Камертон

…Владыка говорил: «Мои книги — это моя кровь». И действительно, вся жизнь архиепископа Серафима, его богословская деятельность — это стояние за Христа, стояние за веру православную. Такой благодатный путь земной Господь дарует лишь праведникам Своим, такого дара сподобился и владыка Серафим. Апологет и большой русский патриот, владыка Серафим еще при жизни прославился многочисленными чудесами, по смерти же его непрестанно являются новые свидетельства о помощи святителя всем страждущим. Особенно почитают его в Болгарии (11) и Греции, в последние годы почитание ширится в Америке и России, где, по понятным причинам, он менее известен…

Когда твой купол звёздами расцвечен,
Иль светлую навеет утро грусть,
Я о тебе, о страждущей, молюсь…
И пусть во всех церквах зажгутся свечи
Во здравие твое, Святая Русь.

Куда бы ни вели твои дороги,
Пусть тернии на них или цветы,
Но все равно, они приводят к Богу,
И потому необорима ты…

В белорусской литературе двадцатого столетия – немало имен, которые своим художественным словом еще долго будут тревожить сердца жителей небольшой лесной и озерной, речной страны. И один из самых ярких, наиболее полно вобравший в себя душу всего народа, – поэт, публицист, литературный критик, переводчик Максим Богданович…

Твой хмель проходит, молодость шальная,
И видишь: жизнь – простой стакан воды,
Не сладкая она и не хмельная,
В ней счастья привкус реже, чем беды.

А я-то мнил, что голубое око
Звезды мигало с неба нам не зря,
Что нас Синильга ждёт в тайге далёкой,
Прекрасная, как вешняя заря…

Об истории знаменитой фронтовой песни на стихи Алексея Суркова в этой радиопередаче рассказывает дочь поэта Наталья Алексеевна. Песня звучит в исполнении Николая Сличенко.

В конце ноября 2011-го, когда живая река паломников текла и текла к Храму Христа Спасителя, чтобы поклониться Поясу Пресвятой Богородицы, в одной из московских больниц после тяжёлой болезни завершил свой нелёгкий земной путь Леонид Иванович Бородин… В 1989, накануне развала Советского Союза, гибели исторической России, Бородин пророчески утверждал: «…Либерализм – явление безответственное: высказался, а там хоть трава не расти. И «справа» и «слева» есть и те, кто работают на кровавый развал государства, и те, кто противятся этому. А развал – это будет не гибель Империи, а гибель России. Остальные как раз уцелеют. Ещё одной Революции Россия не выдержит. Сейчас вновь актуальны слова Столыпина: «Кому-то нужны великие потрясения, а кому-то – великая Россия»…»

…Если бы современная русская литература представляла собой процесс естественный, а не умышленно сфабрикованный в значительной своей части, пришлось бы признать, что ни собственных Платонов, ни быстрых разумом Невтонов Российская земля более рождать не может. Но в нашей стране, где многое случается вдруг и ни с того, ни с сего, строить прогнозы значит терять время. Чаяния же литературные следует перенести в иные сферы и помнить, что народ, существующий ради потребления, добровольно обративший себя в толпу, не может породить сколь-нибудь значительную литературу. Литература такого народа обречена быть местечковой. И напротив. В истории не было примера, чтобы в среде народа, оплодотворённого высокой идеей или мыслью, не возникла бы великая литература…

Я,
очевидно,
как и все другие,
с годами все заметней и сильней
нещадно подвергаюсь ностальгии –
лихой тоске по Родине своей.
На долгий ли уеду срок, на краткий,
на запад ли махну или на юг, -
почти немедля от людей украдкой
проваливаюсь в оторопь. Каюк!
Вот и сейчас, под рослым вязом сидя,
вблизи от Эльбы,
От Москвы вдали,
томлюсь, вздыхаю, словно кто обидел
И заманил терзаться на мели…

В моем далеком пионерском детстве я мечтала о великих подвигах и, не чувствуя в себе никаких к этому способностей, очень хотела найти героев хотя бы среди своих родственников. Увы! Мои родители не смогли вспомнить ни одного революционера или партизана, не было даже бедняков крестьян или просто верных делу коммунистов. Даже моя тетя, вернувшаяся с войны, была там всего-то врачом полевого госпиталя, а не разведчиком в тылу у врага. А бабушка Оша, мамина мама, так отличалась от настоящих бабушек моих подружек, что даже у них вызывала подозрение в правильности своего происхождения…

В светлый день Рождества Пресвятой Богородицы российские учёные простились с заслуженным профессором Московского университета славистом-полонистом Еленой Захаровной Цыбенко… Уходят наши учителя, уходит поколение наших родителей, перенесших на плечах своих такой непростой русский ХХ век… Прошедших свой жизненный путь честно и благородно, с крепкою верою в свой народ, в Россию. Наше дело помнить, наше дело продолжать перетекающую из рода в род жизнь великого народа, помнить заветы предков; тем, кто в науке — служить по-ломоносовски: крепко стоять в Истине, угождать лишь Богу Единому, твердо идти к цели, ибо Путь наш только один — Правый.

Не знаю, найдется ли человек, который располагает абсолютно достоверной информацией о подлинных причинах гибели Севака и станет ли он со стропроцентной убежденностью утверждать, что это было запланированное убийство, а не дорожное происшествие, случайный трагический случай, но совершенно несомненно, что у «отцов» и главных идеологов нации были довольно веские мотивы, причины для устранения поэта. Ведь слава и признание Севака росли стремительными темпами, приобрели всенародный характер. Все шло к тому, что он мог и должен был стать для армянского народа Пророком, консолидирующим началом. Он вполне мог достойно представлять интересы и чаяния армянского народа перед союзной и мировой общественностью – так, как представляли свои народы Габриель Гарсия Маркес или Чингиз Айтматов…

Михаил Булгаков и Виктор Некрасов… Имена этих знаменитых киевлян дороги каждому и неотделимы от истории этого Города. Как и Рим, Киев – Вечный Город, и потому достоин этой большой буквы. (Вспомним Тита Ливия, его эпохальный труд «История Рима от основания Города»). Булгаков и Некрасов по-настоящему любили свой вечно молодой Город Киев; каждый из них по-своему исповедовался в любви к нему. Этот год для них юбилейный: Некрасову – 100, а Булгакову – 120 лет…

Святая северная Русь… Недаром называли ее нашей Фиваидой, ибо дух особого «пустыннолюбия» отличал ее с самых древних времен. Потому-то и было у нас на Русском Севере так много островных обителей…

Это единственный в своём роде портретный свод. Ему невозможно подыскать аналогий ни в отечественном, ни в мировом изобразительном искусстве. Тут разворачивает свои чуть пожухлые странички особого рода художественная летопись в лицах – лицеписание. Завещанное автором неведомым потомкам, оно открывает перед ними возможность различить облик сотен сынов и дочерей крестьянской России, чьи судьбы пришлись на те трудные десятилетия… Честняков не только выразительнейше передает внутреннюю взволнованность людей, впервые в жизни доверяющих себя художнику. Он поистине создает ещё и портреты духовных состояний. Эти люди как бы хотят сказать о лучшем в себе, о лучшем, самом сокровенном в народной душе, о том, чего не смогли растоптать в них ни война, ни голод и холод, ни прочие испытания…

Я сам не понимаю что со мной:
Друзья, дарованные мне войной,
Я чаще вас зову, а это значит,
Что путь земной, который за спиной,
Длинней пути, что впереди маячит.

Я часто вспоминаю вас сейчас,
Откликнитесь на зов мой, ради Бога.
Хотя бы потому, что нынче нас
Осталось на земле не так уж много…