Камертон

Три года назад у него было всё, чем живёт состоявшийся, уважающий себя, мужчина. Три года назад Сергей Иванов – тридцативосьмилетний полковник российской армии – служил на совесть и руководил разведотделом воздушно-десантного корпуса. Был он потомственным военным. Оба его деда, один – в звании капитана – сгорели в танке в декабре 42-го у хутора Верхне-Кумской, не дав Манштейну прорвать блокадное Сталинградское кольцо. Отец закончил политехнический, но сам попросился в армию, и в 82-ом, когда у Сергея родился сын, а его внук – Алёшка, погиб на боевом дежурстве, предотвратив гибель всей смены…

Андрей блаженно откинулся в кресле. Сопрано пела прекрасно. Жалоба умирающей Виолетты сладко надрывала сердце. Если бы родители с детства учили его музыке, он стал бы хорошим музыкантом. Может быть, даже очень хорошим. Он любил музыку, обожал оперу. Преклонялся перед хорошими певцами. Как много значил для него голос! Голос – это душа человека. Человек меняется внешне, стареет, дряхлеет, превращается в полную развалину, а голос остается прежним…

Главный агроном колхоза Надыр Рузикулов возвращался домой с колхозного собрания, где его сильно критиковали. Не успел он войти во двор, как его нелюбимая теща набросилась на него со словами: — Вот уже и экспедитор строит новый дом, а вы, а вы… Все земельные участки у вас в руках… — Вот какой есть, такой есть, — резко ответил Надыр. — А если не нравлюсь, можете забирать свою дочь и уходить отсюда…
Жена Надыра словно только этого и ждала.

Опустевшая голубятня ещё долго высилась над забором, надевши на свою крышу шапку из грязного снега, неряшливую и набекрень, а потом и эта память о добром друге канула в небытие. Голубятню весной снесли, сад вырубили, а на том месте выросло необъятных размеров строение, может быть, дома, а скорее тюрьмы, так как толстенные решётки на окнах и колючая проволока поверх забора не позволяли думать, что за ними живёт человеческое счастье. Наступало другое время на Земле, и здесь не находилось места голубям, собакам, деревьям – простой человеческой радости…

Бывают минуты, в которые, как через отверзтые двери, входит в обыденное течение жизни преображающая ее тайна. Случается это тогда, когда усыпленная повседневностью душа обретает вдруг острое чувство неизследной глубины бытия. Но не хватает ей ни внутренней зоркости, ни смиренного внимания, ни, уж тем более, духовной опытности, и чувство это тихо растворяется в торопливом безблагодатном будничном состоянии, которое удерживает душу в рассеянии и праздности, в помыслах о предметах земных и хотениях, уводящих от единого на потребу…

Святое место для мусульманина, мазар, прилепился у са¬мого основания горы. Она своей огромной массой властвовала над всей округой и была видна издалека. Серые большие тучи цеплялись за вершину и оставались ночевать вместе с ней. Безмолвствуя, она многие тысячелетия была свидетельницей того, как путники, утомленные длинными переходами, с трудом поднимались по узкой каменистой тропинке кверху, чтобы передохнуть там немного на пути к другому перевалу. Гора слышала разноголосье войск великого монгола Чингиз-хана, воинов узбека Бабура, и казалось, земля дрожала от поступи этой живой лавы…

…Я закончил в Чкаловске среднюю школу, потом институт в Душанбе. Стал работать, взрослая жизнь захватила меня, и события той давней поры редко приходили мне на память. И только воспоминания ветерана контрразведки «Смерш», которые я недавно услышал по радио, оживили те далекие годы, когда и я принял участие в подобной операции…

Есть у писателей такая вредная, неистребимая привычка – записывать в дневники некоторые мысли-наброски, наблюдения, фиксировать жизнь. Там мало найдется чего-нибудь общественно значимого, все больше какие-то житейские мелочи, разговоры, новое услышанное словечко. Вот и я достала тетради двадцатилетней давности, захотелось освежить память, окунуться в прошлое, иногда это полезно. Как же все это было давно, почти начисто стерлись плохие, тягостные минуты, и наоборот, радостное и хорошее вдруг стало мифологизироваться, покрываясь лакированным блеском…

Ведущий научный сотрудник Института космических исследований Танны Карахан отдыхал в Кисловодске, когда получил телеграмму: «Приглашаю на день рождения. Твой одноклассник, друг детства Шатлык Шемсетдин оглы». Ничего не понятно: куда, когда, кто такой Шатлык? Но Танны Карахану сейчас некогда было голову ломать над этим. Тем более его, известного, авторитетного, чуть ли не каждую неделю приглашали куда-нибудь. Но из-за вечной занятости он редко где показывался…

В большом количестве никчёмных мятущихся людей на Руси я виню забытое чувство Долга. Долга перед Родиной и своим родом. Чувство долга важнее любви, веры, надежды. Бывает, любовь убивают равнодушие и непонимание любимых. Иногда, кажется, что Бог не слышит. Порой невозможно уже надеяться на то, что смирившийся народ воспрянет. Но тогда остаётся чувство долга! И не надеющийся на победу солдат разбитого полка всё равно встаёт из окопа, чтобы броситься с гранатой под танк. Это моё личное видение мира, вы можете думать иначе…

С первых дней осени жители села Табаки* забеспокоились о зиме. Уборочная страда была в самом разгаре. Весь собираемый урожай, до зернышка, отправлялся на станцию для погрузки в вагоны и увозился далеко на восток страны. Бригадиры, политработники и разного уровня проверяющие из Одессы подгоняли колхозников и отслеживали погрузку. Бригады рвали жилы, и с каждым убранным гектаром тяжелее становилось на сердцах колхозников…

Серое осеннее утро вползало в комнату. Темными силуэтами постепенно проявлялась мебель и портрет на противоположной стене. Пока он не имел лица, являясь черной квадратной дырой, через которую, видимо, и уползала отступавшая ночь. Журнальный столик неправильно стоял посреди комнаты. На нем остались два пустых бокала, коробка из-под конфет и бутылка, в которой вчера находилось приятное белое вино с трудно запоминающимся названием….

Пришел новый, двадцатый век, и в мире как-то сразу стало неспокойно и неуютно. Россия была далеко-далеко, а ее война с Японией была еще дальше. Война эта, на первых порах казавшаяся легкой победной прогулкой во славу русского оружия, обернулась затяжной и кровопролитной бойней. Далеко за горами и долами была также Первая русская революция. Она давно уже захлебнулась в крови, но кровавые круги от нее пошли по широкому диаметру, головешки от ее пожара перекинулись на южный Кавказ и на Балканы. В Баку, в Карабахе, Лори и других регионах Восточной, так называемой “Русской” Армении прошла волна армяно-татарских межнациональных столкновений. Мир раскачивался, как корабль во время тайфуна…

Как листки отрывного календаря, мелькали дни и складывались в годы. Вот уже много лет он одиноко жил в большом городе, успев остудить на долгом жизненном поприще жар своего сердца. Как-то после яркого воскресного дня, проведённого с друзьями среди чарующего раздолья реки, он долго не мог уснуть. Тёплый дождик-ситничек нудно барабанил по карнизу окна. Вязко ворочались в голове и будоражили призрачный сон тяжёлые мысли. И вдруг сквозь красное марево беспокойного липкого сна он внятно увидел свою старенькую мать…

Причудливо складываются человеческие судьбы. Человек, втянутый в водоворот больших событий, или растет вместе с ними, или выбрасывается на мель непригодности и коротает время без цели, так и не найдя себя в жизни. Японский офицер Ютаро Тода, о котором пойдет речь, на собственном примере показал, как закаляется сталь характера, если противостоишь судьбе, а не ломаешься под её испытаниями…