Сетевой литературный журнал издание Фонда «Русское единство»
Москва, № 89 Март 2017
Сегодня Среда, 29 марта
Мнение редакции не всегда совпадает с мнением авторов О журнале Редакция Контакты
4 ноября 2009 — Оргкомитет, раздел «»

Контакты

Пишите нам:

zhurnalkamerton@yandex.ru

.

pravo5@zmail.ru

.

Наш баннер:

·

·  <A HREF=»http://webkamerton.ru/» TARGET=»_blank»><IMG SRC=»http://www.velykoross.ru/gallery/orig/0/1381.gif» WIDTH=»88″ HEIGHT=»31″ BORDER=»0″></IMG></A>

  • Андрей Владимирович 13.11.2009 2:51 дп

    Каталог православие онлайн приглашает Вас http://www.pravoslavie-online.ru/

  • Наталия 13.11.2009 8:57 дп

    Получила огромное удовольствие от прочитанного. Благодарю!

  • Наталья Масленникова 13.11.2009 8:54 пп

    От журнала веет свежим, живительным ветром. Спасибо!

  • Валентина. 13.11.2009 10:48 пп

    Чтение доставило огромное удовольствие! Такой журнал просто необходим !

  • Александр Матвеев 27.11.2009 1:26 дп

    Уважаемая редакция сетевого литературного журнала «Камертон»! Поздравляю с открытием нового журнала! Прекрасное название, отображает тонкую натуру создателей журнала. Сайт оформлен на высоком уровне; просто и со вкусом. Желаю Вашему созданию долголетия, и процветания!

    С уважением Александр Матвеев.

  • Алексей Рацевич 03.01.2010 9:44 пп

    Уважаемая Редакция! Поздравляем с Новым Годом и выходом второго номера журнала. Приглашаем вас к сотрудничеству на просторах Интернета. Наш сетевой литературно-исторический журнал «Что есть Истина?» существует на сайте russianalbion.narod.ru уже 5 лет и посещаемость его достигла более 3000 человек в месяц. Мы могли бы обмениваться материалами и ссылками на наши журналы. Вы можете выбрать из нашего журнала любую понравившуюся стаью или произведение и опубликовать на своих страницах, дав естественно, ссылку на наш журнал. Это право мы хотели бы получить и от вас. Если согласны, пришлите нам письмо по адресу: russianalbion@narod.ru С уважением, Алексей Рацевич, зам редактора интернет-журнала «Что есть Истина?»

  • Инок 04.03.2010 10:55 пп

    хотел бы узнать о возможности принять участие в конкурсе и вообще о сотрудничестве….

  • Рашид Талышинский 11.03.2010 5:14 пп

    Отличный сайт.
    Более 10 лет я публикуюсь на стр.
    http://www.stihi.ru/avtor/Rashid
    Но здесь веет каким-то особым уютом… Спасибо большое создателям сайта.

  • Лидия Сычева 10.10.2010 7:57 пп

    Доброй судьбы «Камертону»

    Уважаемые коллеги, создатели журнала «Камертон! От души поздравляю вас с первым рубежом – годом вдохновенной творческой работы. Пусть журнал «Камертон» всегда будет эталоном гармонии и хорошего вкуса в русской литературе. Нам нужны такие издания, объединяющие достойных писателей и думающих читателей, всех, кому дорого драгоценное русское слово!
    Я рада, что многие авторы журнала «МОЛОКО» представлены на интернет-страницах нового издания. Замечательно, что «Камертон» пригласил писателей из ближнего и дальнего зарубежья, литераторов столичных и провинциальных, дебютантов и признанных, заслуженных авторов. Мне дорог гуманистический пафос «Камертона» – здесь ценят прекрасное, уважают честное, и не забывают о главных смыслах бытия – любовь, вера, родина.
    Желаю «Камертону» доброй судьбы, новых авторов, замечательных произведений, роста влияния в литературной среде. Так держать!

    Лидия СЫЧЕВА, главный редактор интернет-журнала «МОЛОКО»

  • Людмила Шарга 29.12.2010 1:05 пп

    Дорогая редакция журнала «Камертон»!
    С Наступающим Новым годом вас всех!
    Хороших, талантливых авторов, новых выпусков журнала, отзывчивых читателей!
    И, конечно же, благополучия, добра, здоровья каждому.
    С благодарностью и теплом, Людмила.

  • Владимир 29.12.2010 6:45 пп

    Уважаемые «Камертоновцы»! Поздравляю всех с наступающими праздниками! Пусть всё будет в унисон этим праздникам, пусть принесут они вам то, что несли в детстве.
    Ну, что вам пожелать, ребята?
    Чтоб юны были, как когда-то,
    Когда на иглах ёлок вата
    Была важнее Госкомстата?
    Чтоб разум не бубнил завзято:
    Чудес, мол, нет, мол, всё предвзято,
    И дед Мороз за мзду и плату
    Несёт подарки в чью-то хату…
    Я пожелаю! Пусть споткнётся
    Угрюмый разум в полночь года,
    Пусть улыбнётся вам Природа
    И чудом Жизни отзовётся.
    Я вам желаю восхититься,
    Увидеть дивное – в обычном
    И статистически привычном:
    Увидеть Жизнь. И в Жизнь влюбиться.

  • Светлана 09.02.2011 10:07 пп

    Как здесь зарегистрироваться, чтоб оставить свои стихи? Вдруг, они окажутся кому-нибудь нужны?

    Николаю Рубцову и другим…

    Убили русского поэта,
    Чтоб не успел договорить.
    Луной холодной ночь согрета.
    Под ней земля, что им воспета
    Мертвецки спит – не разбудить.

    Скиталец вечный, всем неблизкий –
    Не добудись, не плачь, не пой!
    Гонимый завистью тупой,
    В России будешь обелиском –

    Иначе здесь не быть поэтом.
    Зато – раздолье торгашам:
    Гуляй, продажная душа,
    Резвись коротким, пьяным летом,
    Спои селян, сгуби поэтов.

    …Где трактора теперь, где избы,
    Сады, зелёные цветы?
    Склоняясь низко, плачут ивы
    Над той рекой, где плакал ты.

  • Василий Муратовский 18.08.2011 7:15 дп

    Здравствуйте, дорогая редакция журнала «Камертон»!

    Послать подборку стихов Вам посоветовал мне мой друг прозаик Владимир Численский, живущий как и я в Алма-Ате – люблю старый выговор названия города.

    Кратко о себе: Муратовский Василий Алексеевич, 1959 г.р., образование – высшее – филологический факультет АГУ имени Абая в Алма-Ате. Стихи пишу более тридцати лет. Публиковался в разных казахстанских журналах «Простор», «Аманат» и.т.д. Принимал участие в конкурсах Сороса в Казахстане – 1997 г. – 2 место. В 2008 г. конкурс в Елабуге под именем Марины Цветаевой, «Русская премия» в Москве – проигнорировали и там, и там. 1996 стихотворений опубликовано на странице Стихи. Ру. «Василий Муратовский.» Биография – бурная. служил, сидел, приговаривался к расстрелу, был на «крытом», судьбой поэта насколько я понимаю – обладаю. Посылаю Вам для пробы несколько стихотворений из книги стихотворений «Юдоль» 2002 г., а так же и поэму «Юдоль» – вошедшую в эту книгу.

    На сегодняшний день я являюсь автором девяти поэтических книг и только одна из них «Сквозьцементный росток» Алма-Ата 2000, – опубликована. Если Вас интересует происхождение, то отец мой Алексей Васильевич Муратовский – сын Вятского священника, расстрелянного за верность Христу в 1937 году, будучи незрячим с двенадцати лет – сумел стать кандидатом исторических наук и в Алма-Ату приехал по распределению преподавать в педагогическом институте Каз.Пи, где и проработал 26 лет до самой смерти. Мама – детдомовская, казашка по национальности – человек глубоко веровавший в Иисуса Христа. Похоронили три года назад. Папа умер, когда мне исполнилось 15 лет – в 1974 г. В тюрьму я сел за превышение мер самообороны и явку с повинной, благодаря связям и деньгам потерпевшей стороны два месяца находился в камере смертника и по кассационной жалобе мне заменили расстрел – на 15 лет, из которых в изоляции от общества – находился 12 лет. Об этом пишу Вам и необязательно и даже ни к чему посвящать в это широкий круг Ваших читателей – пусть судят по стихам – о поэте. Остальное – не суть! С искренним уважением и дружеским приветом к Вам,
    Василий Муратовский.

    ПОГОВОРКИ

    Мелочи жизни:
    синяки под глазами;
    свидания, отложенные на время и навсегда;
    зарешёченные поезда;
    самолёты с цинковыми гробами;
    незнание о Мандельштаме;
    пятиконечная звезда,
    вдохновлявшая в лгущей отчизне…

    Пели частушки на всеобщей тризне,
    за неимением лучшего
    выстаивали поговорочными словами:

    мелочи жизни;
    жизнь научит сквозь слёзы смеяться;
    поживём – увидим;
    дальше – больше;
    жизнь покажет;
    будет что будет;
    горе не беда…

    Так говорили люди –
    единоверцы…

    На судьбу не в обиде:
    хранила сердце
    от всяких
    «как в Польше…»,
    «у каждого свой вкус…»,
    «умей вертеться»…

    Мне с детства
    нравились поговорки –
    створки,
    таящие под шутливым тоном
    прикушенность
    стона…

    Их говорили приятели,
    они приводили к друзьям
    силой родственного восприятия
    жизни, неровно
    приставленной к видящим глазам
    в атмосфере заретушированного распятия.

    Трагическое не подчинялось стоическим словам,
    но они помогали его пережить,
    не изменяя
    ещё не открывшимся
    небесам.
    Видимо, это дано или не дано:
    с младенческих лет мелкость для одного
    для соседа его
    являлась идеалом.

    Не много, не мало –
    сорок два года нахожу волшебство
    в том, что не к хитрости,
    но к мужеству призывает,
    как призывало,
    словами,
    выражающими
    духа торжество.

    «Мелочи жизни…» –
    подростковое выражение,
    за ним – поле,
    пепел которого
    корнями ворошить –
    ознобная доля,
    но куда денешься?
    Жизнь – движение!

    Не преданному тобой
    в других жить
    языком, выживавшим
    твоим уважением.

    Пеплом напитанное
    становится цветением;

    волков бояться –
    в лес не ходить…

    И речь моя, всё менее
    считаясь с залоснившимися мнениями,
    всё более
    ориентируясь на обнажённые временем
    боли,

    находит козыри,
    которыми нетрудно крыть
    разукрашенных тузов
    порождённого их карманами
    безвременья.

    * * *

    Ты растворена в этом воздухе,
    твои черты угадываются в этих нервных окончаниях
    благородных существ, не прячущих
    снасти Духа под кожу, тем более – под одежду.

    Как грандиозно они выстаивают
    в этом стылом онемении
    зимней природы.

    Я не могу без трепетного притяжения
    вглядываться в оголённые кроны
    деревьев, заглядывающих в мои окна,
    в мои глаза,
    в мою душу.

    Там, на небесах, они обретут человеческие голоса
    и обретут дар свободы передвижения –
    всё расскажут,
    всё покажут…

    Но я хочу срастись с деревьями сейчас,
    здесь мечтаю понимать их язык,
    здесь желаю обладать их стойкостью,
    их таинством,
    их корнями,
    пьющими мудрость былых поколений.

    Здесь хочу войти в храмы стволов,
    в литургии крон,
    воскрешающие почки,
    вдохновляющие гимны птиц,
    радующихся реальности рассвета.

    Здесь хочу обнять тебя
    всеми своими ветвями.

    Но между нами
    ореол вездесущего света:

    сколько крон –
    столько твоих лиц,
    сколько деревьев –
    столько твоих силуэтов.

    И я,
    разрываясь на части,
    врастаю в счастье
    созерцать это,
    испытывая взаимное участье
    здесь и сейчас –
    не когда-нибудь
    и не где-то:
    под шелест вот этих переворачиваемых мною страниц,
    не приемлющих целенаправленной страсти,
    ибо восстали из лесоповалов с пилами,
    падающими перед словами ниц…

    Клинопись неспиленных нервных окончаний –
    язык поэта.

    Всё, что необъятным жалит, –
    его скрижали.

    Боль несовершенства –
    память сорока тысяч братьев и сестриц,
    которую, нагреваясь, обтекает Лета, –
    и любовь не краснеет,

    как в бессмертном начале.

    * * *

    Что сравнится с движением
    в небе сиреневом
    плавно влекомого
    силой незримой,
    пушистого,
    лёгкого
    снега!

    Для меня это – вечный покой
    под живою моею
    вот этой рукой,
    насыщение зрения
    хлебом свежего времени,
    воплощение образа милой,
    любимой отчизны
    и чистого,
    ковкого слова,
    славно
    сердцу знакомого,
    убежавшего с тризны
    кровавого века –
    в ощущение дома…

    Я – дома!

    Бесконечно желанная нега –
    в небе сиреневом
    плавно влекомого
    силой незримой,
    пушистого,
    лёгкого
    снега движение!

    * * *

    Неба синь, врежем в череп, гением Модильяни:
    столетия, глубиной магнитить, сквозь веки, выстраданные до линий
    листиков, разрезающих виссоны, сердцеобразных скиний,
    венчающих воскресный, синий,
    весеннего неба вздох,
    в рассветной рани,
    с распятий корявых веток,

    не помянуя
    всуе
    больничной койки,
    с коей,
    сына
    забрал Бог…

    Перестанем
    не замечать, разламыванья тюремных клеток,
    убойных палат, убогих подвалов нелепых попоек.

    Глаза откроем,
    на обретение глубины цвета,
    художником, грани
    виденья конца света,
    разместившего на стакане,
    в котором, вспять течёт Лета,
    плещет Нева о ступени,
    летят по замёрзшей Сене,
    соломой сорящие сани…

    Хочется пить в Казахстане
    из упоминаний об Анне,
    Осипе и Марине…

    На прибалхашской глине,
    Ли Бо и Ду Фу примечая
    следы,

    встречая
    Гомера, выходящего из мыслящего тростника, на свет говорящей звезды,

    как горечь арестантского чая,
    ощущая
    сладость беды,
    разделённой с благородномыслящими, всех стран и времён.

    Споём
    гимн имён,
    роднящий поющих,
    горизонтом Гималаев духа, с его перспективой:
    всё новой и новой –
    непокорённой гряды…

    Силён,
    небо пьющий,
    глагол, рвущий
    сачки, бытового слуха,
    не рассчитанные на рост слова.

    «С духовностью на сегодняшний день – глухо!» –
    утверждают ценители отравленного плова.

    Из Калмыковской пустыни
    выкатываю две дыни,
    выкрашиваю в синий
    пробуравленный Модильяни,

    в гортани
    так сухо,

    что линии на кувшине
    Воронежского музея, мне говорят: «Мы сами
    лишнее вынем,

    море и небо в глазницы
    (Прочь, ворон!) мы двинем,
    флейтовыми голосами…

    Всё, что ковалось чужими,
    картечью по ним, разлетится!

    Ты с нами?»

    Я поднимаю ресницы,
    чтоб слиться
    с ушедшими в небо, родными земле, небесами…

    Не спится,
    под падающими плодами,
    былых отречений, означенных трижды проснувшейся птицей…

    Я рабское сердце, из клетки грудной своей, вырву своими руками,
    когда, как топор над собой, подниму, встав на крыше высокой,
    не лгущие небу, мной выстраданные страницы.

    «Герой – это сокол!» –

    Я плакал над этими гордыми,
    кровными небу словами,
    поэтом, ещё не предавшим их духа,
    мне выпало в детстве гордиться…

    Жестоко.

    Мир страшен –
    из ликов он стряпает лица,
    с заплывшими жиром, глазами.
    Ока
    Всевидящего, окоём
    не рукотворен, но рукопашен…

    Поправшим страшное,
    беркута-духа крылами,
    от Бога,
    над разными временами,
    формациями, крестами,
    дано возноситься,
    от срока до срока.

    Жить тихо, спокойно –
    желанней, чем выбором смерти достойной,
    гордиться…

    Но я окружён голосами,
    которыми век мой,
    как золами злак, золотится…

    Я слышу раздумными,
    милыми сердцу, ночами:

    «Ты с нами?»

    И золушка-совесть с гвоздями
    Голгофскими,
    крестиком
    вирши мои вышивать,
    к изголовью садится…

    * * *

    Как будто там – дом…

    Дерево ждёт, когда я догрызу свой сухарь
    и выйду к нему,
    и останусь с ним,
    и не умру,

    и буду стоять, как марал в снегу,
    как никуда не спешащий дым,

    как царь,
    добровольно покинувший Содом
    золотого жира,

    видящий молнии
    и слышащий гром,
    застывший столбом,
    но уходящий от мира
    в небо

    думой о корневом…

    Как будто здесь – улица,
    там – квартира:

    смотрю над кухонным пластиковым столом
    на дерево, инкрустированное февральским снегом,
    едва зримое за запотевшим стеклом…

    Как будто я – дерево,
    роднящееся с человеком

    умозрением будущего,
    тоскующего о былом…

    * * *

    Мой бедный балкон –
    приют
    поэтов
    всех стран и времён.

    Птицы поют,
    радуясь былям рассветов.

    Сетовать
    на судьбу – грех,
    когда из всех прорех
    официально признанного быта
    захлёстывает меня радость света,
    который визуально ещё где-то,
    но им уже промыта
    каждая певчая гортань,
    являющая не убитым
    тьмой,
    зримой в февральскую рань,
    незримый свой,
    чувством света живой
    голос:

    «За грань
    сущего мрака встань,
    как зерно,
    под смежёнными веками
    видящее колос!».

    * * *

    * * *

    Длина твоих ног,
    если это так важно –

    длина стволов, на почве влажной,
    врастающих в танец,
    чей мотив:

    «Удивление ив».

    Его полжизни наигрывал Бог,
    на флейтах, самых безводных дорог,
    озвучил, мой очарованный вздох.

    Наш танец –
    красив!

    * * *

    Взять эту
    ветку –
    застывшим полётом,
    инкрустированным чернённым февралём,
    под янтарным фонарём,
    нависшую, над асфальтом летовитым –
    от слова: Лета

    и окунуть в моё детское лето,
    которым бегал бритоголовый,
    в допотопных трусах,
    босиком…

    Тогда не избавить от памяти,
    и океаном Ледовитым,
    тогда не страшна река,
    что воспета,
    мифологическим материком…

    Но помимо детского света,
    в памяти – приговариваемые рассветы,
    в поту холодном, прикуриваемые сигареты,
    попранные мной заветы,
    грызущей совести меты…

    Лучше оставить память где-то…

    И стать веткой этой –
    в каждом глазу, не спящего поэта,
    играющей: сетчаткой,
    роговицей,
    зрачком.

    ЮДОЛЬ (поэма)

    Нам остаётся только имя:
    Чудесный звук, на долгий срок.
    Прими ж ладонями моими
    Пересыпаемый песок.

    О. Мандельштам

    Я в слово влюблён и таких же влюблённых ищу,
    Чтоб в душах затеплить высокого чуда свечу,
    Вы чуете смысл, но щемящее таинство слова
    Не многим покуда по сердцу, да и по плечу.

    М. Пахлаван

    В словарь внедряюсь
    нежно и повинно:
    люблю и каюсь.

    Юдоль –
    буквальный перевод – долина.
    Узнать изволь:
    жизнь бренная, земная
    и место, где страдают…

    Понятия, друг друга дополняя,
    себя
    в семантику другого
    слова
    облекают –
    я
    эту жизнь и это место знаю,
    «юдоль» читая,
    думаю – земля.

    Как горцу выси не хватает
    в плену низины,
    в юдоли, где диктуют магазины,
    мне не хватает слов, корнями вросших в словари.

    За ними опускаюсь в ров былинный –
    львиный,
    соловьиный,
    отринув
    лаком дней текущих блестящие базарно буквари.

    И мрак, что третьего тысячелетья юдоль земную жирно окружает,
    убывает,
    тает –
    вытесняет
    его
    возросшая в сознании вершина
    Синая…
    Играю
    над карнизами страданий,
    над цирками смертельных испытаний,
    аудитории земной не зная –
    духом, решившимся стать гнейсом,
    дарованным мне песней
    лебединой,
    воскресной –
    того,
    кто цену корневому зная
    (завидовал не отнимая,
    любил не обнимая),
    не обвиняя
    жителя долины –
    малого сего,
    волов могучих в голос запрягая,
    распахивал крестом Голгофы личной… поле,
    земля в котором – воля
    небесная, родная.

    Вот – духа торжество!

    Над головою умирающего сына
    грядущей правотою вечных слов светает
    жизнь прошлая – горячей кровью
    очеловеченная глина,
    что волей Господа наречена любовью.
    В ладонях умозренья
    бытового
    она, увы, приобретает
    вид нищего кувшина…
    Ведь взглядам, даже академии, долинной –
    орлиной
    хватки не хватает.

    Под пулями враждебных точек зрения,
    под ветром вдохновения,
    чей вырост – выдох кругового
    страдания сквозного
    суть земного –
    небесного… С бедой на ободу
    кувшин бессмертием чревовещает.

    Где ты, верленовская сука?
    Ату меня, ату!
    Есть у меня имён порука –
    родное имя про себя произношу,
    а их в себе я сонм
    святой ношу –
    явь, а не сон:
    Воздушно-каменным театром поставлено мировоззрение моё –
    смерть самоё
    срезает на лету
    глагола остриё,
    такая штука –
    слово!

    Снова,
    в бараний рог (валторны вид) скрутив беду,
    жизнь восстаёт
    иль окариной,
    иль флейтой от
    ультрамарина,
    дословно:
    в холках чернозём
    вылепливает Меганом!
    Елабуга
    вдруг– радуга
    для ока, окоём
    лазурный
    над мысом затуманенным,
    над чёрным парусом, клюющим бурный
    Чёрный понт, что мечется шипами чёрных роз израненным
    пространством под одиноким кряжистым крестом
    на побережье Крыма.

    Вокруг – в нетленном хороводе Осип,
    Анна и Марина,
    Борис, Арсений, Владислав, Иосиф,
    поющие начало света
    за концом лица,
    что выпадает из яйца
    уклада жизни, для выеданья, выпивания удобного,
    в ту сферу –
    веру,
    где не встретишь бытового,
    пищевого,
    яйцеподобного
    предмета,

    ибо
    задето
    хвостиком юдоли писка: «Ты – не рыба,
    и – не в мясе…»,
    лицо –
    яйцо
    с уклона разложения по полкам –
    проспект распада –
    вдруг катится, не испугавшись волка
    в бабушкиной рясе,
    кричащего: «Не надо,
    чадо!
    Повиновенье – рай.
    В хор славящих порядок существующий ступай,
    о смертном думай часе,
    побойся ада».

    Не испугавшись каждый день звучащей сказки этой,
    раздвинув храп, из Гефсиманского пришедший сада,
    яйцо с птенцом завещанного духа,
    сошедшее с придуманных орбит,
    как Богом сотворённая планета –
    лицо, осуществляя лик, –
    ярчайший миг!
    Да видит око, и да слышит ухо! –
    юдолью катится в рождение поэта –
    закал орешка (ах! – не ох!) калёного,
    ломающего зубы преподобного
    порядка, брюхом
    освящённого;

    любая жизнь для власти данной нам юдоли –
    лаваш, лепёшка, баурсак, кулич, маца;
    у места лобного всегда встречаешь поле
    серпа и молота
    с носителями распорядок нарушающего голода
    духовного,
    в них ощущенье веры молодо
    и в дверь железную блестящего тельца
    (юдоли сей отца),
    сжимающие гнев верёвочный, сердца
    стучащие,
    неровные…

    О, вещие! Любовь хранящие!
    Вне ящиков,
    экранами и волнами снабжённых,
    прокажённых
    проспектами решений идеальных,
    социальных;
    вышеозначенного вящие,
    вне ящиков
    вещаний –
    обещаний
    и подвальных,
    набитых атрибутами обрядов
    ритуальных,
    вы, ростом взглядов
    проводящие
    в юдоль язык Творца,
    чья суть и крошевом и месивом не перемолота,
    есмь настоящие!

    Слова и зёрна и века, разверзнув веки,
    вновь музыкою, зеленями,
    временами,
    ростом взглядов
    под началом без конца
    вдруг раздвигают в человеке,
    уставшем от кладбищенских парадов,
    смежённость выпуклую выпавших из понимания значений,

    скорлупок, золотящихся золой
    минувших книжных всесожжений,
    раскрывают
    створки,

    безвременье вдруг разрывают
    временами,
    вечными словами,
    нами,
    орлиными зрачками
    утверждают
    свет над мглой
    непониманья
    вдохновенных песнопений
    в эпоху од хлебоуборке
    и чучелам, что даже ядом
    пропитавшись, стали
    тленьем –

    Сталин,
    Ленин
    и те, кого поставить можно рядом.

    Глаза сегодняшних во время выступлений –
    это видеть надо –
    нечисто мечутся, бегут
    и прячутся за строгим взглядом,
    остекленелым.
    Сегодняшние мумии мелки, отсюда – ловки!
    Про кошку, сало и виение верёвки
    уместно вспомнить тут.
    На место всё поставится распадом:
    что звали белым –
    чёрным назовут
    смело,
    распределяя роли
    на престоле
    грешном
    между нечистыми, своими…

    Курилка Брежнев!
    Юдоли новые цари – с привычками твоими!

    Вчера и ныне
    вольных
    вдохновений
    удел – расти в пустыне.

    Дивы
    юдоли –
    Их довольно! –
    дивно
    чудо-
    юдо-
    людо-
    едовой доле
    в ожидании плова
    поют оды
    под флагом свободы
    слова;

    потрясая самобранками
    царскими,
    вышитыми перебранками,
    над россиянами, россиянками,
    достарханами
    байскими,
    райскими,
    орнаментированными секретарскими,
    растущими, как на дрожжах, останками
    с вензелями швейцарскими,
    над неостанцами, неостанками
    (Казахстанец – не отстану я!)

    искушают
    вбивающую
    в небо
    юдоль,
    вменяющую
    в долг,
    дол
    возлюбив,
    крест несть
    на холм,
    что красен болью,
    имеющей соколью
    силу
    сквозь могилу
    подниматься над юдолью
    идолов
    чино-
    лакеевой, лак любящей гордыни,
    предпочесть –
    чинно
    обречённому червоточенью чреву,
    тяготеющему к напеву
    в честь
    не отравленного хлеба.

    Хитёр юдоли царь,
    он брат любому идолу.
    Но вот словарь
    и здесь,
    коль честь такая выпала,
    имеет долю
    произнесть:
    «Ты с нами –
    словами,
    что сохранили выси знамя
    над крестами
    земной юдоли,
    весть
    благую в муках рождающей
    долгими веками
    под небесами,
    связанными с зёрнами и взглядами, и временами
    круговой порукой –
    именами?»

    Крест
    несть…

    Кругами по воде
    в сознании моём, не сдавшемся беде, –
    глаз не отвесть –
    всегда, везде,
    во времени, пространстве
    небес
    юдольная краса –
    поэтов неподкупных голоса.
    И их – не счесть!

    Здесь речь
    о вече
    (не о самозванстве!),
    о тайной вечери,
    о части речи,
    бросающей сердца
    на крышу мира, что поэтам дом.

    Вынашивая боль, легко поём,
    распахивая дверь кольцом конца,
    сдирая скорлупу с лица,
    бываем узнаны, поскольку – узнаём!

    Пусть я среди поющих гном,
    но сердце –
    прочь, мундир, фрак, смокинг, ряса! –
    в юдоли не найдя единоверца,
    разрывает,
    как полог в продающем храме известный гром, –
    предел испуганного мяса –
    и к близким улетает,
    над личным, тайно выбранным крестом,
    левогрудо…

    Приютов детских стынь,
    распределителей оскал,
    подвалов, полосатой смерти вьюга –
    вот малая толика благостынь
    юдоли,
    силой боли
    бросающих в любовь не сдавшегося круга.

    Любой, живущий на земле, страдал;
    высокомерие, возможно, – плод испуга,
    род недуга…

    По состраданию я горних узнавал
    на поприще не преданных святынь
    в долине, где над-мент-ствует Ваал.

    Гомера слух орлиный, гекзаметром накрывший море
    в споре
    со зримым горем;
    Нерваля нервы, сквозь кору
    корысти,
    существующей в миру,
    прорезавшие имя, в глубину
    веков растущее; и Мандельштама
    яма
    с ходом кольцеванья волокнистым,
    когда умру,
    к влюблённым в слово
    меня поднимут по лучу,
    что Пахлавана знал свечу…
    Я знаю здесь, кого ищу…
    И это
    щемящее, сквозное ощущенье света,
    даруемое строками поэтов
    дня, месяца, Господня лета,
    такого-то, когда-то, где-то
    вам, как и мне в моей юдоли – Казахстане,
    ныне –
    лютуйте, благостыни! –
    по сердцу станет,
    да и по плечу.

    Я познакомлю вас с Ли Бо, Ду Фу, Су Ши,
    идущими со мной сквозь камыши,
    через тростник в растущий через казнь бамбук
    на звук
    без букв,
    в котором Балхаша проток –
    брат Иппокрены –
    откроет вам Парнас, обживший левого Талгара пики.
    И никакой Восток,
    с его искусством находить измены,
    со всеми тонкостями, говорящими о Чингисхане,
    в зиндане
    сгноить, поднять на пики
    не сможет
    лики,
    сияние которых славить
    слово
    не устанет,
    в юдоли зреющее не без воли Божьей,

    поющее на старом и о прежнем,
    но в надежде
    на звучащий ново
    голос.

    Не так ли и зерно,
    смежая вежды,
    видит колос,
    смиряясь с истинным, стираясь лгущим
    в текущем,
    в грядущем
    пребудет ли одно?!

    Матфей! Матфей!
    В остроге – воля,
    графство – в поле,
    по крайней мере,
    высшей меры
    моей
    подвал вестей…

    Что может быть сильней
    в удушье
    вернополом,
    где в души
    сытый иерей –
    слуга царей –
    льёт их елей?

    Сегодня человек среди морей
    коммерций рыночных, как Ной, лишь с верой в сушу
    глядит на проплывающие туши
    с ковчега философии своей
    и мыслит: «Доплыву, когда небесного закона не нарушу –
    не стану извиваться словно полоз
    душою перед Богом голой,
    внимая поговорке изподполой:
    вертись, коль хочешь жить, рождённый долом!»

    Вне рукотворного, когда не струшу,
    Рим духа, возрожденья Трою
    воздвигну, обустрою
    речами мной не преданных корней
    в кругу простор души обживших милых мне теней:
    пенатов, ларов, манов, гениев, спасающий Эней;
    Прикованный к скале Кавказской, в сердцах горячих сущий
    Прометей;
    до сфер Пэнлая
    и Парнаса, и Синая
    пространством, временем, растущий
    сквозь Итаку, Одиссей.
    Порвавшая с нерукотворной школой,
    обрубком общества ворочается жизнь, кащеевых объевшаяся щей.
    Глазами видящими не узришь её весёлой,
    но в снах моих друзей
    вдруг сбрасывает вшей
    встающий дыбом волос
    теплотрасс и лагерей
    по всей
    юдоли.

    Кричит, как птица неба, полоз
    мира, угодивший под полоз
    поэзии, соломой времени сорящей
    средь вселенной… И кричащий
    в себе самом, без сновидений спящем;
    он восстаёт поющим настоящим,
    что сохранилось голосом-колоссом –
    Антихороном сущих голосов
    сонетов, драм, трагедий и элегий,
    ушедших некогда
    в затоптанные
    бытом
    зёрна…

    И вдруг глаза, привычные к газонам,
    из-под подстриженного дёрна –
    в поля небес,
    как полонез,
    в котором тьма земная
    смычками безымянными
    на сполохи имён кололась
    всегда,
    мгновеньями сгорая,
    Богом данными.

    Гори, гори, моя звезда!
    Из глоссолалий смысл являя
    голосами,
    славой равными
    кричащим змеям,
    восстающим соловьями
    неспящими
    над остывающими нами.

    Не Нахтигаль, ужаленный змеёй,
    а змеи, перебитые надгробьями,
    своих агоний языками,
    сливаясь с фениксом поэзии
    над пеплами
    былых злодейств,
    спасая мир,
    расширив территорию Германии
    под властью Хайдеггера,
    Гёльдерлина,
    поют о Мандельштаме
    мне
    вне
    коронованных особ в коронных,
    кровных
    кронах
    предгорья Алатау
    Нахтигалями!

    И с высоты приличной
    я плюю на славу
    личную,
    заслуженную в панораме
    стихов, озвученных в иной стране,
    вполне.

    Но в данной – я избалован дарами,
    сквозь сети дольних жил
    моих растущими вовне,
    не будь дарующими схвачен я корнями,
    увидели б меня под небесами
    разбуженные падающим телом,
    брошенным словами,
    не желающими слиться с мелом,
    что смывал, не думая о Лете,
    тряпкой в дырках, стиранной брезгливо в туалете
    под пузатым медным краном школьным.

    Вы представили прямоугольник
    чёрный
    с белым,
    надиктованным от известкового ученья?

    Вольным
    вдохновеньем
    даже едкое смывается!

    Пью чай
    сейчас,
    который «Мао» называется –
    коробка с флагами
    под крабами
    украшена звездой
    кровавой:

    глаза, что вырваны на ил даманский,
    песок афганский,
    лёд магаданский
    мне говорят:
    «Пей чай,
    но знай
    наш взгляд:

    кровавое, под плёнкою забавы,
    смертями прорастает невзначай,
    где боль забвенна – бойня начинается».

    Ли Бо с Ду Фу через меня перекликаются,
    во мне на холм восточный поднимаются,
    и Су Дун По, качая головой,
    нам улыбается…

    Юдолью общею, земной
    жизнь продолжается:

    Вот Ипполит, простивший всех в Трезене,
    взяв Еврипида за руку,
    Расину пальцем погрозив,
    и Анненскому головой кивнув,
    ведёт отца трагедии к Христу…

    Обычный стол, напомнив о дольмене,
    мне говорит о горизонте Ольги Фрейденберг,
    в блокадном Ленинграде
    ведущей родословную значений
    стола:

    от каменного века, жертвоприношений
    и лицедейства, как поздней,
    на сцене –
    до ученической тетради,
    в которой ветви
    строк-горений,
    проламывая клети
    зла
    в урон безвременью,
    от всех корней
    стола
    юдоли,
    вдоль общего для языков ствола,
    питают вволю
    именами
    времена
    плодами
    дерзко сорванных страданий-созиданий
    под сенью
    древа дум не ветхого познанья –
    здравствуй, память не утратившее племя
    незнакомое!

    С тобою – дома я!

    И Лао-Цзы, в глаза мои вошедший,
    модернизированный хадж,
    с экрана
    в мою квартиру
    миллионно
    из Мекки праведной идущий,
    встречая,
    повторяет
    наболевшее, во времени прошедшем:

    «К местам святым склоняться любо миру,
    путь вне толпы – когда он замечает?»

    Ах, Лао, Лао!
    Истинное в первом веке
    и в двадцать первом
    смысла не теряет:
    конец-начало неизменны в человеке.
    О низменном вокруг
    идущий к истине,
    страдая,
    размышляет.

    Приход мой малый – лучики звезды
    вдруг голограммою Вселенной так играют
    под наклоном,
    разделённой
    с человечеством беды,
    что девять дисков Данте нежно тают
    в блестящих
    тигелях зрачков не спящих,
    гостящих
    на пиках,
    скрытой полночью гряды
    тянь-шаньского отрога…

    И радость, выси
    мысли,
    Бога
    Волей,
    веки раскрывает,
    навстречу
    речи,
    в душах прихожан, спешащих
    на откровения живой воды,
    звучащей –

    из уст юдоли,

    небом говорящей
    силой не озлобившейся боли.

    Исполать!

    Всем грядущим
    сквозь нынешнее забвенье
    в Духа Чистого светлое воскрешенье,
    ныне сущим,
    лишённым благословенья
    власть имущих,
    посмевших себя Богом данными называть –
    их лета
    смоет Лета!

    Исполать!

    Всем, хранящим чела
    осиянного Верой печать:
    торжество Духа Чистого!

    Торжество Духа Чистого!

    Сквозь анафемы, вечно звучащие
    над сердцами юдоли, стучащими
    в Небо Отчее!
    В Небо Отчее!

    Исполать!

    Речки Чёрной
    и речки Второй
    омываясь ознобной струёй,
    силой лютых болей-благостынь,
    вне святынь,
    насаждаемых смертными всуе,
    верю истово,
    верю истово

    в торжество Духа Чистого!
    Духа Чистого!

    Аллилуйя!

    Аминь.

  • Петр Кожевников 15.06.2012 11:59 дп

    ДЕВОЧКА С МОБИЛЬНИКОМ
    сказка

    памяти Х. К. Андерсена

    Город был неприветлив и чужд. Метель вилась и выла. Прохожие съеживались от ветра, превращались в снежных закрутах в пазлы, таяли и куда-то исчезали. Только елка оставалась на месте и ничего не боялась. Она была пушистой и огромной, на ней висели шары и зверушки, озорно светились разноцветные лампочки.
    Наташа смотрела на празднично украшенное дерево и мечтала превратиться в белочку, которая беспечно покачивалась на одной из нижних веток. Если бы это случилось, то девочке, наверное, стало бы тепло и уютно. Сейчас ей было очень холодно и страшно, – от мороза все болело, и она еле сдерживала крик, а от страха хотелось бежать или просто перелететь в другое место, где будет сытно и спокойно. Наташе казалось, что она – героиня компьютерной игры, которую преследователи загнали в тупик, у нее не осталось запасных жизней и кончается энергия. Сейчас кольцо врагов сомкнется и…
    С утра Наташа топталась на перекрестке, где ее оставила Рита – женщина с черными глазами и золотыми зубами. Рита приказала девочке подходить к прохожим, делать несчастное лицо, говорить, что у нее очень болеет бабушка и просить на лечение деньги.
    Это было неправдой, потому что Наташиной бабушки уже не было, – ее забрал Бог, о чем старушка уже давно просила его, постоянно лежа в кровати. Все это произошло в другом городе, в котором раньше жила девочка.
    После того, как бабушку Олю похоронили, Наташина мама привезла ее в этот большой город, а здесь отдала женщинам с золотыми зубами. Женщины дали Наташиной маме денег, а Наташу оставили у себя.
    - Когда мама вернется? – спрашивала девочка.
    - Когда ты ей денег наберешь! Мы же ей свои отдали! – хриплым голосом кричала Рита. – Ты не для нас, ты для нее собираешь!
    - Мама все видит! – Вторая женщина – Соня – водила перед Наташиным лицом мобильным телефоном. – Если ты себя будешь хорошо вести, мы тебе покажем маму и дадим с ней поговорить.
    Последние дни женщины много говорили про то, что скоро будет праздник – новый год, а сегодня сказали, что он наступит в эту ночь, и люди станут охотно давать деньги, если Наташа сумеет их разжалобить.
    Девочке надоело клянчить деньги, и она решила убежать от Риты и Сони. Она дождалась того момента, когда за ней никто из них не наблюдал, и убежала в ближайший двор. Потом она долго шла, устала и проголодалась и уже готова была вернуться к женщинам, но не знала, как вернуться на то место, где они ее поставили.
    Наташа еще поблуждала и вдруг вышла прямо к огромной елке, от которой ей уже никуда не хотелось уходить. Ведь к этой елке может придти Дед Мороз со Снегурочкой и исполнить ее желание. А желание у Наташи одно – увидеть маму!
    Наташа заметила, что на снегу что-то светится. Она подумала, что это с елки упал фонарик и продолжает забавно мерцать из-под веток.
    Девочка с трудом встала с сугроба, на котором пристроилась от охватившего ее бессилья, и вспомнила бабушку, которая поднималась с кряхтением и причитаниями. Наташа подошла к месту свечения и различила телефон, который начинало засыпать снегом. Она нагнулась, подняла аппарат и осмотрелась, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Прохожих было мало, и похоже, что никто не обращал на девочку внимания.
    Наташа подошла к елке, нагнулась, чтобы не уколоться о ветки, приблизилась к стволу и села на корточки. Она очень устала сегодня, хотела есть, пить, спать, оказаться рядом с бабушкой, пусть даже и на загадочном «том свете», о котором ей много рассказывала бабушка, – вдруг там окажется лучше, чем здесь, где нет никого, кто бы захотел о ней позаботиться?
    Наташа посмотрела на телефон, но экран уже погас. Она положила его на снег и стала вглядываться в экран, но на нем ничего нельзя было различить. Девочка попыталась взять телефон в руки, но это не получилось, потому что у нее перестали гнуться пальцы. Она принялась нажимать бесчувственным указательным пальцем разные кнопки. У нее ничего не получалось – экран оставался темным и безжизненным. Наташа не сдавалась, но руки не хотели шевелиться. Движения получались чужими и неловкими. Она уже готова была отчаяться вернуть аппарат к жизни, чтобы чудесным образом позвонить маме и рассказать, как ей сейчас плохо, когда экран осветился.
    - Алло? Алло-алло? Это ты, Мурзик? – послышался из мобильника низкий мужской голос.
    - Дед Мороз? – подумала Наташа. – А почему Мурзик? У него, что кот такой есть?
    - Девочка моя, я розыгрышей не заказывал, – голос стал еще ниже.
    - А как маму позвать? – Девочка наклонилась к мерцающему аппарату. – Мне тут очень плохо!
    - Ах ты, обезьянка моя! Приезжай скорее! Или тебя забрать?
    - Вы кто? Дед Мороз? – с болью растянула лицо в улыбке Наташа. – Тогда маму мне покажите.
    Телефон издал писк и затих.
    Наташа стала вглядываться в волшебное пространство, где могло показаться мамино лицо. Ее совсем не удивило, когда она различила под стеклом детские лица, – ребятишки находились в комнате, где стоял огромный стол, на котором теснились блюда и миски с различной едой. Дети пели и танцевали, улыбались и махали Наташе руками.
    Наташа услышала звон колокольчиков и догадалась, что так замечательно до нее доносится детская речь.
    Конечно, они зовут ее на свой праздник. Везет же кому-то! Ну, почему она не может сейчас уменьшиться до размера снежинки, проникнуть в мобильник и оказаться вместе с этими счастливцами?
    Наташа чувствовала, как от светлого экрана идет тепло. Она потянула к нему лицо, чтобы согреться, но изображение вдруг стало мутным и неразборчивым. Все вокруг потемнело.
    Наташа догадалась, что это у нее выступили слезы. Она стала моргать, чтобы стряхнуть слезинки. Наверное, это ей удалось, потому что она вновь отчетливо различила мобильник и его чудесное свечение. На экране появилась бабушка Оля, она ласково смотрела на внучку и кивала головой.
    - Пойдешь со мной? – спросила бабушка.
    - Да, – беззвучно пошевелила губами девочка.
    - Ну, давай ручонку, я тебе помогу!
    - Спасибо! Я сейчас! – подумала Наташа о том, что хотела бы сказать.
    Наташа положила ставшие ей чужими пальцы на теплую и добрую бабушкину ладонь. Старушка без всяких усилий помогла внучке проникнуть в новое для нее пространство, которое оказалось невероятно светлым и бескрайним. Наташа почувствовала себя счастливой и свободной…

    Первого января на экранах телевизоров транслировался репортаж о замерзшей в новогоднюю ночь девочке. Рядом с ребенком был найден мобильник, которым девочка, по предположению журналиста почему-то не смогла воспользоваться для своего спасения. Кто эта девочка, откуда, – об этом пока можно только гадать. Если кто-то уже видел этого ребенка, то просьба позвонить по предложенным телефонным номерам…

    - Видишь, внученька, как они там о тебе беспокоятся?
    - Да, бабушка, они же не знают, как нам здесь хорошо!
    - И то, правда, девочка, это у них еще впереди. Господь-то наш милосерден!

    © Петр КОЖЕВНИКОВ, 2006

  • Геннадий Суздалев 04.10.2012 1:37 пп

    По пятибальной системе – отлично!

  • Наталья Осипова 04.10.2012 1:38 пп

    Прекрасный журнал! Вселяет надежду на достойное будушее России.

  • Анатолий Казаков 07.02.2013 5:06 дп

    Божиего благословения журналу КАМЕРТОН.

  • Владимир Глазков 14.02.2013 2:08 пп

    А, ведь, сегодня, помимо прочего, день Мефодия и Кирилла. Разве не Праздник для славянина?

  • сергей лавров 29.08.2014 10:53 дп

    Небольшой по содержанию рассказик Валентины Егоровой «Коленька», но как много он вместил неуёмных чувств сострадания, гуманизма, просто человеческой жалости… Но он заставил меня физически ощутимо вспомнить моё педагогическое прошлое: я работал в специнтернате для малолетних правонарушителей, души и психика которых были с малолетства исковерканы «режимным» воспитанием в семье, в школе, в детских колониях (стыдливо называвшихся в советские времена «специнтернатами»). Эти дети росли без детства: они не знали материнской заботы и ласки, отцовского понимания к страданиям растущего человека, развивающейся личности… Непросто было работать с этими рано повзрослевшими подростками, вникать в их внутренний мир, в их жизненные устремления и направлять их в нужном направлении.
    Желаю творческому потенциалу В. Егоровой развиваться, плыть по точно выбранному фарватеру в широкие воды поэзии в прозе, «обрастать», как ракушками, интересными находками в фабулах рассказов и их по-женски меткими, интуитивными воплощениями. Успехов Вам, Валя!
    Сергей Лавров, член Союза журналистов Литвы

  • Александр 16.03.2016 11:29 дп

    Здравствуйте.
    Хотим вам сообщить об очень важных и серьёзных изменениях в жизни на Земле в настоящем и будущем. Во всех мировых религиях говорится о пришествии Мессии и о Судном дне. Этот Мессия уже пришёл и начал проповедовать максимально логично, доказательно и милосердно. То, что Мессия имеет сказать об устройстве Мироздания и о Боге содержится в текстовом файле (формат Word 2007), который можно скачать на Яндекс Диске по ссылке: yadi.sk/d/tvDV4xuXnHeiu Содержащаяся в файле информация в ближайшее время будет широко распространяться среди населения Земли. После ознакомления с данным текстом станет понятно, почему произошло такое необычное событие – дружественная встреча Папы Римского и Патриарха РПЦ. Просим не относиться скептически к нашим утверждениям прежде, чем хотя бы поверхностно, чуть-чуть не исследовать настоящий текст.
    (тот же самый текст содержится на сайте carstvo-n.ru)
    Всех благ

  • Алена Яроцкая 11.06.2016 6:52 пп

    ена Яроцкая 11.06.2016 6:51 пп
    От всей души поздравляем Герарда Алексеевича с Днём Победы! Низкий ему поклон за его подвиги в годы Войны! Пользуясь возможностью, просим помочь нашей семье найти хотя бы какие-нибудь сведения о партизане ЯРОЦКОМ Владимире Григорьевиче, 1913 года рождения, воевал в партизанском отряде соединения Таранущенко в Чернигове- Полесье, дошёл до Берлина. Имеет много орденов и медалей, в частности, медаль За боевые заслуги, орден Отечественной войны и много других. В 1941 году работал в Чернигове на швейной фабрике Мосиндпошив. Встретил Войну в 1941 в Чернигове и пошёл партизаном к Таранущенко. Будем Вам благодарны за любую информацию о нашем дедушке и прадеде – информации о его боевом пути, о наградах, фотографии нашего героя. С нетерпением будем ждать от Вас весточки. Готовы общаться с Кузнецовым Герардом Алексеевичем с огромным удовольствием и благодарностью. С уважением к Вам, семья Яроцких, Москва

  • Тамара 08.01.2017 1:30 пп

    Очень не хватает,возможности «ответить » в комментариях.

***

Ваш комментарий

(обязательно)
(обязательно, не публикуется)
Сообщение

Ключевые
слова

Самые комментируемые
за месяц



© Сетевой журнал «Камертон», 
2009
Список всех выпусков:
Сделано в CreativePeople 
и Студии Евгения Муравьёва в 2009 году