Боцман с линкора «Императрица Мария»

Крым. Севастополь

Настроение у самодержца всероссийского, а заодно ещё и верховного главнокомандующего¹ с самого утра было хуже некуда! Вести с фронтов — это ещё куда ни шло, но вот события в тылу. Государственная дума, эсеры, какие-то конституционные демократы, коммунисты. И ещё состояние здоровья наследника. В общем, причин впасть в уныние — хоть отбавляй!

— Что у нас на сегодня, — вставая из-за стола, поинтересовался Николай Второй у дежурного офицера, извлекая из кармана роскошный золотой портсигар. (Будущий император начал курить ещё 1884 году, когда ему было 16 лет. А первый портсигар тогдашнему цесаревичу лично преподнесли венценосные родители на его восемнадцатый день рождения. Однако полностью никотинно зависимым, государь стал лишь после восшествия на престол. Пристрастился к папиросам, набитым турецким или элитным египетским табаком.)

Николай Второй с папиросой​

— Посещение стоянки кораблей Черноморского флота, — Ваше Высочество. Осмотр линкора «Императрица Мария», и знакомство с экипажем, — отрапортовал стоящий по стойке смирно офицер.
— Как же жаль, что здесь нет моего незаменимого Дмитрия Трепова², — пронеслось в голове у монарха. — Опытного, умного и, главное, весьма осторожного в советах. Помнится, однажды дал ему почитать толстенную записку, представленную премьером Витте, так он всего через пару часов изложил мне её суть — коротко и ясно. Так нет же, завистники почти в открытую стали называть его — не иначе как подменой государевой. Вот и пришлось оставить его в столице — всего лишь комендантом дворца. Дабы за спиной не шептали, мол, ежели безотлучно при моей персоне будет, — то всенепременно начнёт расти в чинах и с ног до головы «обвешается» всяческими орденами. Глупцы. Кругом — одни глупцы, бездари и завистники! Ну, как при таких помощниках... великой державой править?!

Час спустя. Борт линкора «Императрица Мария»

— А это ещё кто? — От удивления Главковерх (так для краткости называли Верховного главнокомандующего — Николая Второго) округлил глаза. Перед ним навытяжку стоял весь в морщинах... старик!
— Это наш ветеран — Александр Абакумов — участник того самого знаменитого Синопского боя! — отрапортовал шедший рядом капитан корабля.

С моряком Александром Абакумовым — участником Синопского боя

— И сколько же этому служаке стукнуло? — поинтересовался император и наморщил лоб, что-то припоминая.
— Десятый десяток пошёл, — не задумываясь, ответил капитан.
— Так может, ему того, в почётную отставку пора? На покой, на заслуженный отдых?! — Самодержец наконец вспомнил, как год назад уже подписывал какие-то документы на девяностотрёхлетнего старика... добровольца-матроса: — Если мне память не изменяет, согласно поданного рапорта произвёл его в старшие боцманы! Удовлетворил просьбу остаться в строю ветерана баталий Крымской и Русско-турецкой войн. 
— Абакумов! Выйти из строя! — скомандовал командир, — изволь доложить государю, откуда ты родом и как служится его императорскому Высочеству?!
— Во всех подробностях — добавил от себя монарх, — разглядывая ладную и всё ещё подтянутую фигуру старого вояки.

— Родился я аккурат через десяток лет после окончания войны с энтим прокрятущим Бонопартишкой. В селе Ситниково Устюжского уезда Новгородской губернии. Значился я из ентих, из крепостных. А когда в пятьдесят первом мне срок пришёл, вот и приняли меня на службу аж на два десятка лет! Значится, зачислили в двадцать девятый флотский экипаж нашинского Черноморского флоту. А когда началась эта заварушка с турками, хранцузами, англичанами да какими-то сарадинцами, я, значится, служил «Императрице Марии», токма не на нынешне-новом, а прежнем, но тоже очень даже славном! И в знаменитой баталии близ ихнего Синопу подавал из трюма ядра к пушкам. А опосля всю Севастопольскую осаду на редуте «Шварца» воевал. Так сказать — в первой и оборонительной линии. Чего уж тут скрывать. Было дело. В пятьдесят втором аж целый десяток дней пришлось в плену покуковать. А уж когда новая война с ненавистной туркой начался, я снова прислугой при орудиях. Затем в семьдесят седьмом был при графе Тотлебене воевал под болгарской Плевной, — но уже камердинером. Имею наградные медали: сереб¬ряную на Георгиевской ленте за Севастопольскую оборону, а такоже: светло-бронзовую за Синопский бой и темно-бронзовую на Георгиевской ленте за новую войну с турецкой гидрой проклятущей. Ну, кажись, ничего не запамятовал. Готов, как есть, и далее служить Царю и Отечеству… то есть Вашему Высочеству! Хоть здеся, хоть добровольцем в пехотном строю. Тем более что господь наш всемилостивый здоровьем меня не обидел. Сами видите!

Наклонившись к уху императора, капитал шёпотом дополнил:
— Скромничает наш боцман. У него наград, крестов да медалей различных от одного плеча к другому. Для всего нашего экипажа он — достойный пример настоящего морского волка и бравого воина. 
Николай довольно кивнул и ответил:
— Подготовьте рапорт в адмиралтейство — присвоить ветерану младший чин офицерский, так сказать, — за выслугу лет.

***

Вручая старцу новенькие погоны, штабной офицер поставил ветерану новую задачу:

Первое. Нынче в стране развелось множество разного рода врагов. Повсюду рыскают шпионы. Всем и прежде всего таким, как вы, заслуженным ветеранам надлежит держать ухо востро.
Второе. Посему вам приказано: пристально следить за всеми, кто поднимается на корабль и покидает его. 
Третье. Вам дозволяется и приказывается — производить тщательный осмотр всех приносимых вещей.
И, наконец, четвёртое. Особо пресекать пронос водки, вина и иного алкоголя. В империи действует сухой закон! Не до выпивки. Такие напитки строго запрещены для всех, особенно для офицеров!

***

Новоиспечённый офицер полностью оправдал оказанное... высокое доверие. Никому спуску не давал. Даже в тех, кого знал по многу лет — видел потенциального шпиона и вредителя!

***

Молодой матрос-первогодок жестом подозвал к себе находящихся поблизости салаг, свободных от вахты. Указал на иллюминатор. За ним, в выделенной ему коморке, Александр Маркович прихорашивался к выходу на берег. Пыхтел как паровоз, начищая до зеркального блеска свои видавшие виды ботинки. Затем подошёл к зеркалу и стал со всей тщательностью... фабираться. [Красить фаброй, подкрашивать себе бороду и усы, — ред.]
— Не иначе как на Соборную улицу собирается! — предположил матрос.
— Семидесятилетних малолеток охаживать станет! — подначивал второй.
— Да от такого молодца любая старуха враз голову потеряет.
— Да что там голову, и честь тоже.
Гоготали со всех сторон, но беззлобно и со всем уважением к его сединам.

Июнь того же года

Линкор «Императрица Мария» вышел в море. Провожал в поход лично морской министр. Незадолго до этого он лично навестил Абакумова и вручил «Синопскому», так за глаза величали старика, приказ о назначении его старшим боцманом корабля³. Новый корабль резко изменил расстановку сил на Чёрном море.

 

Линкор «Императрица Мария»

Он лихо обстреливал болгарские порты, а затем участвовал в Трапезундской десантной операции.

Восемнадцатого января 1916 года — новое звание

Приказом по Адмиралтейству Абакумова произвели в... подпоручики! 

***

Две императрицы — «Мария» и «Екатерина» — задали хорошую «трёпку» немецким крейсерам «Гебен» и «Бреслау», прорвавшимся в Чёрное море. До ввода этих линкоров в строй германцы, пользуясь почти трёхкратным преимуществом, безнаказанно терроризировали все наши торговые пути. Несмотря на то, что наши линейные крейсера всё же немного уступали вражеским кораблям, зато превосходили их в огневой мощи и дальнобойности.
В январе 1916 года «Гебен» вступил в бой с «Императрицей Екатериной» и чудом уцелел, получив несколько попаданий с дистанции в двадцать два километра! Только сгустившиеся сумерки позволили врагу «удрать» в Босфорский пролив. А вот «Императрица Мария» — стала флагманом! Назначенный командующим флотом стал вице-адмирал Александр Колчак. И приказал держать на этом линкоре свой флаг!

Утро двадцатого октября 1916 года

Взрыв линкора

Сонный Севастополь потряс страшный взрыв⁴. Стоящий в Северной бухте линейный корабль «Императрица Мария» буквально разорвало на части.

***

Немногочисленные оставшиеся в живых позже рассказывали, что в шесть часов двадцать минут утра матросы каземата номер четыре слышали сильное шипение, доносившееся из носовой башни главного калибра. Затем из люков и вентиляторов повалил едкий дым, и появилось пламя. Объявили пожарную тревогу, но взрыв разметал матросов во все стороны. Второй взрыв вырвал стальную мачту линкора и подбросил вверх броневую рубку. Затем стали детонировать боеприпасы в погребах.

***

В этом аду нашли свою смерть сто пятьдесят два человека, ещё почти столько же умерли от ран и ожогов уже в городских госпиталях.

***

А старик «Синопский», начинавший служить ещё на паруснике..., выжил! Правда, вот с императором ему ещё раз повидаться, увы, никогда не довелось.

***

На начавшемся следствии безапелляционно заявил: братцы, это же самая настоящая… Диверсия! Тудыт её в растудыт! И стал перечислять имена офицеров и кондукторов, которые могли подобное совершить или поспособствовать! Услышав такое, бывший командир корабля капитан Первого ранга Кузнецов пригрозил старику военным трибуналом. Может быть, по этой причине, а может, по какой иной, но на следующие заседание комиссии его уже не приглашали. А вскорости Николай Второй утвердил решение комиссии отложить разбирательство о взрыве на линкоре... до завершения войны!

***

Перерыв «Всемирную паутину» я понял, что протокол этого допроса — есть не что иное, как... последний известный нам документ, свидетельствующий о бурной жизни старика «Синопского».

Старик «Синопский». Фото А.Емелина

***

Примечания

¹ 23 августа (5 сентября по новому стилю) 1915 г. император Николай Второй принял на себя должность Верховного главнокомандующего русской армией. 
² Дмитрий Фёдорович Трепов — российский государственный деятель. Фактически выполнял секретарские обязанности при императоре Николае Втором. Затем император назначил его на должность дворцового коменданта. 
³ Старший боцман был строевым старшим унтер-офицером на кораблях первого и второго рангов. На них вместо одного боцмана имелась своя боцманская команда. Он имел старшинство над всеми нижними чинами — как строевыми, так и нестроевыми. 
⁴ Об этом страшном событии косвенно упомянул известный советский писатель Анатолий Рыбаков в своей повести — «Кортик».

​