Памяти сына

В чистом поле,
чистом, белом,
белой ночи свет,
Там – душа
прощалась с телом
на заре – навек.

Ах, прощалась,
тосковала
и к родным рвалась,
на мгновение
влетела
в дом, где родилась.

Встрепенулась
среди ночи,
на рассвете, мать.
Горе, горе, нету мочи.
Очи  выплаканы, очи –
нечем зарыдать.

В чистом поле
белы звуки,
даль белым– бела…
Не подставила
я руки,
не уберегла!

Видно,  мало
я молилась,
вглядывалась в даль,
и – случилась
ночью белой – 
чёрная печаль...

В чистом поле
свет лучистый…
Белый - белый свет,
чистый, чистый,
а от боли
нет спасенья.
Нет.

 

Навсегда

Величавые холмы, город мой,
в речке – синяя, студёная вода,
стынет древний монастырь над тобой,
Свень звенящая, скажи, ты куда?
Сквозь века, сквозь города и года
не спеши, ну, пожалуйста, постой,
я бегу к тебе по круче меловой!
Отражает храм, как зеркало, вода,
и целуют волны берег – день и ночь,
хмель заплёл не только небо в кружева,
но, и память в плен забрал, и мне – невмочь
уезжать, как запоёт кругом трава,
да расскажет, что со мной случилось тут,
вновь откроет чудо-омут глубины,
по которой златы  маковки  плывут,
и несутся звоны, тайною полны…

Моё детство, моя юность, Брянск родной,
рек, озёр студёных чистая вода,
замер Свенский монастырь над тобой,
над тобой  и надо мной – навсегда…

 

Вернусь…

Ушла по солнечной дороге,
название которой – жизнь,
она меня учила строго:
лишь Бога бойся, и держись,
трудись, молись, но  край родимый
ты никогда не забывай,
вернись домой – в лихую зиму,
в глухую ночь – вернись в свой край.
Не дай земле своей забытой
ни зарастать, ни пропадать,
трудом отчаянным, молитвой – 
спасись,  и помоги  ей  встать – 
кровинушке, родной сторонке
верни былой красы размах,
чтоб голоса детишек звонко
звенели вновь в её домах.
А  где мне силы взять такие – 
я знаю: у креста молюсь,
и здесь, на маминой могиле,
я обещаю, что – вернусь.
Вернусь, ты только жди, надейся.
Вернусь, и  приведу с собой
тех, чьё не отгорело сердце,
дождись меня, мой дом родной!

 

Улетело тепло…

Улетело тепло далеко-далеко, и упала
вдруг, нежданно-негаданно, рано, и рьяно – зима, 
и укутала белым пуховым своим одеялом
и леса, и поля, и луга, и людей, и дома.
И умыла  весь город своею пушистой рукою,
позасыпала раны оврагов  и  топи болот,
и навеяла сон над землёю, вчера золотою,
нынче снежной, уснувшей, уставшей от тяжких забот.
Стало чисто, уютно, и вот – весь торжественно белый,
белый свет словно вымылся, так ослепительно бел,
а в душе, что болело давно, навсегда отболело,
и я видела даже, как Ангел в ночи пролетел.
Пролетел над домами, как яблонь цветущие кроны,
и крылом окончательно серые тучи разбил,
и снежинок узорных из узкой прозрачной ладони,
словно сахар насыпал он  в синее море чернил…

 

***

Косила коса, звенела роса,
и падали скошенные небеса,
и плакали травы, и пели,
они в небеса летели.  
Там новая жизнь, там тайна,
а здесь – полегли случайно.
Косила коса, звенела роса,
И плакали скошенные небеса…

 

Долги

Во Вселенной нет обмана, 
никогда не может быть:
все идёт по Божиим планам, 
и не нам о них судить.
Посчитай – всё станет ясно,
да пошарь по закромам,
и не тешь себя напрасно: 
мол, долги потом отдам.
Брал случайно, может статься,
иль по слабости какой,
срок придёт, а рассчитаться  
знай, потребуют –  душой.
Страсть напала? Пир на тризне? 
Всё проходит, ты молись:
слаще жизни, горше жизни – 
лишь единственное – жизнь.

 

***

А, вы, забывшие меня,
Вы, проклинавшие меня,
И осуждавшие меня,
И – оболгавшие меня,
Не раз предавшие меня,
Не разлюбившие меня,
И никогда, ни в дождь,
                                 ни в зной,
Не забываемые мной,
Где вы? Где вы…

Я Вас прощаю в этот снег,
Я Вас прощаю в эту ночь,
Я Вам желаю дольше всех
Прожить на свете, превозмочь,
Преодолеть, перебороть,
Перетерпеть…Пусть всё не в лад,
И пусть – пурга, 
Пусть – камнепад,
Желаю выжить вам, и – быть,
Ночную боль души изжить!

Вас быть счастливыми молю.
Прощаю. До конца!
Люблю.

 

Дед Данила

Он пчёл смахнул крылом гусиным,
Всё! Выкачал последний мёд…
Пропахший воском, хлебом, тмином
Был дед, и дом, и весь наш род.

И не было лукавству места,
Был труд. Да что ни говори  --
Светлы, чисты, как та невеста,
Дни плыли в отблесках зари.

В его натруженных ладонях
Лежали нежность и тепло,
Любовь, терпенье… Он к иконе
Вставал, и отступало зло.

Мой дед, прости, что не могла я
Твои заботы понимать:
Как жить сегодня надо, зная,
Что послезавтра – умирать…
Дома

Всё дома – дар и дань,
всё – сень и благодать!
Там – на окне герань,
там – сладко очень спать,
там – беден, ну и пусть,
и так будут любить!
Там хочет каждый куст
с тобой поговорить…

 

Десять заповедей

Зачем нам с вами
воевать?
Бороться?
Мы все живём сегодня, 
до зари,
когда в последний раз 
растает солнце
для тленных нас, 
и что ни говори,
за всё ответим. 
Только чем? Быть может,
Мы, улетая 
в омут глубины,
успеем крикнуть: 
«Милосердный Боже!»
А души будут 
так обнажены,
открыты…
Под вселенским микроскопом
все мысли будут 
тайные видны…
Чем отвечать-то? 
И зачем мы копим
яд слов и мыслей, 
сто пудов вины?
Так просто всё… 
Вот заповеди мира:
их десять.
Во вселенной Бог один.
Не измени. 
Не сотвори кумира.
Не укради. 
Не лги. 
И не убий.
Чти мать с отцом – продлится дней дорога.
День отдыха вовек не отменяй.
И в суете не трогай имя Бога.
Чужого –  не бери, и не желай.

 

Научись – дорожить…

Я пришла в этот мир удивительный – смело,
Беззащитной, но сразу безмерно любимой,
День весенний сиял, от черёмухи – белый!
Той любви мне хватило на осени, зимы,
На морозы, болезни, страдания, холод…
Был красив мой отец, ослепительно молод,
Мать – под стать ему тоже, но только – моложе,
И была, как две капли, на них я похожа!

А сегодня – взглянула: за окнами – осень,
Золотая, моя, своё золото сбросив,
Ты со мной засыпаешь, а завтра – зима.
Кто бы звал её? Только – приходит... Сама.
Сердце пьёт свою чашу, стучит: ты –  жива!
Я стою на краю, о любви – все слова:
Потому что – сильнее, желанней на свете
Ничего, лишь она, с нею – внуки и дети…

Нежный щебет рассвета и утра настанет,
Вновь – вольётся в окно, но… меня не застанет.
Унесут меня самые лёгкие кони
Далеко, высоко, где никто не догонит,
И со мной улетят – мои первые слёзы,
Первый снег, и любовь, и апрельские грозы,
Моё звёздное небо, обиды, прощения,
Здесь –  останутся строки, и стихотворения.

А они говорят: пой, как птица в саду, 
Всё, что жизнью дано, принимай, как награду,
Каждый день, даже боль и любую беду,
Это – доля твоя, знает Вечность, что надо
Дать любому из нас: свой экзамен сдавай,
И не падай, не плачь, не стони, а – вставай,
Береги то, что есть, ведь могло – хуже  быть…
Научись тем,  что есть, что дано – дорожить.

 

Остаётся  слово…

Я не писала о любви. Я в ней жила.
Она во мне всю жизнь огнем горела,
Но спрятана …. Запрятана была
Так глубоко. Я никогда не смела
Признаться даже в самом смелом сне,
Что в глубине сильнее ночи тёмной 
Горит огнем любовь моя во мне,
Я – для других жила, себя не помня.

Всё видела: как трудно на земле,
Как горько, неуютно, грустно, сиро,
Как много боли… Что жило во мне,
Горело –  нежно, бережно носила,
Чтоб не мешал огонь мой никому,
Чтоб никого он не обжёг случайно,
Служила всем на свете и всему,
Но прорывалась, всё же, моя тайна…

Прорвётся, вырвется, спалит дотла
Тот день сияющий, всё опрокинет,
И снова вглубь уйдёт, там, где жила
Вулкана пленница, не спит, не стынет,
Не остывает сотни тысяч лет,
И я живу не меньше –  с нею, в страхе:
Дать волю, или выпустить на свет,
И умереть потом на горькой плахе.

Но, а сегодня…  Освобождена!
Я все сказала. Спела. Как сумела.
Тот поцелуй губами приняла
В которых пламя вечность леденело,
И вот – свобода! Вырвался огонь
Из плена, из подвала, подземелья,
И пусть теперь живёт, как хочет он,
Как может! Отчего ж так осмелела?

А что? Зачем? Мне нынче – столько лет,
Что ничего уже не остановит:
Вновь – родилась я, пусть сияет свет!
Да, всё горит. Но остаётся  слово.

Раздел