Опять пишу. О вере и надежде...

Арина Грачева - это имя известно десяткам тысяч пользователей стихи.ру и других интернет-ресурсов. Теперь и читатели обычных книг смогут оценить ее творчество. В век настырной и мужеподобной женственности стихи Арины Грачёвой невыразимо прелестны, несут обаяние тонкой и глубоко чувствующей личности, «дают приоткрыться тайнам бытия» и дарят читателю такое редкое ныне ощущение счастья. Девятнадцатый век на французской подкладке органично соединен в них с реалиями сегодняшнего дня. Автор подтверждает, что подлинная свобода вполне достижима и в старых формах - всё определя¬ет личность поэта. Ведь настоящие стихи, по ее мнению, это выжимка собственного «я», словесный кон¬центрат духовного и житейского.

Валерий Липневич

 

* * *

Теплом пахнуло. Робкие плюс три
не в силах сразу оживить гортани
журчливых вод, но воробьиный крик
повис под боком
деловитых зданий.

Поют пичуги, дёргают струну
забытых чувств в условьях вечной гонки,
и ты замрёшь вдруг,
и сглотнёшь слюну,
почувствовав острее перепонки

и что на факты не закрыть глаза,
что надоел донельзя узел шарфа,
что солнце — лучший антидепрессант,
от тяжких дум дающий отдышаться,

что неспроста, рекорд тепла побив,
февраль картинки дивные рисует...
на них кричат беспечно воробьи,
и мир не втянут
в третью мировую...

 

Родом из детства. Вербное

              "Освящаются ваия сия..." 

Службы свет. Отошла тихой сапой
муть, простёрлась души посреди
чистота, как отброшенный саван
Лазаря, в вековечных "Осанна!" -
се, грядет... - из библейских седин
будто  бы
снизошло
неприметно,
загорчило в хвалах катавасий,
серебром заструилось в букетах
неземное
дыхание
праздника...

Службы свет.  Дух  того воскресения,
когда дед в кулачок мой вложил
ветку вербочки - во спасение -
маячок
православной
души.

 

* * *

Бывает в дружеской беседе,
когда заварен чай давно,
когда лениво тюля бредень
лохматит облака пятно,

в узор улитки совершенства
мечта свой вчерчивает круг,
и длится тихое блаженство
всего несказанного вслух...

 

* * *

Дыханье затаили на селе
и в городах... Предпраздничная фаза.
И, будто пёс, беря кровавый след
военных бед, мой разыгрался пафос. 

Он в площадей парадной красоте,
и в первом громе, что не слишком гневен,
и в том, что перед славной темой тем 
стоять могу я только на коленях,

лелея мысль о мире на земле. 
Война ни с кем и никогда не шутит.
И вновь бинты георгиевских лент 
легли на раны незаживших судеб...

 

* * *
                                     В.Лип.

Поняв, что никуда не стоит мчаться,
что лучший вид не будет миру придан,
я ощутила человечье счастье
доселе не испытанного вида.

Вернуться к суете смогу навряд ли.
Мне нравится, как за окном пуржит,
и как на аккуратно снятой шляпке, 
оттаивая, пёрышко дрожит…

 

* * *

Никак свою не установит власть
апрель над заигравшейся погодой.
И с видимой издевкой зеркала
мне никакого не дают прохода,

и в каждом — поправляет кружева
моя рука, скользя по лифу платья,
морщинятся сильнее рукава,
когда пытаюсь волосы пригладить

иначе, чем пригладила б вчера...
Причуды сердца для весны не внове.
И знаю я уже, как будет рад
тебе мой мир лирических героев...

 

* * *

Не стоит. Правда.
Что ни говори,
а город не такой уже и сонный,
ещё чуть-чуть — и перейдут на крик
живые краски нового сезона.

И во дворе — всё ярче, всё не так,
как было в пору белой зимней скуки,
и голубей влюблённая чета
всё больше растворяется друг в друге.

Прошелся по ветвям зелёный вихрь,
и золотой кружит над головами,
невидимый, в твоей-моей крови
гуляет тоже вирус воркованья.

И радоваться хочется, и петь
про то, как в мире жили-были двое,
и пусть на миг покажется тебе,
что эта песнь 
мне ничего не стоит...

 

* * * 
                                      Ю.М.

Витать в омытых солнцем облаках
совсем не то, что приземлённо мыслить,
но всё одно —
                           ты не поэт, пока
твоя строка не прозвучит, как выстрел,
дав подступить непрошеным слезам,
поколебав ума невозмутимость,

пока строка не прозвучит, как залп
по бестелесной сущности рутины,
и просто, как пронзительная трель
весенней птахи над размякшим полем,

пока не приоткроется секрет
о всякой твари говорить с любовью
под трески льда в набухших рукавах
вскрывающихся рек неравнодушья...

...пока не снизойдёт поцеловать
всевидящий Господь твою макушку…

 

* * *

Перо роняя, прокричали гуси,
PS оборотился зычным "ЗЫ",
И будут живо строки пахнуть Русью,
Нутром нечерноземной полосы.

Простор в них будет, будет некто Мышкин,
В котором всё, что не вмещает ложь,
И чувствований до того с излишком,
Что разве сердцем грешным разберёшь.

И будут строки страстными до всхлипов,
С отчаяньем, переходящим в спесь...
С характером Настасии Филипповны,
Который в русских женах был и есть.

 

* * *

                  "Пишите, барышня, пишите..." 

Зачем писать? Каких хотите строчек
Вы, господа, от романтичных дам?
Не лучше ль напомаженных пророчеств
Дарить вам мёд любовный по утрам?

Зачем писать, играть словами с блеском
И жечь страстей рифмованный костёр?
Не лучше ли спокойствию дать место,
Забыв, как у пера конец остёр?

Писать? Зачем? Все сложены преданья.
Утяжелять словес лежалый груз?
Не лучше ль — тихий вздох исповедальный,
А мелочь ссыпать нищему в картуз...

 

* * *

Наводят грусть хронические лужи
и вымокших ветвей речитатив.
И близко пониманье, что не нужно
грешить стихами  после тридцати.

Что восхищает юных, то коробить
способно тех, чья помудрела жизнь,
тех, кто крылатой фразой для надгробий
как будто бы давно обзавелись.

Иметь пора бы острый зуб драконий
на всех и всё, сбивавшее с пути.
Но... в мире вечных сказок и диковин
не для меня ли дождик шелестит?

 

По-детски

Мне нравилось, что ехать долго-долго.
Тогдашний день был с нынешних полгода,
все реки под мостами были с Волгу
и чистотой подсинивали воду.
Чащобы были с прорезями просек,
и то неизъяснимо волновало,
как их то приближает, то уносит
могучее движение состава.

Загустевал, когда купе защёлкнут,
съестного дух и романтично книжный.
Казалось счастьем спать на верхней полке
и знать, что мама рядышком — на нижней.
Что можно щёки подпереть руками
и, если не навек к окну приникнуть,
то до минуты той, когда гудками
оповестят о станции каникул...

 

* * *

Ну, вот и ожила,
                             и стонет,
совокупясь с теплом недельным,
в е с н а.  Она — в чулок капроне
и  в шёлке новеньком нательном.

Весна в душе и на погостах,
в незаслонимом свете Пасхи,
в садовом запахе извёстки
за дачным домом с крышей красной,

в бровей приподнятых черненьи,
где заплутался мыслей деспот...
За что
           даётся нам броженье
несметных чувств покоя вместо?

 

У иконы Живоначальной Троицы

Как самых тихих отобрать и кротких
из мутного потока слов мирских,
чтоб тронуть ими если не серёдку,
то краешки излюбленной доски.

Где нет привычных нам земных красот и
нет даже тени тёмного греха,
где свет от света цвета мёда в сотах
и цвета солнца в лёгких облаках,

любовь лучится всюду — справа, слева —
суть ангельской беседы приоткрыв.
Притихнувшие, вне душевной лени,
стоим и верим в Триединство мы.

 

* * *

Опять пишу. О вере и надежде,
и что любовь основа всех основ,
что мудрость носит скромные одежды,
не привлекая взглядов простаков.

А дальше что? Опять фанат в подъезде
цитату нацарапает гвоздём
и подчеркнёт, 
что смертному известность
нужна не больше грязи под ногтём...

 

Предрассветное

Край небосвода предрассветно бледен,
слезами тихих озарений смочен,
нет ничего таинственней на свете,
чем призрачная смена дня и ночи.

Колышется всё дуновенней штора,
отчётливее тянутся минуты,
и чудом задремавший было город
готов в одно мгновенье
встрепенуться.

А сердце бьётся гулко и неровно,
как только от бессонниц может биться,
ещё — от слова бурного "любовник"
и оттого, что лгать
не мастерица…

 

* * *

Сентябрь. Столица. Легковерный люд
клюёт на скидки, радует торговлю,
и ты — клюёшь
и тоже видишь плюс
в прогибе цен, и ничего другого. 

И ты — потоком уносима прочь
от тихой синевы, шуршащей тени,
и, кажется, не кончится добром
всеобщая игра в приобретенья.

Тут замереть бы, оборвать шаги 
по слившимся в один торговым залам,
на тысячу покупок от других 
отстать, решая
обходиться малым,

сорвать — вон ту! — рябиновую кисть,
чей красный перехватывает горло,
и ощутить, как внутренне близки
ты и сентябрь,
уже вошедший в город…

 

Навеянное

Не время знаться
с напускной тоской,
гуляет в поле
безмятежный ветер,
и в звоне долговязых колосков
ещё не различить осенней меди.

Ещё разгаром лета от всего,
что видит глаз и мило сердцу,
веет:
от бьющих в берега речушки волн,
от бликов, золотого золотее,
от клумб и грядок, обступивших быт
и бесконечно клянчащих прополки,
от босоногой радости ходьбы,
от несуразных принтов на футболке,

и от того, как ищет ласки рук
ничейный кот и трется о колено...

И страшно думать, что за трупом труп
там — в зоне действий,
всё ещё военных…

 

В лодке

Пренебрегать не смею даже каплей,
из озера подхваченной веслом,
ни ряской, шелушащейся на гладком,
ни глубины боящимся теплом.

Не смею ни прикрикивать, ни шикать
на вдаль перетекающую явь,
чтоб, путаясь в поступках и ошибках,
дать приоткрыться тайнам бытия…

 

Осенне-патетическое
 
Как будто в каплях крови барбарис,
ненастье  растянулось безгранично.
И ощутимо нов крылатый риск
укрыться в небе будущих страничек.

Там осени проплаканная треть
в небезутешных видится деталях,
и можно вдохновенно доболеть
всем, чем болеть бездарно  начинали.

Там крышами не сдавлен окоём,
не донимают суета и похоть,
и мы наивно не перестаём
любить свою бескрылую эпоху.

 

* * *

Есть, есть ещё откуда счастью взяться!
Бриз отпуска, лучащаяся явь,
волн океанских вечная возня
и берегов песочные богатства.

Назойливость экзотики "попробуй" -
недорог полный изобилья куль,
прекрасен лотос и лазурь, лазурь,
солоновато пахнущая воблой.

Грех на блесну блаженства не попасться,
но странствий плот, повременив слегка,
отправится к родимым берегам,
где от иных грехов страдает паства.

 

В гамаке солнцепёка

В сухом остатке — сине-золотое
сеченье неба. Веер тени клетчат.
Ни заслонить, ни пересилить зноя,
но только взять — и в гамаке улечься.

Накрыться лёгким головным убором,
обдав всю уйму дел волной прохлады,
притихнуть — и,
                              как в щелочку забора,
следить из-под ресниц за дрёмой сада...

 

Утро
                                   Мужу

Подушки сонно сдвинуты впритык.
Но сладко чуют женские колени,
как прикасанья шёпота просты,
как отступают волны темноты
под ритмов ритм мужского пробужденья.

И возвращает ночь окну стекло,
край — чашке с ослепительной эмалью...
Неудержимо солнце притекло,
и дар излитый лоно принимает…

 

ОколоБлоковское

Надежды тают. Тесная петля
сдавить готова будущего дали,
коль скоро разучились помышлять
"о доблестях, о подвигах, о славе".

Благого созиданья кирпичи
излишни там, где смеют только рушить,
где оставляет мужество мужчин,
а женщины прощают даже трусость.

Прощают. И не прочь поголосить,
не видя к восхожденью верных тропок.
А я невольно радуюсь, что сын
который день не расстаётся с Блоком.

 

Упрек лету

Не нагулялась я, не налюбилась.
И не легла загара полоса,
И прядь не посветлела в волосах,
А ты уж птичьей стаей обратилось.

Не наигралась я, не нарезвилась,
Ты не дало малины досыта.
Повисла в ветках сада пустота -
Прозрачной паутинкой зацепилась.

Не насладилась я, не надышалась,
Не отогрелись тело и душа.
Подошвами дождей едва шурша,
Ты убежало, как природы шалость.

 

Типично дамское. Каприз

Прикушены легонько губы,
порозовевших щек сатин...
Умел он быть превкусно-грубым,
дыша холёностью щетин.

Не слАдил. Самому не сладко —
как неулов у рыбака.
Пусть трёт теперь вспотевшей лапкой
молчок квартирного звонка.

Мной сброшены с путей сознанья,
взметнув беспечность, под откос
три недослушанных признанья 
и всё, что слышалось всерьёз...

 

Невозможное

                                       ...tout d'amour

Что истинно и что чего важней?
Поигрываешь силой ты крушильно,
а я — лилейной слабостью своей,
не терпящей малейшего насилья.

Но врозь — не можно. 
                                         В приступах тоски
льнут сто иссохших ртов к сосцам былого —
не слышать как, как не произнести
пять  звуков всевмещающего слова...

Раздел