Камертон

Деревенская изба. Кухня. Вечер. Где-то далеко гремит гром. Кухню освещает голая лампочка, свисающая с потолка. На стене – радиоприёмник. Печь, стол, табуретки. Посередине кухни откинуты половики и открыта крышка подполья. На его краю сидит Михаил и светит вниз карманным фонариком. Снизу доносится голос Степана…

Поздним осенним вечером я возвращался с охоты домой. Было холодно. Дали затянуло непроглядной водяной сеткой. Грязь ошметками отлетала с моих несокрушимых яловых сапог. Слева от меня густая стена хвойного леса с мелким подлеском; справа — пустошь, выбитая скотиной. В лесу работал ветер: сосны гудели, скрипели, качались… Все живое точно вымерло. Сумерки сгущались, наполнялись темнотой, и все окрест становилось мрачнее и безотрадней. Крупными хлопьями повалил снег. Чувствовалось, что не сегодня-завтра ударят морозы, наступит зима…

Они шли, взявшись за руки, и низкое предзакатное солнце било им в спины. Город лежал в руинах. Над куполом далёкого рейхстага алой капелькой крови горело знамя. В тёмном подъезде он долго, жадно целовал её, прижав спиной к перилам. Она, как галчонок, раскрывала рот и смотрела ему в лицо расширенными и преданными глазами…

Фиолетовые буквы на мятой серой бумаге расплылись, обратного адреса или подписи не было. Я был мал тогда, но сердце подсказало: в письме – беда. Торопливо, наискось я разорвал конверт, чуть не испортив вложенный в него лист. Это была похоронка. Мой брат погиб. Не помню, как я дошел до дома, как прятал от матери слезы, припоминаю только, что ночевал на сеновале. А утром, с опухшим от слез лицом и искусанными до крови губами, пешком отправился в райцентр, в военкомат…

Уже лет тридцать в День Военно-Морского Флота флаг поднимался под музыку. Раньше на праздник к нему собиралось много мужиков – и своих, и с соседних деревень. С годами гостей становилось все меньше, а теперь вот и вовсе никого нет. И Ваня подвел, наверное, заболел… Флаг медленно поднимался все выше и выше над домом. И казалось, что не будет конца Колиной песне, и движению этому не будет предела.

Марфа Игнатьевна борщ сварила, картошки нажарила, закусок наготовила; ждала: взгляд то в окно, а там уж стемнело, то на стенку – на часы с зелёными цифрами. Наконец услышала неживое урчание: машина у ворот! Занавеску отстранила – над калиткой, освещённой фонарём, возникла рука; пальцы потянулись вниз, зацепили крючок, опрокинули, тот крутанулся. Сердце заколотилось. Слава крупно вошёл, толстое чёрное пальто с меховым воротником, большая волчья шапка; рукой ей в окно махнул, ворота отворил. Заурчала, засвистела колесом машина, въехала…

Я помню, что фильм «Сталкер» в свое время не произвел на меня должного впечатления. Даже скучно было ждать, когда же наступит конец этой томительной истории. Нет, Андрей Тарковский – не мой художник. Я до сих пор не понимаю, зачем что-либо выдумывать, вымучивать полуфантастические формы, когда жизнь чуть ли не каждый день дарит сюжет для осмысления и быстрого принятия единственно верного земного решения. Действуй! Реальность всегда сильнее фантазии. От нее не спрячешься. Один неверный шаг в сторону и ты – уже в другой реальности и опять – перед выбором. Думай, избегай компромиссов с самим собой, иначе – сталкер навеки поселится в тебе, а вокруг не увидишь ничего кроме зоны…

Серафим Захарович Афонин, в будущем знаменитый сталевар, глава Российского комитета по металлургии встретил войну шестилетним деревенским мальчишкой на липецкой земле. Земле этой суждено было до лета 1943 года стать прифронтовой зоной. Предлагаем его воспоминания в литературной записи Владимира Смыка…

… Ничто еще не предвещало грозных и тяжелых ночей с их пожарищами и смертью, когда юного Ивана провожали на действительную военную службу. Буйно невестилась черемуха в потаенных и скромных кадниковских садах, рассыпалась червонным золотом частушек гармошка, весело пели девушки, родные напутствовали Ивана: » Служи, сынок, с честью!». И верили, что вернется он скоро домой возмужавшим, повзрослевшим. Да и ему самому хотелось мир повидать и себя показать. Не думал-не гадал он тогда, что выпадет на его долю и то и другое. И еще как!

Увидел недавно картину в сибирской глубинке, казалось бы, не очень и примечательную, но словно пришедшую из полузабытого прошлого. Катилась неспешно телега проселком, влекомая седлистым Сивкой-Буркой с лохматыми бабками. Торчали из накидашки деревянные грабли и вилы. Правил лошадкой прокопчённый на солнце «тинейджер» с облупленным носом, а за телегою молча брели три женщины в белых платочках. И вдруг с неожиданной ясностью всплыло в памяти одно далёкое-далёкое воспоминание из деревенского детства…

…Никольский храм находится в старой части города, почти на самом берегу Щучьего озера – чистого, холодного и глубокого. Добраться туда можно было на автобусе или троллейбусе, но Андрей по привычке решил, что на своих двоих будет быстрее и надёжнее, благо пешеходная прямая дорога к храму шла через широкую лесопарковую полосу, в которой всегда было прохладно, дышалось легко, полной грудью…

Нюрка избавилась-таки от своих мучений. Хоть и не сильно она верила в Бога, но Господь послал и за ней смерть. Хоронили её спешно, в тот самый день последний февраля, без отпеваний и излишних ритуальных пышностей. Её второй внук, Лёня, работал при кладбище. Её быстро, в один день, и похоронили. Как будто боялись, что приедет тётка Катерина и увидит, до чего довели они свою бабку Нюру: вся высохшая и с сопревшей кожей. Тут и без комиссии было ясно, что Нюрку уморили голодом…

Далекие свои… Близкие свои… Как далекий близким становится? А. Змей? Ты ведь не видел этого парня. Или мужика матерого? Ты ведь даже не представляешь, как он выглядит – сто шестьдесят шестой… Не видел его глаз. Не знаешь его в лицо. Только голос. Голос его ты теперь хорошо знаешь. Запомнил. На всю жизнь…