Москва – Ленинград

41 0 Владимир АЛЕЙНИКОВ - 24 октября 2018 A A+

К 80-летию В.В. Ерофеева (1938 - 1990)...

...И нечего удивляться нынешнему, да ещё и молодому, небось, читателю, ничего ровным счётом об ушедшей эпохе не знающему, разве что так, что-нибудь, понаслышке, от кого-нибудь, может, или из текстов каких-нибудь, изданных в пору свободной печати, слегка поднабравшемуся обрывочных, косвенных сведений, сплошь — безликих, сплошь — по верхам, безъязыких, пустых, безответственных, вполглаза где-нибудь что-то, может, и подглядевшему, допускаю, но в суть вопроса глубоко не вникавшему, по причине, вполне вероятно, нехватки времени, которое весьма для него, читателя, дорого, и которое вовсе не хочется тратить на узнавание того, что было раньше, что происходило в отечестве нашем в те времена, когда его, читателя современного, просто не было ещё на свете, а может, и ещё по какой-нибудь, беспочвенной и верхоглядской, возможно, а то и вполне уважительной причине, положим, оттого, что просто не успел ещё вжиться, так сказать, в материал, начав, как и полагается в таких случаях, не с середины, а с азов, — нечего ему, читателю, говорю, удивляться изобилию связанных с выпивкой сцен в моих записках о былых временах, тех самых, когда все мы, люди богемы, в некотором роде инопланетяне на древней нашей планете, были молоды или относительно молоды, и полны были жизненных сил, — так было.
Все тогда выпивали.    
И даже — пили.
На одном Вене Ерофееве свет клином не сошёлся.
Веня со своей алкогольной прозой появился, кстати говоря, вовсе не на заре, а где-то поближе к середине всеобщей выпивонной эпопеи.
Бывали авторы, выразившие в слове спиртовую тему, и получше него, Ерофеева, посильнее и убедительнее.
Немало ещё есть неизданных текстов.
Их время — ещё впереди.

Что же касается Венички, то его, прогремевшего своими «Петушками», вызвавшими явную симпатию у многих из богемы, но более всего восхитившими почему-то писателей официальных, печатавшихся при советской власти, тоже однажды занесло каким-то скитальческим ветром в начале семидесятых в Питер.
Поди же ты, как бывает! — Кремля, по его утверждению, парень так никогда и не видел, а в Питер, в колыбель революции, почему-то попал.
Ну, попал и попал.
Приехал по пьянке.
С кем не бывает!
Приехал Веня в Питер. Прибыл. На поезде. Не в бронированном, правда, вагоне. А в обычном, плацкартном.
До отъезда пил Ерофеев. И в дороге пил Ерофеев.
Пил — задумчиво. В одиночестве.
Говорить ему было — не с кем. И тем более — по душам.
Не хотел он ни с кем общаться. Он общался — с самим собой.
Говорил — сам с собой. На два голоса.
Пил — с собой. Сам с собою чокался. 
То есть, пил за двоих — за себя и того непонятного парня, что, понятно, был тоже им.
Раздвоение? Может быть.
Образ в образе. Как матрёшки.
Всюду — двойственность. Всюду — зеркальность.
Отраженья. Фантомы. Призраки.
Привидения. Полтергейст.
Барабашки и чебурашки.
Феи. Золушки-замарашки.
Собутыльников нет, хоть тресни.
Петербург-Ленинград. Норд-вест.
Вышел Веничка на перрон. Ленинградский. Ему не знакомый.
Встал — и думает: где же он оказался? Зачем он здесь? Почему занесло его не куда-нибудь, а сюда? 
Колотун его пробирает.
Бред. Абсурд.
Похмелюга —  страшенная. 
Тошно. Жутко. Словами не выразить.
Всё — чужое.
Город — чужой.
Денег — нет.
И здоровья — нет.

Это вам не Москва, где здоровье, с помощью некоторых участливых знакомых, отчётливо понимающих, как именно следует спасать похмельного современника, очень даже легко можно поправить.
Это — Питер. Неведомый град.
Истомился весь Ерофеев — от неизвестности, от неопределённости, от навалившегося на усталые плечи грядущего классика осознания всей немыслимой тяжести горемычной доли своей.
Прослезился Ерофеев — и побрёл куда глаза глядят, потихонечку, шажок за шажком, вначале по перрону, потом по вокзальной площади, а потом и по Невскому, побрёл в полнейшем одиночестве, совершенно не представляя себе, что же с ним будет дальше, ну хотя бы минут через пять, и подумывая порой, не от хорошей, понятное дело, жизни, а от полнейшей отчаянности, от мрачной безысходности нелепейшего своего положения и кошмарного состояния души, не хватит ли его, чего гляди, на суровом пути кондрашка, и не ляжет ли он, одинокий путник, от недопития, оттого, что вовремя не опохмелился, хладным трупом вот здесь, прямо посреди Невского проспекта, воспетого Николаем Васильевичем Гоголем с присущей этому гению силой и зоркостью, и не отлетит ли ерофеевская душа прямиком в небеса, поскольку жаждущая плоть его так и не успеет отведать спасительного спиртного, — побрёл Ерофеев, проявляя некоторую выдержку и не позволяя себе окончательно распускаться, побрёл, читая про себя, для поддержания духа, стихи своего любимого Северянина. 
И вдруг вспомнил Веня, что в Москве кто-то сунул ему в карман листок с телефоном и адресом Кости Кузьминского.
Веня лихорадочно стал искать этот листок.
Руки его дрожали.
Но листок — отыскался.
Нашлись и две копейки — чтобы позвонить из телефона-автомата.
И стеклянная будка телефона-автомата оказалась рядом.
Веня забрался в эту будку и набрал Костин номер.
В трубке раздались длинные гудки.
«Неужели никого нет дома?» — с ужасом подумал Ерофеев.
Но трубку, по счастью, сняли.
— Алло! — раздался в ней сонный Костин голос. — Я слушаю! Кто говорит?
— Веня! — сказал Ерофеев.
— Какой ещё Веня?
— Ерофеев, — сказал страдалец. — Ну, тот самый. «Москва — Петушки».
— Серьёзно? — спросил Кузьминский.
— Серьёзнее не бывает.
— Ерофеев?
— Ну да. Ерофеев.
— «Петушки»?
— Ну да. И «Москва»...
— Настоящий?
— Кто?
— Ерофеев.
— Да, конечно. Веничка.
— Ты?
— Я.
— Где ты находишься?
— В Питере.
— А точнее?
— Где-то на Невском.
— До меня доберёшься?
— Не знаю. У меня похмелюга.
— Понятно. 
— А в такси доберёшься?
— Наверное. Только денег нет у меня.
— Наскребу. Тут недорого. Близко.
— Так куда мне ехать?
— Ко мне. И немедленно. Адрес есть?
— Есть.
— Ну, значит, шеф довезёт. Дуй по адресу, прямо сюда. Выйдешь из машины вместе с таксистом. Вместе с ним пройдёшь в арку, под вывеску “Парикмахерская”, прямо под слог «хер». Зайдёте во двор. Подниметесь по лестнице. Позвоните. Я отдам таксисту деньги. Он уйдёт. А ты останешься у меня. Всё понял?
— Понял.
— Так действуй!
И Веня, окрылённый надеждой на спасение, стал действовать.
Едва он успел махнуть рукой проезжающей мимо машине, как та сразу же притормозила.
— Куда? — спросил, приоткрыв дверцу, шофёр.
— К Косте Кузьминскому, — слабым голосом выдохнул Веня, и тут же бухнулся на сиденье рядом с шофёром. — Поскорее. Под слог «хер».
— Знаю Костю, — сказал шофёр.
И машина рванулась с места.
Веня грустно смотрел в окно.
— Ты-то сам кто будешь? — спросил его шофёр.
— Ерофеев я.
— Веня?
— Точно.
— Тот самый? «Москва — Петушки»?
— Тот самый, — сказал Ерофеев.
— Как же, читал! — сказал образованный шофёр. — Хорошо написано. Правильно. Мировая вещь. Наша, российская.

Веня даже не удивился такой своей известности.
— Похмелюга у меня! — грустно произнёс он.
— Сейчас поправим, — бодро сказал шофёр, — полечим.
Он нагнулся, пошарил где-то внизу — и прямо перед глазами Вениными блеснула и рассиялась в свете пебербургского утра полная, ещё запечатанная бутылка водки.
Веня от неожиданности сглотнул слюну.
— Денег нет у меня! — простонал он. — Всё пропил!
— Пей! Дарю! — великодушно сказал шофёр. — За такую хорошую вещь — мой тебе гонорар.
— А дорога? — спросил Веня.
— И за дорогу ничего не надо. Костю я знаю. И с тобой теперь познакомился. Ты откуда в Питере взялся?
— Да из Москвы. По пьянке.
— Понятно.
— Можно выпить прямо сейчас?
— Пей, конечно. Чего ты ждёшь?
Кое-как, потрудившись изрядно, сорвал Веня пробку с бутылки. Приложился к горлышку. Сделал первый глоток. Потом второй. За ним третий.
И устроил себе передышку.
Потеплело внутри. Кровь по жилам пошла. И глаза посветлели.
— Ну что, полегчало маленько? — спросил шофёр.
— Ох, старик, вот уж спасибо так спасибо! — только и вымолвил Веня. — Начинает легчать.
— Поможет, — сказал убеждённо шофёр. — На практике проверено. Другого способа очухаться после пьянки просто не существует.
— Это уж точно, — сказал Веня.
Машина остановилась возле Костиного дома.
— Тебя довести? — спросил шофёр.
— Благодарствую. Сам дойду. Адрес есть, — засмущался Веня.
— Ну, смотри. Как знаешь. А Косте передай привет. От Ивана. Это я — Иван. И скажи ему, что доставил тебя по назначению.
— Я пойду? — спросил Веня.
— Иди! — сказал шофёр.
Веня хотел было уже открыть дверцу.
Но шофёр удержал его за рукав:
— Погоди, погоди!
Он полез во внутренний карман куртки и вынул оттуда записную книжку и шариковую ручку. Потом открыл книжку на чистой странице и протянул Вене:
— Дай автограф, будь другом! Вот здесь.
Откинув со лба нависшую длинную прядь, Веня взял ручку и написал на чистой странице:
«Венедикт Ерофеев».
Шофёр взглянул на подпись и спросил:
— Тебя как по батюшке?
— Васильевич.
— Вставь там, вслед за именем: Васильевич.
Веня вписал:
«Васильевич».
Шофёр подумал и сказал:
— Впиши ещё: автор книги «Москва — Петушки».
Веня с трудом написал:
«Автор книги “Москва — Петушки».
— Годится! — сказал шофёр.
— Нет! — заупрямился Веня. — Ещё не годится.
И он, от щедрот своих, написал:
«Ивану — от Вени».
И протянул записную книжку шофёру.
— Ну, брат, уважил! Спасибо! — заулыбался щофёр.
Вслед за книжкой Веню протянул ему и початую бутылку водки.
— Ты чего? — удивился шофёр.
— Ну как же... Водка твоя...
— Сдурел, что ли? Бери, коли дают. Я же тебе эту бутылку подарил. Это мой тебе гонорар. 
— Да, спасибо, — сказал Веня.
И крепко прижал бутылку к сердцу.
— Давай, топай, — сказал шофёр. — Костя ждёт.
Веня протянул ему руку:
— Выручил ты меня!
Шофёр пожал Венину руку и сказал:
— Твой автограф детям и внукам показывать буду. А может, и в музей отдам!

Веня кое-как вылез из машины.
Шофёр кивнул ему — и уехал.
Ерофеев поднял голову и увидел вывеску “Парикмахерская”. Вошёл в арку прямо под слогом “хер”. Определился с подъездом. Кряхтя, крепко прижимая подаренную бутылку водки к сердцу, поднялся по лестнице.
Дверь нужной квартиры была широко, гостеприимно распахнута.
На пороге стоял, опираясь на посох, широко улыбаясь, бородатый, косматый Кузьминский.
— Ерофеев? — спросил Кузьминский.
— Ерофеев! — ответил Веня.
— Деньги нужны за такси?
— Не нужны.
— Заходи! — произнёс Кузьминский.
И повёл гостя к себе.
Веня зашёл в Костину комнату.
— Откуда бутылка? — спросил Кузьминский.
— Иван подарил! — ответствовал Веня.
— Какой Иван?
— Таксист. Он тебя знает. И довёз меня сюда. Бесплатно.
— А, Иван! — вспомнил Костя. — Ну да! Как же, знаю. Довёз? Молодец.
— И автограф у меня взял, — сказал Веня.
— Ишь ты! Сообразил! — закачал взлохмаченной головой Костя.
Веня показал на початую бутылку:
— Продолжить надо. Срочно. А то я только три глотка сделал, там, в машине.
— Продолжай! — сказал Костя.
Взял со стола чашку. Протянул Вене;
— Наливай. Пей.
— А ты?
Костя взял вторую чашку:
— И мне плесни.
Питерский поэт и заезжий московский прозаик чокнулись чашками.
— Ну, за знакомство?
— За знакомство!
Неспешно выпили водку.
Веня сказал:
— Вроде немного легчает. Но до кондиции ещё далеко.
Костя сказал:
— Что-нибудь придумаем.
Поэт и прозаик присели.
Костя протянул Ерофееву пачку сигарет:
— Кури!
Оба закурили.
Веня искоса поглядел на бутылку, содержимое которой заметно поубавилось.
Костя перехватил его взгляд.
— Опасаешься, что не хватит? — напрямик спросил он Веню.
— Опасаюсь! — честно признался Веня.
— Не переживай, — сказал Костя. — Пей себе не торопясь. Отдыхай с дороги. Приходи в себя. А я начну действовать.
Веня налил себе ещё немного водки и выпил.
Костя взял со стола пухлую записную книжку и придвинул к себе телефон. 
Снял трубку. Набрал номер.
— Старина! У меня Ерофеев, — с места в карьер начал он, — Да, тот самый. «Москва — Петушки». Доставай где-нибудь денег. Бери, сколько сумеешь, выпивки. И дуй ко мне.
Потом набрал следующий номер.
И произнёс примерно те же слова.
Потом — стал звонить всем знакомым подряд.
Подустал. Сделал перерыв. Плеснул в чашку водки. Выпил.
Подумал, сощурившись. И сказал:
— Всё это — наши, богема. Ну сколько они могут спиртного привезти? Так, понемногу. Денег-то у них в обрез. Для такого дела занимать придётся. Ещё и сами большую часть выпьют здесь, на радостях. А то и по дороге приложиться успеют. Знаю я их. Тут одним ударом что-то решать надо!..
Костя закурил. Опять призадумался. И сказал:
— Понимаешь, Веня, по моим сведениям, твоей прозой официальные писатели, особенно либеральные, с широкими взглядами, восхищаются. И так восхищаются, что дальше некуда. Хлебом их не корми, дай о Ерофееве поговорить, какой это яркий талант. Откровенно официальных писак звать к себе я категорически не желаю. Противно. А вот таких, которые и печатаются преспокойно, и в то же время вроде бы и нашими, богемными людьми остаются, то есть, как-то умудряются сочетать несочетаемое, позвать бы надо. Хотя бы одного из них. И этого будет вполне достаточно. Хотя бы одного. Но кого?

Костя снова задумался. Потом с хитрецой улыбнулся, мотнул космами и сказал:
— Я знаю, кого позвать. Надо позвать Битова!
Успевший слегка окосеть Веня отмахнулся:
— Зачем? Нам с тобой не нужны здесь никакие писатели. И тем более — официальные. Ишь ты! Их ещё здесь не хватало! Да все они — говно. Полное! Кого ни возьми — говно!
— Ты, Веня, успокойся, — сказал Кузьминский. — Возьми себя в руки. Ты прав, скорее всего. Но — не совсем прав. И ты, наш гость, будучи у нас в Питере, просто обязан хоть кому-нибудь из наших официальных писателей доставить радость. Пусть это будет человек, от заматеревших официальщиков чем-то всё-таки отличающийся, то есть внешне, для маскировки, для отмазки, для страховки, для некоторого удобства житейского, наконец, вроде бы и официально узаконенный, печатающийся, вроде бы и советский — для тех, кто там, наверху, кто всё контролирует, но внутри — совершенно другой, с другими настроениями и взглядами, с другим, разумеется, мировоззрением, словом, не полностью, а так, частично, скрытной частью своей, наш, — ну, если на то уж пошло, то почти наш. Пусть человек такой познакомится, пообщается с тобой. Пусть это будет Битов.
— Пусть! — согласился Веня. — Он, хоть и тоже весь из себя разрешённый, давно уже официальный, да всё же, на мой проницательный взгляд, не совсем такой, как те, прочие. В вытрезвители подзалетал. Вознесенскому, поговаривают, по физиономии двинул. С Генрихом Сапгиром поддаёт регулярно. Смогистов поддерживал. Губанова Лёню в прозе своей цитирует. Володю Алейникова гением считает — и, особенно когда крепко выпивши бывает, по всей Москве на всех углах всем об этом только и говорит. Набокова, наконец, уважает.
— И тебя! — напомнил Кузьминский.
— И меня! — согласился Веня.
— Звать его сюда? — спросил Костя.
— Зови! — подытожил Веня.
Костя набрал номер Битова.
— Андрей? Это я, Кузьминский. Слушай, у меня тут Веня Ерофеев сидит. Да, тот самый. “Москва — Петушки”. Прямо из Москвы. С похмелюги большой. Приезжай. Привези чего-нибудь выпить. Подлечить человека надо. Заодно познакомишься. Поговоришь. Парень хороший. Ждём!
— Еду! — раздался в трубке взволнованный голос Битова.
Костя положил трубку на рычажки.
— Вот видишь, — сказал он, — едет.
— Пусть едет! — сказал Ерофеев.
И выпил ещё водки.
А Костя сделал ещё несколько звонков. Так, немного. Десятка два-три.
После чего уже окончательно положил телефонную трубку.
И сказал:
— Пожалуй, достаточно!
И налил себе водки. И выпил.
И оба вновь закурили.
И не успела водка иссякнуть, как в дверь квартиры начали звонить.
Костя вначале каждые две-три минуты вставал и открывал дверь, а потом вообще оставил её открытой.
Каждые две-три минуты в Костину комнату входили всё новые и новые люди.
И каждый из них что-нибудь ставил на стол — пару ли бутылок пива, портвейн ли, сухое ли вино, водку ли, — уж кто там что сумел добыть. Но это было какое-никакое, а спиртное.
И каждый из пришедших по очереди подходил к Вене Ерофееву — знакомиться.
И Веня, восседая на старой тахте этаким заезжим шейхом, рассеянно выслушивал каждого — и каждому из петербуржцев милостиво протягивал свою трудовую писательскую руку.
Вскоре в комнату набилось уже столько народу, что не только шагнуть было некуда, но и стоять было негде.
Все благоговейно взирали на Ерофеева.
Батареи принесённых бутылок громоздились на столе и на полу, на подоконнике и по всем углам.
Никто ещё не начинал выпивать.
И тут раздались с лестницы гулкие чьи-то шаги.
— Шаги Командора! — сказал со значением Веня и поднял вверх руку с вытянутым указательным пальцем.

И в комнату, с усилием удерживая на весу четыре авоськи, битком набитые бутылками со спиртным, ввалился Андрей Битов.
Он поставил авоськи с бутылками на пол. Пожал Костину руку. Небрежно кивнул всем собравшимся. Протёр очки. Вгляделся в глубину комнаты. И своим хорошо поставленным голосом спросил — сразу всех:
— Где Венедикт Ерофеев?
— Я Венедикт Ерофеев! — отозвался с тахты Веня.
— Гений! — воскликнул Битов. И бросился к Вене — обниматься и лобызаться. — Ну, спасибо тебе, спасибо!
— За что? — удивился Веня.
— За то, что ты есть на свете! — возвестил торжественно Битов.
Отступив к принесённым авоськам, он нагнулся и не глядя вытащил одну из бутылок. И конечно, была это — водка.
— Гордость русской литературы! — воскликнул Битов, — Я хочу с тобой выпить! Немедленно! Как мечтал я выпить с самим Ерофеевым! И вот — свершилось!
— Ну, — сказал Веня, — можно, конечно, и выпить.
Битов открыл бутылку. Наполнил чашки, из которых ещё недавно пили Костя с Веней, водкой, щедро, до краёв. 
Одну чашку — протянул Вене. 
Другую чашку — взял сам.
— Выпьем, Веня! — торжественно сказал Битов. — Эх, выпьем, собрат! Наконец-то мы выпьем!
Он лихо чокнулся с Веней — и одним духом опорожнил свою чашку.
Веня — отпил примерно треть.
Битов сделал широкий жест в сторону бутылок:
— Гуляем, господа!..
Господа не заставили себя ждать.
И незамедлительно налегли на спиртное.
И тут началось такое... 
Нет, я лучше не стану рассказывать — что именно началось.
О гульбе с самим Ерофеевым долго потом вспоминали в Питере.
Помнит, небось, об этом и Костя Кузьминский — в Америке, стране чужой, куда его зачем-то занесло и где он пребывает по сей день, а лучше бы он в Питере блажил, под слогом «хер» над входом в арку жил, и мог бы здесь увидеться я с ним, судьбой своею странною храним... Да что теперь об этом говорить! Где б ни был он, мне Костю не забыть.
Стоит заметить, что после долгой, многолюдной и по всем статьям славной пьянки в Костиной комнате Веня Ерофеев сумел добраться обратно до Москвы. 
Снабжённый заботливыми петербуржцами заполненной алкогольной продукцией стеклотарой, он всю дорогу попивал эту продукцию, по своему вкусу и выбору, чередуя крепкое питьё с умеренно крепким, а иногда составляя затейливые коктейли, в чём весьма, как известно, поднаторел, и благополучно выбрался из вагона на московский перрон, держа в руке одну из битовских авосек, в которой ещё оставалось некоторое количество бутылок, и прибыл туда, где обитал, и уже не страдал с похмелюги, как это было с ним совсем недавно в Питере.
Вот вам, современные читатели, простая русская история о выпивке в былые времена.

Раздел