Великий странник или Король кафешантанов

…Но залезли мне в сердце девчонки,
Как котята в чужую кровать.

А. Вертинский
.
В связи с украинскими событиями 2014 года, текст о Вертинском хочется начать с его посмертного стихотворения, посвящённого боготворимому городу детства:
.
Киев – родина нежная,
Звучавшая мне во сне,
Юность моя мятежная,
Наконец ты вернулась мне!
.
Я готов целовать твои улицы,
Прижиматься к твоим площадям.
Я уже постарел, ссутулился,
Потерял уже счёт годам.
.
А твои каштаны дремучие,
Паникадила Весны,
Всё цветут, как и прежде, могучие,
Берегут мои детские сны.
.
Я хожу по кладбищу юных дней.
Каждый камень я помню смолоду,
Каждый куст вырастал при мне.
.
Здесь тогда торговали мороженым,
А налево была каланча...
.
Пожалей меня, Господи Боже мой...
Догорает моя свеча!..
.
В этом стихотворении есть всё: 1-я Александровская гимназия со знаменитыми в далёком будущем однокашками – Паустовским, Булгаковым. Такими же провинциалами-романтиками. Страшные еврейские погромы 1905-го. Первоклассные киевские драма, опера, оперетта, шансон, цыганские концерты. Собственные театральные и эстрадные дебюты в «Клубе фармацевтов», в Соловецком театре на Николаевской. Первые неудачи, лишь подстегнувшие и усилившие желание достичь успеха. Первые учителя искусства слова и образа: М. Кузмин, Б. Лифшиц, Малевич, Натан Альтман, М. Шагал.

*

…Через много лет, в эмиграции, подарив своё фото Вертинскому, Шаляпин расписался на  карточке:  «Великому сказителю земли русской Александру от странника Фёдора».  – Так встретились и остались друзьями на всю жизнь два странника земли русской. Два гения. Один, оплёванный и проклятый под конец своих дней горячо любимой родиной; второй – жеманный артист-бродяга, эксцентричный дилетант-самоучка – всеми силами стремящийся туда вернуться из затянувшейся на четверть века зарубежной гастроли. Зачем? Не знаю, господа, не знаю… Может статься, поэтому:
.
Послушай, о как это было давно.
Такое же море и то же вино.
Мне кажется, будто и музыка та же.
Послушай, послушай,
Мне кажется даже…
Нет! Вы ошибаетесь, друг дорогой.
Мы жили тогда на планете другой.     (Г. Иванов)
.
«Мы жили тогда на планете другой»… – какие точные слова, думаю я, окидывая взором памяти тот век и людей, переживших аж целых «четыре эпохи» кряду. Перешагнувших судорожную, кровавую черту революции, за которой, словно в нелепом маскараде, старые, знакомые лица надели костюмы, им не свойственные, фальшивые: «…где маска переходит в полумаску» (П. Пильский). Чтобы выжить… И творить. И работать.
Подобно двадцатилетнему Шаляпину, с двумя рублями в портмоне уехавшему пароходом из Казани на поиски  артистических даров – лавров Мельпомены, двадцатилетний Вертинский, стоически заработав 25 рублей на погрузке барж,  отправляется «за славой» из Киева в Москву… Шёл 1912-й. В нагрудном кармане, на долгие годы, иконка Святого Благоверного князя Александра Невского.
.
Первая большая остановка. Конечно же, кино: акционерное общество Ханжонкова. Полюбив синематограф сразу и навсегда, Александр Николаевич снимался практически всю жизнь до самых последних дней. В приснопамятном 1913-м его и других будущих звёзд экрана (Чардынин, Мозжухин, В. Холодная, тайным обожателем которой был Вертинский) спасла и вознесла…  молодость. Проверенные, прославленные театральные кадры высокомерно брезговали кривляться перед камерой – посему на киносцену взошла никому не известная доселе талантливая поросль.
«…как же и на что  я жил тогда? Денег у меня не было. Друзей тоже. А вот жил же как-то!  Очевидно, на одном энтузиазме, – вспоминал он через 30 с лишним лет: – А Москва была чудесная! Румяная, вальяжная, сытая до отвала, дородная – настоящая русская красавица!» Блок, футуристы, многочисленные вольные диспуты, первое театральное жалованье в виде борща и котлет; «арлекинады», нищая «рефлексирующая» богемная жизнь, где все мнили себя гениями, мечтали о невообразимой славе… Обедая урывками в дешёвых студенческих столовках.
.
Следующая остановка: театр миниатюр Арцыбушевой. В 1916-м Вертинский уже всероссийская гастролирующая знаменитость. Позади фронт, работа в Санитарном поезде Марии Морозовой. Выход из кокаиновой зависимости богемно-снобистской юности. Воплощая образ  исполнителя «подлинно художественной русской песенки», а главное, предопределяя целое социальное явление  под названием «искусство Вертинского», он обуславливает, как в зеркале, отражение печальной безысходности и  тоску по несбыточном мечтам, появившихся в обществе после трагического поражения революции 1905 года и более всего обострившихся в преддверии 1-й Мировой:
.
Взорвись, как бомба, солнце! Порвитесь, пены блонды!
Нет больше океана, умчавшегося в ту,
Кто носит имя моря и солнца – Эсклармонды,
Кто на земле любезно мне заменил мечту!     (И. Северянин)
.
Из царства краха политических аллюзий, овеянных неврастеническим надрывом, аудиторию вытаскивали не кто иные, как «чёрный карлик», «маленькая балерина», «лиловый негр» из притонов Сан-Франциско; «маленький креольчик», посвящённый В. Холодной;  «кротко мигающие лампады», «пропахшие ладаном пальцы» – во главе – …с таинственным колдуном Вертинским, в балахоне Пьеро, в течение какого-то получаса уводящим  «в царство теней тридцать вполне реальных душ в смокингах, визитках, бархатных и шёлковых платьях, в генеральских мундирах и юнкерских гимнастёрках» (Л. Борисов).
Рецензенты пытались разгадать природу «курьёзного», но феноменального  фурора у разношёрстной публики рафинированных романсов и серенад напудренного  разрисованного бедолаги: «…Песенки дурманили и пряностью географической экзотики, и городской экзотикой чувств, и музыкой картавого говорка, и контрастом сдержанно графического жеста… Чуть внятные слова их – как болезненно нежные лепестки, которые осыпаются в тоскливые вечера».
«Печальные песенки Пьеро» – так объявляли его в программах: «Минуточка», «Жамэ», «Оловянные кольца», «Кокаинетка».  Поклонницы, триумф, цветы, цветы… Билеты в Петровский театр, где он выступал, раскупались на неделю вперёд.
«Петь я не умел! Поэт я был довольно скромный, композитор тем более наивный! Даже нот не знал… Вместо лица у меня была маска. Что их трогало во мне?»  –  «Очевидно, я попал в точку…» –  оценит он позднее свои успехи.
.
Третья остановка. …А я напомню, что останавливаемся мы только в наиболее важных жизненных пунктах артиста, потому зрителя аналитически дотошного прошу не волноваться и не переживать за отнюдь, к сожалению, не длинное и даже скомканное повествование. (Таков уж, простите, жанр. Репортаж. Памфлет. Очерк. В короткой форме воплотить самою жизнь и жизненное кредо описываемого героя. Как  в куплетах у Вертинского.)
Великая Октябрьская социалистическая революция, которую Вертинский полностью приветствовал, застала его на собственном бенефисе в Москве, что на мировую историю, конечно, никак не повлияло.  Буквально через месяц он даст последние концерты и уедет с гастролями на юг: родной Киев, Екатеринослав, Одесса, Крым, – возможно, как миллионы растерянных и напуганных эмигрантов предчувствуя долгую разлуку с родиной. (Окончательно покинув Россию  в 1920-м.) «…Что меня толкнуло на это?.. – писал он. – Я ненавидел советскую власть? О нет!  Советская власть мне ничего дурного не сделала. Я был приверженцем какого-нибудь иного строя? Тоже нет. Убеждений у меня никаких в то время не было.  Но что же тогда случилось?.. (…) Может быть, страсть к приключениям, к путешествиям, к новому, ещё неизведанному…»
Зарубежная Одиссея длилась долго. Чрезвычайно долго. Константинополь, Румыния, Польша, Австрия, Венгрия, Германия, Берлин (где удосужился жениться):
.
Я безумно боюсь золотистого плена
Ваших медно-змеиных волос.
Я влюблён в ваше тонкое имя –
Ирена
И в следы ваших слёз, ваших
слёз…
.
Франция, Бессарабия, США. Дружба с Шаляпиным, Мозжухиным, Чарли Чаплиным. В зрительном зале: король Густав Шведский, Альфонс Испанский, принц Уэльский, Вандербильды, Ротшильды. Правда, упоение жизнью перемежается с разочарованием, невысказанной тоской, напоминающей «воющую» тоску питерской «Бродячей собаки» перед закрытием:
.
…Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным,
И в лучах моей короны умирает светоч дня.
Звенят, гудят джаз-баны.
Танцуют обезьяны
И бешено встречают Рождество.
А я, кривой и пьяный,
Заснул у фортепьяно
Под этот дикий гул и торжество…

*

Влечение к путешествиям  и экзотика странствий постепенно проходили, овеянные ностальгией:
.
Принесла случайная молва
Милые, ненужные слова…
Летний сад, Фонтанка и Нева…
Тут шумят чужие города…
.
И чужая плещется вода.
И чужая светится звезда.
Вас ни взять, ни спрятать,
Ни прогнать…
.
Надо жить, не надо вспоминать…
Чтобы больно не было опять,
Чтобы сердцу больше не кричать.
Это было… Было и прошло.
Всё прошло… и вьюгой замело… (Стих Р. Блох. Погибла в концлагере.)
.
Сравните с угасавшим Серебряным веком в России, из воспоминаний об арт-кафе «Бродячая собака», куда Вертинский забегал в пору войны, на питерских стоянках  медпоезда:
.
«И вдруг – оглушительная, шалая музыка. Дремавшие вздрагивают. Рюмки подпрыгивают на столах. Пьяный музыкант ударил изо всех сил по клавишам. Ударил, оборвал, играет что-то другое, тихое и грустное. Лицо играющего красно и потно. Слёзы падают из его блаженно-бессмысленных глаз на клавиши, залитые ликёром…
.
Январский день. На берегу Невы
Несётся ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы,
Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году –
Лишь призраки на петербургском льду…»   (Цитата и стихи Г. Иванова, «необыкновенно соответствующего стилю» Вертинского.)

*

Восемь лет в Китае. Успех даже больший, чем у самого Шаляпина.  Одновременно шлёт в советское правительство многочисленные просьбы о возвращении на Родину. Отказы. Отказы…
И вдруг!..
Вроде бы забрезжила надежда: «…Это господь меня наградил за скитания и унижения в эмиграции и любовь к людям… Теперь в России я вижу свою миссию в том, чтобы рассказать там о страданиях эмиграции, помирить Родину с  ней!» – Но Великий кормчий начал уже разбираться с теми, кто, не подумав, позвал, –  причём от имени комсомола, – Вертинского домой: что-то тут было подозрительное и непатриотичное. Не шпионы ли они?..  И вновь отказ. Шёл 1937-й.
.
Последняя остановка. Родина.  1943. «Все пальмы, все восходы, все закаты мира, всю экзотику далёких стран, всё, что я видел, чем восхищался, – я отдаю за один самый пасмурный, самый дождливый и заплаканный день у себя на Родине».
«Пусть допоёт», – предваряла возвращение Вертинского милость Сталина,  коротко и надменно выраженная двумя словами.
…Снова бесконечные гастроли: Мурманск, Ереван, Рига, Петропавловск-Камчатский. Исполняет новые вещи: «Доченьки», «Пред ликом родины», «Дорогая пропажа», «Памяти актрисы», «Последний бокал», «Ворчливая песенка». Писал и пел «Сталина», что ж делать…  Это стоило того счастья, что он испытывал.  Кавказ, Украина, Урал: «…Я счастлив первый раз в жизни по-настоящему. У меня есть родина, семья и угол. (…) Больше мне мечтать не о чем».
.
Часто вспоминал прошлое, сочинял мемуары. Понимал, что если бы не уехал из СССР, ему вряд ли  удалось выжить – примером тому судьбы близких людей – С. Третьякова, В. Сабинина, В. Маяковского. (Кстати, Маяковский, по свидетельству Ю. Олеши, всегда высоко ценил талант Вертинского.)  Мотивы и образы его творчества казались несовместимыми с Прогрессом, с идеалами и задачами молодого советского искусства. Нестираемым пятном в биографии оставалась драматическая песня о погибших юнкерах, не случайно признанной «своей» в белой армии. Помните, в «Днях Турбинных» её напевали юнкера: «И когда по белой лестнице Вы пойдёте в синий край…».    Алексей Турбин машинально повторяет эту строчку перед гибелью.
Вспоминал нелёгкую эмиграцию: невыгодные оскорбительные ангажементы за кусок хлеба, обиды, отвращение, хамство публики и хозяев кафешантанов, удачные приобретения и тягостные потери. Запись грампластинок, на которых не удалось сделать состояния.
Приезжие советские люди, не стесняясь посмеивающиеся над гнилым капитализмом, казались на Западе пришельцами из других галактик: «Ну почему у них всё такое убогое, бедное, провинциальное?» – спрашивал Набоков. Может, потому что они  действительно «…жили тогда на планете другой»? – И всё равно его тянуло домой.
…Вспоминал шанхайскую травлю последних лет эмиграции. Впрочем, как и всемирный, нереальный, оглушительный успех. Боготворил шанхайскую страсть, позднюю, нежданную, посланную искуплением: «Она у меня, как иконка…» – называл  он  Лидию Циргвава-Вертинскую. Появившиеся потом ангелы – две дочки – наполнили оставшиеся годы бродяги-странника счастьем и семейным смыслом.
Не обходилось без курьёзов.
В 1951-м Вертинский был представлен к Званию лауреата Сталинской премии 2-й степени. (За роль кардинала Бирнча в фильме «Заговор обречённых».) Когда пришёл в Министерство культуры для заполнения необходимых документов, молоденькая секретарша подала анкету. А.Н. сказал, мол,  плохо разбирается в формулярах и попросил  девушку помочь.  И вот она заполняет соответствующие графы: ФИО, год и место рождения и так далее.
Наконец осведомляется:
– Вы – заслуженный артист?
– Нет.
– Народный?
– Ах, душенька, – улыбнулся певец, – у меня, кроме мирового имени, ничего нет.
«Да… Чудеса… Всё, о чём я мечтал, стоя в маленькой церкви кадетского корпуса у заутрени (как я буду знаменитым и буду стоять во фраке… и все будут на меня смотреть!), это всё сбылось… Но тогда, когда мне это уже не нужно…»:
.
Как жаль, что с годами уходит
Чудесный мой песенный дар.
Как жаль, что в крови уж не бродит
Весенний влюблённый угар.
.
И вот, когда должно и надо
Весь мир своей песней будить,
Какого-то сладкого яда
Уже не хватает в груди...
.
И только в забытом мотиве,
Уже бесконечно чужом,
В огромной, как век, перспективе
Мне прошлое машет крылом.
.
…А на вопрос «зачем?», заданный в начале текста, ответила дочь Вертинского – Анастасия, обворожительная и великолепная русская актриса:
– Я поняла, что могу жить только в России. С одной стороны, чувствуешь себя за границей экзотической птицей, тебя холят, лелеют, буквально смотрят тебе в рот. Но вот заходишь в Париже в кафе, садишься за столик, смотришь, по тамошнему обыкновению, на улицу и понимаешь, что никому мы тут не нужны. А вечно служить экзотикой невозможно. Любопытно, если я там заболеваю, то дома выздоравливаю. Буквально по дороге из Шереметьево.
.
И в заключение – песенка «Доченьки»: «У меня завелись ангелята...» – Просто потому, что и меня бог наградил девчонками-ангелятами, как в своё время  нашего юбиляра Александра Николаевича Вертинского, желавшего своим дочерям одной только судьбы –  российской – и никакой другой:
.
http://www.youtube.com/watch?v=E63d_JGrGIs&list=PLCAFE39965D90DFBA

5
1
Средняя оценка: 2.7125
Проголосовало: 160
  • Star
  • Star
  • Star
  • Star
  • Star