Камертон

Санитарка, которую все звали в отделение Семеновной, грузная и неповоротливая тяжелая женщина, которая казалось не могла стоять на ногах не опираясь на швабру, закончила, наконец, уборку в процедурном кабинете. Алена включила кварц, затем закрыла дверь кабинета на замок и, проходя мимо поста дежурной медсестры, отдала ключ, предупредив, чтобы та не забыла через полчаса отключить кварцевый аппарат…

Дед был враг, а с врагом нельзя было вступать в переговоры. Но дед не отставал. Он больше не любил бабушку, а любил какую-то Этель Израилевну. Они прожили с бабушкой тридцать лет и три года, а теперь он сказал, что бабушка ему чужая. На двери бывшей Любиной комнаты висит замок – отныне туда выгнали деда, и в кухне у него теперь свое хозяйство: липкий чайник и прихватки, похожие на блины…

Оценив элегантность предложения Чубайса переделить добро огромной страны и избежав дешёвых соблазнов, Арон оказался в мощной обойме Витняка, перекроив райагропром в АО «Нива», а себя – в полновесного хозяина. Всё складывалось. К сорока шести годам Арон обитал в «дворянском гнезде» – двухэтажном особняке с готической башней, гаражом, сауной и обширным подворьем, теша себя любовным уходом за самоличным огородом из множества грядок, грядочек и клумб. Жизнь, конечно, сияла не грядками. И не сетью собственных магазинов, реконструкцией мясокомбината и строящимся пивзаводом. Арон был в деле. Тягомотина будней с перспективой куцей пенсии превратилась в захватывающую игру, успех в которой был немыслим без сочного, почти экстазного риска…

Людям вот помощь нужна. Надо им помогать. Жить, например. А кто поможет? Бог если только. Но разве его на всех хватит? Стало быть, мы тут сами себе предоставлены. Вот она, Дуся. Деток в школе учила. Алгебру да геометрию им преподавала. Пятнадцать лет отработала. А как заболела и в больницу пару раз попала, так и пришлось уволиться…

Всегда люди старались строить Божьи дома повыше, на пригорке, на горочке, пусть небольшой, но всё поближе к небу, Богу. Строили крепко, красиво и навечно. Вечное не может быть убогим. Если Бог вечен, значит, и посвящение ему должно быть под стать. Под стать вере и любви, обращённым к всевышнему познанию, ибо познание высокого и есть Бог. Познание красивого, доброго, вечного…

Марк Исаевич думал о времени. Скоро всё изменится. Мир станет жаркой сковородкой, на которой будут подпрыгивать люди. Уже кучкуются люди, создаются какие-то партии, общества, кричат, шумят, митингуют. Забыли ту заварушку 1917 года, хотят ещё. Тогда евреи не занимались ерундой, они делали революцию. Евреи пережили тот, переживут и этот хипеж…

Мы познакомились на пляже курортного поселка у подножья знаменитой Медведь-горы (Аюдаг). Пляж не был санаторным, а принадлежал поссовету, а потому не имел присущего лечеб¬ным лоска и, по черноморским меркам, был очень мал. В пространство между двумя бетонны¬ми волнорезами он с трудом вмещал сотню неорганизованных отдыхающих…

Карпаты, одни из самых красивых гор Европы. Чего только не повидали они за свой многовековой возраст. Для скольких тысяч, а может, и миллионов человеческих судеб они стали последним прибежищем! Надо посетить этот мир пытливым гостем, чтобы увидеть извечную спаянность гор и их обитателей… Карпатам уже давно нравится помогать людям. Сколько стихий застряли, запутались, ослабли в хитросплетениях каменных ущелий, лесных склонов и не обрушились на человека по обе их стороны. Но всё-таки с Карпатами не шути!..

«Внимание! Розыск!.. сентября… ушел Максим Сергеевич Малинин… местонахождение неизвестно… на вид тринадцать-четырнадцать лет… был одет…», – Вера Петровна знала текст лежащей перед ней листовки наизусть, но глаза опять и опять пробегали черные строчки слева направо, сверху вниз, упирались в крайнюю точку, и снова устремлялись вверх, к фотографии светловолосого мальчишки…

Деревенская изба. Кухня. Вечер. Где-то далеко гремит гром. Кухню освещает голая лампочка, свисающая с потолка. На стене – радиоприёмник. Печь, стол, табуретки. Посередине кухни откинуты половики и открыта крышка подполья. На его краю сидит Михаил и светит вниз карманным фонариком. Снизу доносится голос Степана…

Поздним осенним вечером я возвращался с охоты домой. Было холодно. Дали затянуло непроглядной водяной сеткой. Грязь ошметками отлетала с моих несокрушимых яловых сапог. Слева от меня густая стена хвойного леса с мелким подлеском; справа — пустошь, выбитая скотиной. В лесу работал ветер: сосны гудели, скрипели, качались… Все живое точно вымерло. Сумерки сгущались, наполнялись темнотой, и все окрест становилось мрачнее и безотрадней. Крупными хлопьями повалил снег. Чувствовалось, что не сегодня-завтра ударят морозы, наступит зима…

Они шли, взявшись за руки, и низкое предзакатное солнце било им в спины. Город лежал в руинах. Над куполом далёкого рейхстага алой капелькой крови горело знамя. В тёмном подъезде он долго, жадно целовал её, прижав спиной к перилам. Она, как галчонок, раскрывала рот и смотрела ему в лицо расширенными и преданными глазами…

Фиолетовые буквы на мятой серой бумаге расплылись, обратного адреса или подписи не было. Я был мал тогда, но сердце подсказало: в письме – беда. Торопливо, наискось я разорвал конверт, чуть не испортив вложенный в него лист. Это была похоронка. Мой брат погиб. Не помню, как я дошел до дома, как прятал от матери слезы, припоминаю только, что ночевал на сеновале. А утром, с опухшим от слез лицом и искусанными до крови губами, пешком отправился в райцентр, в военкомат…

Уже лет тридцать в День Военно-Морского Флота флаг поднимался под музыку. Раньше на праздник к нему собиралось много мужиков – и своих, и с соседних деревень. С годами гостей становилось все меньше, а теперь вот и вовсе никого нет. И Ваня подвел, наверное, заболел… Флаг медленно поднимался все выше и выше над домом. И казалось, что не будет конца Колиной песне, и движению этому не будет предела.

Марфа Игнатьевна борщ сварила, картошки нажарила, закусок наготовила; ждала: взгляд то в окно, а там уж стемнело, то на стенку – на часы с зелёными цифрами. Наконец услышала неживое урчание: машина у ворот! Занавеску отстранила – над калиткой, освещённой фонарём, возникла рука; пальцы потянулись вниз, зацепили крючок, опрокинули, тот крутанулся. Сердце заколотилось. Слава крупно вошёл, толстое чёрное пальто с меховым воротником, большая волчья шапка; рукой ей в окно махнул, ворота отворил. Заурчала, засвистела колесом машина, въехала…