Non multa sed multum - Немного, но многое

К 190-летию Ивана Никитина, русского, воронежского поэта

.

Это крупный поэт. И я не понимаю, как его забывают. Его нельзя забывать.

Л. Толстой

.

В синем небе плывут над полями

Облака с золотыми краями…

И. Никитин

.

За пару прошедших веков мало что изменилось в судьбах творческих людей,  писателей, поэтов.

Одинаково трудно стать услышанным. Так же обременительно прорваться ввысь, к недостижимым небесам почитания и успеха. Отчего приходится настороженно-сосредоточенно обретаться на острие общественной жизни, в гуще критическо-публицистических наслоений. На высоте современных знаний к тому же. Чтобы ваш художественнический нерв звучал в унисон обывательским надеждам, ощущениям, светлым чаяниям-мечтам. Горькой нелицеприятной правде.

Ещё труднее быть, по-бунински, просто  «хорошим человеком». С отзывчивой душой и «горячим чувством, безотчётно рвущимся из глубины сердца». Ведь чтобы натуралистично обрисовать живых людей, заставить публику видеть и ощущать запахи живой природы и трепетание «лучших струн», надо самому быть весьма и весьма  духовно сильным и «горячим». В каком-то смысле несгибаемым. Твёрдым. Надобно быть накрепко «связанным со своею почвой», землёй – миллионами природных нитей. И от этих божественных нитей-даров, телесных и платонических,  делаться крепостью, форпостом прогрессивного искусства и литературной мысли. Несмотря на ужас  бытовых неурядиц. Медленно, исподволь тебя  убивающих. Сжигая плоть.

Таков «крестьянский» поэт Иван Никитин. Такой, чрезвычайно трагичной, но беспримерно насыщенной духовным ростом, была его  недолгая жизнь: 37 пушкинских лет (1824-1861).

*

«Бурса проклятая измозжила у меня силу воли и научила меня пить», – жаловался выпускник Александро-Невской семинарии Н. Помяловский в письме однокашнику Н. Благовещенскому.

Помяловский, высеченный в пору обучения аж четыреста раз за нарушение господствующих там порядков, называл бурсу  превосходным «адовоспитательным заведением». Которое, по его мнению, было страшнее ужасов тюрьмы Достоевского из «Мёртвого дома».

.

Ох, знаком я с этой школой!

В ней не видно перемен:

Та ж наука – остов голый,

Пахнет ладаном от стен…

(Никитин)

.

Причём, ежели «мёртвый дом», со всей документальной  каторжанской философичностью и целостностью характеров, вполне склонен к апофатике самоусовершенствования, то в бурсе схожих наклонностей не предвиделось и в помине. Духовное заведение с его тиранией, невежеством и нищетой – «одно из очень многих и притом из самых невинных явлений нашей повсеместной и всесторонней бедности и убогости», – отмечал Д. Писарев.

Между тем, странно то или нет, институт семинарии предстал обществу неким  чудесным феноменом, выпустившим из острожных «убогих» стен мощнейшую когорту выдающихся «бурсаков» –  деятелей отечественной науки и культуры.

Философы: Н. Г. Чернышевский, В. Д. Кудрявцев-Платонов, С. Н. Булгаков, С. С. Гогоцкий.

Историки: В. О. Ключевский, Е. Е. Голубинский, Н. Ф. Каптерев.

Писатели, критики, языковеды: Н. А. Добролюбов, М. А. Антонович, И. С. Никитин.

Учёные, педагоги: П. Ф. Каптерев, С. И. Миропольский.

Также  первый лауреат нобелевки И. П. Павлов. Хирург Н. Бурденко. Художник В. Васнецов. Физик-изобретатель А. С. Попов и мн. другие.

В. Розанов говорил по этому поводу: «..между тем только семинаристы, почти только, и восприимчивы к тонкостям филологической культуры, как и могут справиться с её большими трудностями. (…) Духовенство даже в нищих семьях всё преимущественно культурно: оно имеет за собою десять поколений, которые плохо ли, хорошо ли, но учились, напрягали мозг, что-то усваивали, чего не делали ни предки журналиста, ни предки крестьянина или купца».

Иван Саввич Никитин, «вдоль и поперёк» изучив тюремный режим семинарии в период прохождения курса и имевший к нему явно  «враждебные пристрастия», – впрочем, вполне объяснимые «нехождением в классы», грубостью и пьянством, – полноценно охарактеризовал духовную школу в знаменитом «Дневнике». Оказавшимся ценнейшим источником сведений об эпохе 40-х гг. 19 в., – пусть и художественно исполненным. Наряду со строго документальными отчётами, хранящимися в  академических архивах.

.

Знай – долби, как дятел, смело…

Жаль, работа нелегка:

Долбишь, долбишь, кончишь дело –

Плод не стоит червяка.

.

Несмотря на некоторые очевидные преувеличения студенческих тягот, сходных с особенностями английских public schools, первое своё стихотворение И. С. Никитин написал именно в воронежской бурсе. Там же глубоко проникся духом уважения и любви к печатному слову и сочинительству: посещал литературный кружок.  Играл на гитаре, гуслях, обладая природным чувством ритма.

Там же зародилась у него мечта о собственной большой библиотеке, где обязательно будут Пушкин, Гоголь, «Гёте и Шиллер в подлиннике, лучшие французские поэты и прозаики». А спартанские условия жизни и физические наказания, – право, куда ж без них, – воспитывали в учениках не что иное, как твёрдость духа и самообладание, умение и желание трудиться не покладая рук.

Рукописные внеурочные, да и урочные к тому же, журналы и дневники усердно кропали и вели многие. К чему ребят подвигал ценностный приоритет развитых, основательных суждений и способностей к анализу. К этому толкало, подталкивало стремление педагогов формировать мыслительные способности учащихся «не посредством множества разнообразных знаний, а посредством самостоятельной работы мысли над отвлечёнными вопросами богословского и философского характера» (П. Никольский).

«Однажды ученик делал деление и до того спутался, что никак  не  мог решить задачи. Стоит бедняжка у доски, лицо раскраснелось, по щекам  текут  слёзы,  нос  выпачкан мелом, руки и правая пола сюртука тоже в мелу.  Алексей  Степаныч  злится,  не  приведи  господи! «Ну, говорит, что ж ты!..,  решай!..».  И  вдруг повернулся направо. «Богородицкий! как ты об этом думаешь?»  Богородицкий вскочил со скамьи, вытянул руки по швам и, вспомнив, что  в  катехизисе  есть  подобный  вопрос  с  надлежащим  к  нему  ответом, громогласно  и  нараспев  отвечал:  «Я  думаю  и  рассуждаю об этом так, как повелевает  мать  наша  церковь».  Мы все переглянулись, однако ж засмеяться никто  не  посмел.  Алексей  Степаныч  плюнул  ему  в  глаза  и крикнул: “На колени!”» («Дневник семинариста»).

Действительно, достать «в миру» нужную, полезную книгу с нужным материалом было очень проблематично. Тем более фолиант «осмысленный», системный. Навроде апологетики Мотарда или «конечных причин» Навиля; исследований Тишендорфа или «Жизни Иисуса» Ренара. Не говоря о специализированных предметах: гомилетике о св. писании, священной герменевтике, геометрии и пасхалии и др.

Семинарские библиотеки в данном отношении располагали настоящими богатствами, кладезями знаний.  Так, в б-ке Воронежский духовной семинарии уже в 18 в. насчитывалось более пяти тысяч названий. В качественном отношении она была более чем образцовой: «…семинарист старого времени не жалел ни времени, ни труда для приобретения литературного сочинения» (П. Никольский).

По семейным обстоятельствам бросив семинарию, с немалым, в общем-то, приобретением – интеллектуальным багажом, – Никитин становится на извилистый и  страшно неблагодарный поэтический путь. Пытаясь хоть одним глазком, с краешку, заглянуть в «царство Шекспира».

Издетства, невзирая на «невесёлую долю», обладавший могутной тягой к литературе: «Не читать – для меня значит не жить».  Волею искалеченной судьбы будучи долгие годы «дворником с ног до головы». Закалённый спартанской жизнью семинарии – с её антитезой «живых» и «мёртвых»:

.

Рыхлая почва готова,

Сейте, покуда весна:

Доброго дела и слова

Не пропадут семена.

Где мы и как их добыли –

Внукам отчёт отдадим…

Мёртвые в мире почили,

Дело настало живым… –

.

…он не раз замыкался, уходил в слепую безнадёгу от неутешительных выводов по поводу «скромного», «грустного» предназначения: «Видно, я ошибся в выбранной мною дороге». Или: «Ведь я не сложил, я не мог сложить ни одной беззаботной, весёлой песни во всю мою жизнь!». И тут же: «Да кому нужна моя печаль? У всякого своё страдание!» – Порой обаче думая о самоубийстве. Тем паче в свете мучений и нестерпимых душевных терзаний с невыносимым пьянством отца. Физически и нравственно больного из-за  остервенелого гнёта нищеты.

Но бросить не мог. Не благое это, гиблое дело – подписывать отцу, путь непутёвому, злобному, смертный приговор.

В дальнейшем понятие святости «благого дела» пронизывает всю его короткую творческую биографию. Обличая охотников «потолковать» об отвлечённом, срывая маски с пустобрёхов-краснобаев  – «либералов-злотоустов»: «Будь ты проклято, праздное слово!». Или, на слуху: «Нет, ты фигляр, а не певец…». Самобытно внедряя взволнованный авторский голос в лирические отступления-оркестровки произведений, делая их по праву лучшими, изысканными местами текста.

Одновременно попросту страдая материально: «Известно всем и каждому, что выпрошенное сострадание, как нравственная милостыня, тяжелее милости обыкновенной» (из письма графине А. Толстой). По-некрасовски, на некрасовской  же волне сравнивая собственную  печальную музу с засечённой розгами несчастной  крестьянской девушкой.

Вместе с тем прозорливо выходя за пределы изображения исключительно тяжестей крепостничества, – освещая «грустную прозу своей жизни» философским  спасительным светом – образами-явлениями правды. Обернувшимися впоследствии частью русского национального наследия.

«Чистым» литературным трудом, бизнесом занялся поздно, в 35-летнем возрасте. Открыв небольшой книжный магазин с бесплатными библиотекой и читальней. О коих грезил в бурсе: «Я берусь за книжную торговлю, не в видах частной спекуляции. У меня есть другая, более благородная цель: знакомство публики со всеми лучшими произведениями русской и французской литературы, в особенности знакомство молодёжи…» (из послания меценату В. Кокореву).

Оставив позади десятилетие писательства, уместившее, вобравшее в себя невеликое, но ёмкое по насыщению творческое наследие.  Словно следуя основному принципу семинарской науки в годины взросления и возмужания: «Немного, но многое!» – «Non multa sed multum».

Хотя по-настоящему «чистое» дело Никитину не раз предлагали друзья- наставники, прогрессивные кружковцы Н. Второв, Де-Пуле, «радикал» Придорогин, – как в своё время Белинский предлагал поэту-воронежцу А. Кольцову: – бросить коммерцию и рвануть в Питер! Туда, где развеваются знамёна демократических предзнаменований: где «веет воздухом свободы по трущобам и лесам». Но нет… От себя не уйдёшь. Равно и от обязанностей, – «переевших шею», – семейных, общественных. Печальных, «грязных». Но необходимых.

*

От первой официальной публикации стихотворения «Русь» (1853) – до «Дневников семинариста» (1860), через две книги стихов и плутовскую поэму «Кулак», – прошёл, продрался сквозь провинциальные комплексы человек, нервическая энергия которого, одухотворённая и внушённая небом, вместила  суровое обвинение веку –  и передвижническую  скорбь за драму народа, «приют раздора»:

.

…Угрюм твой вид, как гроба вид,

Как место казни, где стоит

С железной цепью столб позорный

И плаха с топором лежит!

.

Его ругали за отстранённое «мещанство».

…А он рвался ввысь. Понимая, что, утонув в описательности сермяги жизни можно и вовсе потерять оттуда выход. Спасение же, выход он видел в закреплении именно реализма и гражданственности в искусстве. Следуя неувядающим заветам учителя, вдохновителя, поэта-земляка А. Кольцова. Дерзко высмеивающего «эстетические тонкости» хозяев и бар. Переняв от него удальство и широкую, как бурная река Дон, песенную гармонию слов. Позаимствовав необъятную, аки Россия-мать, тему легенды о  великом русском богатыре: «Лучше ж воином  за царёв закон, за крещёный мир сложить голову!..» – восславляет Кольцов самобытным пятисложником народную силушку. – «…Удаль влетит да обнимет – станешь и весел и молод!» –  через четверть века вторит ему Никитин.

«Попробовал бы господин рецензент пройти по уши в грязи по той самой дороге, по которой идёт автор-мещанин. Я послушал бы тогда, как он воспел эту грязь», – даёт Никитин отпор самому Добролюбову! – опасливо расслышавшему  в его стихах простонародный «рассказ человека, рефлектирующего о своих страданиях и старающегося рассказать о них приличным тоном и хорошим слогом». (Ругал Никитина и Некрасов за отвлечённость «элегических жалоб». Первую книгу, за подражательность, сурово отчитывал Чернышевский.)

Правда, Никитин потом честно признаётся в неизбежности первоначальной подражательности: Лермонтову и Тютчеву, Кольцову и Майкову. И даже обильно иронизирует над собой. Противопоставляя в дальнейшем кольцовскому кипению судеб, вполне ровному, гармоничному, парящему в бескрайних небесах, – низменные горе и разврат постоялых дворов, накоротке с извечной нуждой, в цепях забот и долгов. Тем самым отбросив условности литературного этикета, встав на твёрдый путь создания истины и только истины. Уверенно и громогласно стуча в мужицкий набат разгорающегося народного протеста. За что, кстати, удосужился преследования царской цензуры. Пополнив ряды «неблагонамеренных».

Бывшие критики – и Добролюбов, и Некрасов нимало сумняшеся сменили тон, находя новую «основательность». Кукольник упомянул его в «Библиотеке для чтения». А прославленный литератор, «наипервейший пушкиновед» П. Плетнёв  отыскал три замечательных особенности в поэзии Никитина, с его внутренним бунинским «холодком правды»:

1) впечатлительность души, возбуждающую ум к поэтической деятельности;

2) музыкальный слух, увлекающий гармонией звуков языка;

3) особенную память к сохранению сочетаний идей и образов, какими обильны произведения лучших поэтов.

Осознание и олицетворение новой поэтики. Непокорной, дающей надежду, не отводящей «от жизни взгляда», – добавил бы я от себя четвёртый пункт этого списка: «…в самой постылой действительности найти источник вдохновения».

.

Что нужды? Этот день печально я прожил

Под гнётом горьких впечатлений.

Зато теперь кипит во мне избыток сил

И новых чувств и размышлений...

.

Жить Ивану Саввичу оставалось, к сожалению, трагически мало (умер от тяжёлой болезни 16 октября 1861).

Он, будто чувствовал, торопился и стремительно догонял передовую русскую мысль. Ходко, быстролётно рос как личность. Преодолевая предрассудки и заблуждения в виде назидательства и пафосного героизма славянофильского толка. Творческой судьбой намного опередив долюшку бытовую, жизненную, приземлённую. Некоторым стихотворениям дав славу подлинно народную – когда авторское имя неизмеримо менее известно, чем произведение. Это ли не «народность», не признание?

В то же время не прекращая незримый бой с повседневными  прозаическими обстоятельствами и тяготами, капля за каплей подтачивающими здоровье: «Бури вне семейства, каковы бы они ни были, ещё сносны, но неумолкаемая гроза и гроза отвратительная, грязная под родною кровлей – невыносимая битва, потому что она уродливость в природе…». – «Иван Савич! Подлец такой-сякой! – орал на него ополоумевший от запоя, невменяемый батя. – А кто дал тебе образование и вывел в люди? А? Не чувствуешь? Не почитаешь отца! Не кормишь его хлебом! Вон из моего дома!!!»

*

Вообще природа не обделила Никитина ни внешностью, ни статностью, ни талантом: «…он был среднего роста и, подобно отцу, атлетического сложения, – читаем мы в описаниях современников. – …Имел смуглое, сухощавое лицо, лучшим украшением которого были большие чёрные глаза, с тем привлекательным глубоким взором, который только и встречается у людей даровитых». – «Ни братьев, ни сестёр у Никитина не было; он рос один. Эта разобщённость с очень ранних лет приучила его к одиночеству, к размышлению…» – вспоминает близкий знакомый  А. Нордштейн.

Средь ближайших «крестьянских» поэтов-собратьев – предшественника Кольцова и последователя И. Сурикова – он зримо более образован, «культурен». Более встроен в пантеон классики русской поэзии. Посему лирика его звучит по-особенному мощно, высоко, надрывно. С эпически народным, образным звукорядом. Эхом откликаясь лучшим образцам социального жанра. Наполняя сердца светлым, человеческим  сопереживанием.

Мотивы, сюжеты и события западной революции 48-го года, «тридцатилетия николаевского мороза», разгрома петрашевцев, Крымской войны («Таков удел твой Русь, святая, величье кровью покупать»); освободительной крестьянской борьбы накануне грабительской реформы; расцвета «Колокола», «Современника» и обновления «ветхого человека» – без экзальтированных декламаций, душевно и трезво успел отразить Никитин за всего лишь 10-12 недолгих творческих лет. (Плюс  замечательная пейзажная лирика, конечно.)

Заслуженно считаясь представителем некрасовского направления, «физиогномии», как любил говорить Николай Алексеевич.  Философом-гуманистом. Правда, «второго ряда» – слышится в некоторых высказываниях. Что нисколько не умаляет его «неслучайность» в русской языковой культуре: «Присутствие непостижимой силы таинственно скрывается во всём…».

Незадолго перед смертью он напишет, подводя итог своему максимализму и в творчестве, и нелёгкой жизни: «…Поймите, какое светлое будущее ожидает наше потомство, какая лежит перед нами широкая дорога! У меня дыхание захватывает от восторга, когда я об этом думаю!..»  – Читавший Гёте и Шекспира в оригинале, русский, воронежский поэт Иван Саввич Никитин ответил потомкам на вечное нравственное «Быть или не быть?» определённо и твёрдо: «Быть».

.

Потом и кровью приходится расплачиваться нам не только за каждый шаг, но и за каждый вершок вперёд.

Иван Никитин.

5
1
Средняя оценка: 3
Проголосовало: 12