И две тысячи лет война

На протяжении последнего времени на телеэкранах то и дело мелькают черно-белые ночные кадры горящего Киева, как ожившие иллюстрации к произведениям Михаила Булгакова: вот бронзовый Владимир с огромным крестом, возвышающийся на своей горке, а повсюду вокруг него и дальше, внизу за Днепром, то и дело вспыхивают яркие шары взрывов; а вот зловещее оранжевое пламя пожирает кровлю главного — Успенского собора Лавры, — и черные клубы дыма поднимаются над святым местом в сизом ночном небе...

Ничего не скажешь — фантасмагорические картины, как будто на уэллсовской машине времени нас внезапно отбросило на сто с лишним лет назад, в те страшные и «легендарные», как по Булгакову, времена, когда «мать городов русских» терзали усобицы гражданской войны — за четыре года четырнадцать переворотов! «Сказать, что “Печерска нет”, это будет, пожалуй, преувеличением, — вспоминал о том времени писатель. — Печерск есть, но домов в Печерске на большинстве улиц нету. Стоят обглоданные руины…» А теперь вот нет в Киеве и самого Булгакова, вернее, замечательного памятника писателю, установленного без малого 19 лет назад рядом с его знаменитым домом на «самой фантастической улице в мире» — Андреевском спуске.
И в самом ведь деле — всё это представляется страшным сном, из которого так хочется поскорее вынырнуть. Но увы, это не сон и не аллюзия, а самая что ни на есть реальность. Как в старой песне: «Киев бомбили, нам объявили…» — Да, нам объявили, вернее, зачитали с телеэкрана перечень пораженных в древней столице Руси стратегических и производственных объектов. А перед мысленным взором надолго осталась жуткая эта картина горящего собора в центре Лавры, сопровождаемая дивным, «малиновым» перезвоном курантов большой лаврской колокольни. Неровен час, еще спустя какое-то время мы увидим на своих экранах бронзового Богдана Хмельницкого на вздыбленном коне, золотые купола древней Софии в отдалении — и огненное зарево над всем этим великолепием. Киев бомбили… 
Но как бы это все ни выглядело трагически-страшно, такой поворот событий многие думающие люди, в том числе и киевляне, предвидели, предсказывали еще весной и летом 2014 года, когда первые боевые снаряды полетели в сторону непокорного Донбасса, в одночасье разрушив привычное течение жизни его мирных городов и поселков и как бы проведя жирную кровавую черту между прошлым и будущим самой Украины.

Немецкий философ и искусствовед Теодор Адорно еще после той страшной войны ХХ века, которую мы привыкли называть Великой Отечественной, а на самом деле всколыхнувшей, перевернувшей вверх тормашками и перекроившей в результате по-новому весь мир (и потому, конечно же, по всем канонам — мировой), сказал, что после Освенцима невозможно больше сочинять стихи, дескать, это сродни варварству. Спустя годы он уточнил, что то же самое относится и к музыке, и вообще ко всякому искусству. И он, конечно же, был прав. Тысячу раз прав!
Но время проходит, старые язвы затягиваются, земля очищается от рубцов и ран, нанесенных войной, и через какое-то время место, где было пепелище, которое, как казалось многим, никогда уж не исчезнет, не сотрется с истерзанного тела земли, глядь, по очередной весне покрывается сплошь свежей травой и полевыми цветами, прикрывая таким образом страшные его рубцы. А вслед за землей начинают постепенно оттаивать и людские души — время излечивает горе и душевные раны, нанесенные войной, которые поначалу казались неизлечимыми. Жизнь продолжается, несмотря ни на что, и порой кажется — вопреки всему. И на земле нашей «вечной», которая столько видела горя, смерти и катаклизмов на своем долгом веку, вместо руин и кладбищ начинают расти новые прекрасные города и поселки. Женщины снова рожают детей и верят, что их-то, новых этих детей, уж точно ждет в будущем только свет, только счастье, только торжество жизни. А с войной, как в старой нашей ветеранской песне — навсегда покончены все счеты. Дети — это плоды любви и жизни, торжество ее, и они все искупают и все оправдывают в каждой отдельной судьбе, как и в истории и судьбах целых народов. Да, дети — плоды любви. И — наивысший смысл жизни, главный результат ее и творение. А там, где любовь, конечно же, появляются и новые стихи, и песни, и прекрасная музыка, и картины со скульптурами. 
Ни одна мать, думаю, в момент рождения своего ребенка не помышляет даже, что ее драгоценное дитя станет когда-то солдатом новой войны. Ни одна мать… И тем не менее войны на земле не заканчиваются. Они постоянные спутники нашей цивилизации от начала веков. И никуда от этого, увы, не деться. В нашем народе даже есть такое поверье: если рождается много мальчишек — значит дело идет к новой войне! Но при этом нам все кажется, нет, мы до последнего продолжаем верить, что грядущая большая война нас уж точно не коснется, обойдет мимо. Потому что невозможно одному народу на протяжении столь короткого в историческом плане периода выдержать так много сокрушительных, смертоносных войн мирового масштаба. И тем не менее война эта страшная, причем опять же по всем признакам — мировая, снова развязана и идет на нашей многострадальной земле вот уже более десяти лет. И нет ей, проклятой, ни конца, ни края.

В том роковом, теперь уж далеком (целых 12 лет — не шутка в деле!) 2014 году, когда случилась страшная трагедия в Одессе, где людей забили до смерти и сожгли, загнав всех в одно здание, а следом за нею один за другим грянули не менее трагические и страшные события в Мариуполе, Луганске, Донецке, где людей убивали и расстреливали только за то, что они привычно вышли на улицы в святые для себя праздники, да что там — только за то, что они «другие», я тотчас и вспомнил ту знаменитую фразу Адорно про Освенцим и про стихи и внутренне согласился с нею. В очередной раз. 
Все эти трагедии, грянувшие тогда на Украине друг за дружкой сплошной чередой, просто придавили меня к земле, как маленькую несчастную букашку, накрытую огромным чьим-то башмаком. И этот неподъемный груз, казалось, невозможно выдержать. Казалось, что сердце разорвется в груди от боли и отчаяния. Какие уж тут на самом-то деле стихи! А спустя время основную, неподъемную по сути (ни сердцем, ни умом) часть этого груза составили окружающие меня люди: родные, близкие, знакомые, сослуживцы, коллеги по работе, соседи по дому, по улице… Словом, большая часть жителей столь любимого мной с ранней юности города — киевлян, которых в свое время, в ранние свои годы, по чистоте своей душевной и наивности я чуть ли не обожествлял, считая, что жить в таком городе — «лучшем из городов», как неоднократно отмечал в своих произведениях киевлянин Михаил Булгаков, величественном, «царственном» и неизменно прекрасном во все времена Киеве — уже само по себе накладывает на всех нас особый отпечаток. И что в результате сделалось со всеми этими милыми, добрыми, отзывчивыми и во всякое время года улыбчивыми, а значит, счастливыми людьми, — как казалось мне в юности по наивности моей и восторженности, — в тот памятный год, когда в Город снова нагрянула Её величество История; и его улицы до самого горизонта затянуло космами черного дыма? Что стало с моими милыми интеллигентными, в большинстве своем набожными редакционными помощницами — корректорами и литредакторами, составлявшими слаженный и проверенный боевой отряд по доведению каждого нового номера нашей железнодорожной газеты до ума — что?! 

«Так им и надо, туда им и дорога!» — зашипели они дружно из всех углов, подобно гадюкам, на следующий день после одесской трагедии («Одесской Хатыни», как совершенно справедливо назвали ее неравнодушные журналисты). И у меня тотчас все опустилось и поникло внутри: если уж и мои драгоценные помощницы, утонченно-интеллигентные бабушки-старушки, охвачены злобой и ненавистью — это значит уж точно конец! Да, да — конец всем моим мечтам и надеждам, всем планам моим вдохновенным и устремлениям… И главное, конец «золотой» нашей Украине, которую мы все так любили, с которой связана лучшая часть наших жизней и судеб, и в которой мы, конечно же, планировали прожить всю нашу жизнь — мирно и счастливо. 
Да — это был конец всем планам, мечтам и надеждам. И что самое горькое — вере в людей, во всех этих милых и добрых киевлян, с которыми столько связано, столько прожито и пережито… А теперь сама эта фраза «милые киевляне» звучит с неизменными болью и некоторым сарказмом, как и у знаменитого героя М. Булгакова поручика Мышлаевского. И от этого сокрушительного удара (потери веры в людей), считай, под самый дых, я не могу оправиться и по сей день — по прошествии стольких лет. И новые события, факты, высказывания, звучащие «оттуда», — только усугубляют этот внутренний разлад — по сути душевную катастрофу. Тем более что теперь-то накал страстей и взаимной неприязни только растет и ширится, как снежный ком, с обеих сторон. И вот уж дошло до того, что и здесь, в России, в том числе и от самых близких своих людей я слышу время от времени: «Разбомбить этот Киев ко всем шутам собачьим, чтоб камня на камне от него не осталось!». — А недавно известный публицист, коренной, между прочим, киевлянин, так же как и мы перебравшийся (сбежавший от ненависти и безумия, охвативших родной город) в Москву, пишет: «Чем меньше мы их (украинцев) будем щадить, тем скорее достигнем своих целей и тем больше спасем тамошних людей!» — Звучит зловеще, с какой стороны ни поглядеть. Но ведь это же правда, правда!.. И от этой жестокой правды приходишь в еще большее уныние, граничащее с отчаянием. Что недопустимо и пагубно во время войны. И все-таки от него никуда не деться. Потому что, как оказалось, хоть мы и воюем привычно с коллективным Западом, но в качестве боевого отряда этого самого Запада выступает часть нашего собственного народа — в большей степени со стороны Украины, но и с нашей, и это невозможно уже скрыть, в значительной степени — тоже. А значит — враг внутри нас самих. Да, да, да — в том числе и в душе каждого отдельного человека. Мы буквально раздваиваемся на глазах. А на чаше весов лежит самое дорогое, что у нас всех есть (хоть это так стразу, возможно, и не понять) — наша общая большая родина: Россия. И при этом, увы, нас, русских, после каждой такой войны, как сейчас (как ее ни назови, хоть СВО, хоть усмирение разбушевавшегося брата), а они повторяются со стабильной периодичностью — становится все меньше и меньше. Традиционно большая часть уходит в «лучший из миров», ложась костьми в землю, защищая каждый свои ценности, а другая, тоже значительная часть, — рассеивается по миру. И потомки последних часто даже и не вспомнят, что когда-то были русскими.

А для меня лично самая главная трагедия заключается в потере веры в людей. И это, увы, едва ли возможно исправить, хотя очень-очень хочется… Мне по-прежнему, по прошествии стольких наполненных всякими разными событиями лет, снятся искаженные злобой и ненавистью лица моих милых, добрых, интеллигентных редакционных помощниц, шипящих в лютой ненависти: «Ату их, ату!..» И как же я теперь, пережив все это, хорошо понимаю полюбившегося с ранней юности Михаила Афанасьевича Булгакова со всем его творческим наследием, лучшие строки произведений которого были посвящены родному для него Киеву и киевлянам. Писатель, пережив все ужасы гражданского противостояния в Киеве в 1918—19 гг. прошлого столетия и волею судьбы оказавшись в Москве, причем на первых порах в столь стесненных обстоятельствах и материальном положении («Нужно признать, мы с женой голодаем!» — написал он в те годы), что даже не смог приехать в начале 1922 г. на похороны матери, а на ее могиле и в гостях у сестры Вари он побывает лишь год спустя, и то благодаря командировке в Киев, которую ему организовала редакция эмигрантской газеты «Накануне», — уж впоследствии никогда и ни при каких обстоятельствах не желал возвращаться (хотя бы даже и на ничтожно короткое время) в родной город. 
И однажды все-таки оказавшись в Киеве с труппой МХАТа на гастролях, ни разу не появился на улицах любимого города один, без товарищей-актеров, ни с кем не встретился, не попытался хотя бы связаться, навести какие-то справки. И не заглянул даже в родной двор, не переступил порога легендарного дома по знаменитому адресу — на Андреевском (Алексеевском по роману «Белая гвардия») спуске, 13, где прошли его детство и юность: счастливые, безмятежные, незабываемые годы… Столь тяжелой печатью легло на него все, что было связано с последним перед Исходом событиями в родном городе, и в родных стенах в том числе. 
Но главное разочарование, как мне кажется, сродни с крушением юношеских идеалов и иллюзий, связано как раз с людьми, всеми этими «милыми киевлянами»: Курицыными, Шполянскими, Лисовичами, Евдохами, Кирпатыми, Немоляками, Козырями-Лешками и прочими «панами куренными», что в благословенные мирные времена выглядели в большинстве своем вполне себе приличными людьми, а в час исторических потрясений и связанных с ними испытаний оказались на поверку сплошь оборотнями и негодяями. Вот его последние поэтические, можно сказать, жизнеутверждающие строки, посвященные Киеву-городу из «Белой гвардии»: 

«Ночь расцветала. Сонная дрема прошла над городом, мутной белой птицей пронеслась, минуя стороной крест Владимира, упала за Днепром в самую гущу ночи и поплыла вдоль железной дуги.
…Последняя ночь расцветала. Во второй половине ее вся тяжелая синева, завес Бога, облекающий мир, покрылась звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла — слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч.
Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?»

А впоследствии окрас и тональность его творчества резко меняются: от вдохновенной лирической прозы он переходит к социальной сатире, где сквозят сарказм, подчас граничащий со злостью, и безверие. И все же, возвратившись в мае 1923 года из редакционной поездки в полуразрушенный на тот момент Киев, уже охваченный замыслом большого произведения в несколько книг о гражданской войне, Булгаков написал светлые, полные оптимизма и надежды, жизнеутверждающие строки о городе, в котором прошли лучшие годы его жизни: 

«Город прекрасный, город счастливый. Над разлившимся Днепром, весь в солнечных пятнах. …Его отстроят, опять закипят его улицы, и станет над рекой, которую Гоголь любил, опять царственный город. А память о Петлюре да сгинет». 

Да, да, все так, Киев отстроится и теперь, конечно же, отстроится — и в десятый, и в сотый раз за свою многовековую историю. Но люди, люди… Что же творилось в эти переломные исторические времена с людьми, с «милыми, добрыми», всегда приветливыми и улыбчивыми киевлянами — разве все это забудешь? Между прочим, здесь уместно будет вспомнить, что первое свое опустошительное разрушение великий, увековеченный в летописях, былинах и сказаниях город Руси понес отнюдь не от Батыева нашествия, как принято считать, а от объединенного войска русского князя, на тот момент — Владимиро-Суздальского, потомка великих киевских князей Андрея Боголюбского в роковой 1169 год. В летописях: Лаврентьевской и Ипатьевской — отмечено, с какой беспримерной жестокостью войска северо-восточных князей, представителей древнего, государствообразующего рода Рюриковичей, на протяжении двух дней жгли и грабили колыбель своих предков, уничтожали и оскверняли святыни, выносили из них иконы и ценности, убивали горожан и угоняли в плен молодых женщин. И это все — на второй неделе Великого поста… Впервые в древней истории, что с изумлением и некоторой растерянностью подчеркивали историки Карамзин и Ключевский, русские столь ожесточенно уничтожали русских, по сути, своих соплеменников и братьев: «Со своими сородичами русские поступили как с иноверцами, как будто осаждали и разрушали чужой, немецкий или польский замок». Лев Гумилев на основе этих событий делает вывод о пресечении этнической комплементарности русичей. К слову, тот же Гумилев предположил, что Андрей Боголюбский таким образом расправился со своими киевскими соперниками (Изяславичами) за отравление отца Юрия Долгорукого. 

Правда, другая группа историков, к коим принадлежал и покойный Петр Толочко, считает, что князь Боголюбский не мог дать приказ на разрушение и сожжение Киева, а ожесточение, дескать, пришло уже в процессе битвы, во время яростного сопротивления киевлян. Но факт остается фактом. Следующий опустошительный поход на «колыбель русской государственности» Киев был организован младшим сыном Юрия Долгорукого Всеволодом Большое Гнездо в 1203 г. — и с теми же губительными последствиями: разграблением древних святынь — Софии и Десятинной церкви, массовым убийством киевлян, включая насельников монастырей, монахов и монахинь, и угоном молодых киевлянок в полон, в далекие северо-западные земли. И вот от этого сокрушительного разгрома Киев уж не смог оправиться вплоть до Батыева нашествия в 1240 году. И монголы, как считают многие авторитетные историки прошлого и настоящего, застали бывшую светоносную столицу Руси наполовину в руинах. С тех пор Русь, долгое время управлявшаяся из одного центра и ориентированная во всех сферах жизни и деятельности на него, на многие века распадается на множество самостоятельных, часто соперничающих между собой феодальных княжеств, чтобы однажды начать вновь собираться в единое целое, но уже вокруг нового совершенно центра — Москвы. 
Так что — да, следует признать правоту известного библейского утверждения пророка Экклезиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Да, все в этом мире, и на нашей многострадальной русской земле в том числе, повторяется. И повторяется со стабильной периодичностью. А самый главный урок (или парадокс!) истории заключается как раз в том, что она, как это ни прискорбно, никого ничему не учит. Да, как это ни печально, не учит ни история, ни религия — святая православная вера наших предков, тоже ведь, если разобраться, добытая и принесенная в русские земли киевскими князьями-воинами из Царьграда на копьях и щитах их дружин в результате многочисленных военных походов, начиная с IХ века, если не раньше. А в итоге, как пел когда-то питерский пророк Виктор Цой: «И две тысячи лет война, война без особых причин…» И нам эту бесконечную войну — внутри себя и, по сути, с собой — нужно во что бы то ни стало закончить. И закончить по возможности как можно дальше от современных наших границ и, стало быть, как можно ближе к своим бывшим западным рубежам. И при этом — как можно бескровней (хотя и на сегодня уже наши общие с украинцами потери беспримерно высоки). В противном случае может рано или поздно критически истончиться и в конце концов иссякнуть и пресечься история единого русского рода-племени. А остатки его — развеются без следа по миру. 

И это на самом деле может быть страшнее и безысходней самого конца света, который нам так давно и назойливо пророчат и рисуют во всех красках как западные, так и собственные прорицатели и аналитики всех мастей. Потому что — это, по сути, и будет для нас, русских, концом света. И все-таки — нет, всех не уничтожить и не развеять по миру, все равно кто-то выживет и останется на родной земле. А если так, значит… Как там у Гоголя: «Если сохранится хотя бы один русский хутор (чисто украинское, к слову, понятие), Русь возродится». И значит — будем жить!

​