Про войну

1.

·

Нет, я  тогда даже не ходил ещё в школу, когда в нашей Искани  сделали братскую могилу – как и надлежит, с памятником солдату, который крепко сжимал в руке автомат. Я, похоже, был ещё в то время совсем несмышлёнышем: не помню вовсе даже того дня. Помню только, что памятник тот появился перед моими глазами как-то сразу, неожиданно,  не было, не было его, и вдруг –  вот он перед тобой: смотри, малыш, это – солдат.  Почему он такой большой и суровый – узнаешь позже. Это теперь я понимаю, что в жизни человека настаёт тот момент, когда он что-то всегда познаёт и запоминает  впервые.

Ходил, конечно же, у того памятника я и раньше, когда, наверное, мама водила меня ещё за руку, а может, я сам держался за её подол. Хотя памятник и был, но я не видел его –  не видел так, как надо было видеть: не дорос. Всему, действительно, своё время. А уже когда был школьником, мы ежегодно приходили к памятнику в День Победы, кто-то из ветеранов обязательно рассказывал про войну, а мы читали стихотворения – также про войну. Доверили и мне однажды прочесть на память стихотворение, однако я сплоховал, не дочитал его до конца: расплакался. Меня успокоила учительница Ольга Кондратьевна и вытерла своим носовым платком мои слёзы. Я дал себе слово никогда не пускать слезу, если буду читать стихотворение на следующий год, но мне не дали его больше ни на следующий год, ни позже. Были у нас чтецы, которые не плакали. Они и декламировали. Пускай. А я тем временем, пока они рассказывали, читал фамилии солдат, выбитые на памятнике, и мне так их было жалко, что я плакал ещё крепче, но все смотрели на того, кто читал стихотворение, и меня не замечали. Это и хорошо, что не замечали: нечего выставлять  слёзы напоказ.

Памятник хорошо был виден из окна нашего дома, и я иногда подолгу смотрел на солдата. И хотя он отвернулся от меня, и я видел только его широкую спину, всё равно видел его глаза, и так жалел, что смотрит он вниз, себе под ноги, а мне очень хотелось, чтобы оглянулся он на нашу новую школу, на наш дом, который построили мои родители взамен того, который сгорел в войну. Да много чего мог бы увидеть солдат, если бы повернулся: и ферму, и мельницу, и кузницу...

«Он, сынок, всё видит, не переживай», – утешала меня мама, когда я сказал ей о том, что беспокоило.

Хотя я и не понимал, как он видит, если стоит спиной ко всему, но соглашался с мамой: мамы всё знают. Да и не только мамы – папы тоже, а послушать моего, то без него и совсем не было бы братской могилы. Не раз и не два рассказывал он мне, когда немного подрос, как они, сельчане, собирали кости, где только можно было, и свозили на пригорок, где должна была быть братская могила. За деревню был тяжёлый бой, много полегло солдат, и сами же солдаты хоронили тех, кто погиб. У них, оказывается, была своя похоронная команда. Но где там было им тогда глубоко рыть ямы-могилы, и когда прошло время, дожди и весенние воды кое-где размыли захоронения.

– У нас тогда спор вышел, – вспоминал отец, – по такому вопросу. Попадались и лошадиные кости, их свозили вместе... И хотели также зарыть с солдатскими: дескать, и они же, лошади, воевали, как и люди... Пусть рядом спят люди и лошади. Чуть, было, не подрались. Но победили те, кто был только за солдат. Лошадиные кости похоронили отдельно, за деревней. Правильно, конечно же, сделали. А ты как думаешь?

Я тогда, видать, только пожалел, что погибшим лошадкам не ставят памятников… Или, может, они где-то и есть?..

·

2.

·

– Ховошка и Наталья идут уже к своим хлопцам, – мама посмотрела в окно и увидела на дороге, тянувшейся под горку, женщин, которые с узелками неторопливо поднимались к памятнику. – На свидание. Нешто сегодня раньше, чем всегда? Они каждый год на девятое мая приходят. Утром, перед школьниками...

Я приехал из города, где сегодня живу и работаю, и мама угощает меня картофельными оладьями – драниками. Уже прошло много времени с того дня, когда я читал первый и последний раз стихотворение у памятника. Памятника из окна уже давно не видать,  его укрыли деревья. Умер папа. Про войну он мне ничего так толком и не рассказал, хотя я и просил его: он, похоже, был такой же плакса, как и я, а только как-то признался, что ему, когда вернулся домой, было стыдно ходить по деревне: из всех его одногодков один он остался жив, и поэтому ему казалось, будто матери и вдовы смотрят ему всегда вслед с укоризной, с осуждением: «Как же так?! Наших нет, а он, гляньте, вышагивает! Не иначе, в кустах где-то прятался?» А, может, отец ошибался? Скорее всего, так. Хотя люди, конечно же, завидовали моей маме: без мужчины после войны ой как тяжело, ой как горестно  было женщинам в деревне!..

Я также посмотрел в окно, Ховошка (она любила, когда её так называли; в детстве  картавила: я ховошая?) и Наталья  были уже у памятника. Так стояли они и тогда, когда я, совсем ещё пацан, проскользнул вслед за ними к памятнику, спрятался в кустах сирени, сидел и не дышал: мне хотелось знать, что будут делать там женщины. Они же разложили на платке еду, запомнил только, что были там красные яйца, сели перед платком на траву, налили в стопки понемногу самогона из какой-то, не иначе, трофейной зелёно-синей бутылки: две для себя, две – для своих  мужей, которые не пришли с войны. Подняли свои стопки.

– За вас, хлопчики, –  сказала Ховошка. – Слышите вы там нас хотя или нет?

– Конечно же, слышат, – более уверенно промолвила Наталья. – Как это не слышат? Слышат, они обязательно слышат нас, девка!..

Ховошка ничего не ответила, а продолжала говорить дальше:

– Пришли вот мы с Натальей вас навестить. Заодно и поговорить, о своей жизни рассказать.

– А, может, о нашей жизни не надо? Пускай спят они спокойно там... под звёздочкой, –  нахмурилась Наталья.

Ховошка на этот раз не согласилась:

– А кому же нам ещё рассказать, если не им? Да и зачем тогда притопали сюда? Слёзы свои показать разве что?.. Зачем им наши слёзы?..

Наталья ничего не ответила, лишь надкусив губу, отвернулась, а сама, похоже, с трудом сдерживала себя – не расплакаться бы. А потом, вздохнув, прошептала:

– Живём мы хорошо...

– Да-да… – эти слова Натальи понравились Ховошке, она закивала головой, подбив  прядку седых волос под чёрный платок. – Живём мы хорошо. Вот и Наталья подтверждает...

– Подтверждаю. А как же.

– В этом году разжились на кабанчиков, я и Наталья. Без жиров тяжело, одна бульба в рот не лезет. Если б ещё коровка была, то и вовсе бы горя не знали. Нам бы хоть одну на двоих...

– Скажи, скажи моему, что Василёк уже прошлым летом трудодни зарабатывал в колхозе… коня водил на окучке…, –   попросила Наталья.

Ховошка надулась:

– А сама разве не можешь? «Скажи Ховошка, попроси Ховошка». Я помолчу, говори ты.

Наталья не сразу решилась, но уже когда набралась смелости, решительности, сказала громко и гордо:

– Микола, а Василёк наш коня, коня водит, хлеб зарабатывает!..

И расплакалась. Ховошка начала её успокаивать, но потом, махнув рукой, продолжала далее:

– Жито в этом году кустится хорошо, стебли должны быть толстые, то найму людей, пускай хату перекроют. Печь ещё та, что при тебе сделана была, Петро. А что с ней, печкой, станется? На неё не капает, течёт только та крыша, со двора которая. Сыночка нашего назвала Петькой, в честь тебя...

– Ты ему уже об этом говорила сто раз, – заметила, но не с упрёком, Наталья. – У меня уже рука закаменела стопку держать. Давай, скажи что-нибудь, да выпить пора. Заждались ведь они, соколики…

– Скажу. Как не сказать? За вас, парни. Чтобы мягкой была вам чужая земелька.

Женщины выпили, помолчали.

– Ты, Наталья, как шилом в одно место…

– Чего-чего?

– Перебила меня, я ж не сказала, что Петька не сопляк какой – учится уже в третьем классе, – тихо промолвила Ховошка. – В третьем… Тот раз говорила, что во втором… Сколь время прошло, а!..

– Ну, если только так... Уточнение серьёзное…

– Не повезло нам, девка: без мужиков остались.

– Да, да. Без них, – вздохнула Наталья и прослезилась. – А так всё хорошо начиналось. Ой, чего ж это мы?! ­– Вдруг она встрепенулась. –  Не говори больше про мужиков – ну их!.. А вдруг услышат… наши, а?..

– Наши не услышат. Э-хе-хе-хе… Ни чужих, ни своих... А надо как-то карабкаться… жить. Хочется жить...

– Иной раз, тебе признаюсь, я Николашкину сорочку нюхаю, она его потом пахнет. Густо так вся пахнет. Терпко. Не постирала тогда, сразу, так и лежит, как будто бы только снял с себя. Хорошо, что не дотронулась до неё тогда, как на войну забирали. Всё руки не доходили. И хорошо.

– Тогда всё валилось из рук, – поддержала Наталью Ховошка, огляделась по сторонам. –   Ну что, девка, не пора ли нам? А то вон – слышишь? – школьники в горн дуют и барабанят... Скора будут... Убрать надо скатёрку... Да постоим, послушаем школьников... Там и Петька мой...

– И мой Васенька прифрантился в новые штаны и сандалеты... Сам на себя заработал... Давай, давай, девка, прибирать... Заткни бутылку, заткни, чтобы не вылилась смола та. Может, Митрофан с гармонью придёт, как тот раз, составит нам компанию. Тогда опять посидим после ребятни, песни попоём для своих соколиков...

Когда подрос, мне было стыдно, что я сидел в кустах и подслушивал солдатских вдов. А тогда я просто радовался, что слышал ещё что-то про войну... Слушал и радовался... Ну не пострелёнок ли!

·

3.

·

На школьном дворе было многолюдно. Девочки старших классов рвали цветы на клумбах, делали букеты и вручали их каждому желающему. Желающих нашлось много. Иван Иванович, директор школы, больше занимался тем, что не отпускал от себя руководителя группы пионеров, приехавших на праздник из Эстонии: здесь, в братской могиле, покоится их земляк. Приехали они вчера, засветло, поэтому успели познакомиться с деревней, побывали и у памятника, а ночевали по домам: желающих принять «иностранцев» нашлось немало. Однако на второй день поползли слухи, что эта приезжая малышня ведёт себя высокомерно, брезгует едой, фыркает, не нравится им даже постельное бельё; хотя бельё как бельё, еда как еда.

Однако на школьном дворе было не до гостей, каждый занимался своим делом. Учитель истории и создатель музея боевой славы Николай Кириллович показывал место каждому классу, где тот должен стоять, интересовался, все ли, кому надо выступать, готовы. Убедился: все. Чуть в сторонке от школят стоял, ссутулившись, Митрофан с гармонью, ему как раз от дома ближе через  школьный двор к памятнику, поэтому задержался, решил понаблюдать за жизнью. А тут и команда: «На пра-ву! Шагом – арш!..»  Команду подал историк, он был за главного на прохождении, а директор и гость из Эстонии пошли к братской могиле чуть впереди, неся в руках цветы. За ними – горнист и барабанщик, а там и все.

Николай Кириллович где отставал от колонны, где ускорялся и подбегал, – следил, одним словом, чтобы колонна не растянулась, хотя колонной назвать учеников этой небольшой, умирающей школки, которых собрал в это шествие историк, можно было только с большой натяжкой: в классе осталось по семь-восемь человек, однако все мальчики и девочки шагали к братской могиле с большой гордостью, с ощущением своей значимой причастности к этому празднику, к которому готовились они не один день.

– Подтянуться-я! – попросил голосом ротного старшины историк, и когда дети кое-как выполнили эту команду, подобрали ногу, то было видно, что Митрофан со своей неразлучной гармошкой заметно поотстал...

Однако он старался, как мог, топать вслед за всеми в стареньких, разношенных донельзя  кирзовых сапогах.

·

4.

·

Топот детских ног был далеко слышен. Колонна шла под звуки горна и мелкую дробь барабана.

– Уже близко, – подняла голову в сторону дороги, которая вела от школы, Ховошка. –  Где это нам, девка, тут стать так, чтобы никому не мешать? Чтобы не путаться  под ногами... Давай выйдем  за оградку, а?

– Ага. Давай. Услышим, что будут говорить. Не глухие.

Вскоре колонна была уже около памятника, не заставил себя долго ждать и Митрофан, он стал рядом с Ховошкай и Натальей, поздоровался, а потом, как бы невзначай, одним глазом заглянул в матерчатую сумку, которую держала Наталья: там заметил горлышко бутылки, удовлетворённо крякнул и попросил тех не расходиться после всего. Хотя  о том же самом его намеревались попросить и вдовы. Желания совпали, и они, присмирев, начали следить, что делается у памятника. Хорошенько рассмотрели гостя из Эстонии: обычный мужик, разве что белоголовый, имеет даже и белые усы. Таких сильно белых у нас нет. А когда его представили и дали слово, то он начал говорить с большим акцентам.

– Не шевелись, а то не разберёшь, что он говорит, –  попросила Наталью Ховошка.

– Какая-то мелюзга за ногу укусила... Вон, гадость!.. Вон!..

– Терпи. Не то терпели.

А гость из Эстонии, хотя и с акцентом, говорил трогательно; он похвалил сельчан, что те хорошо, бережно досматривают братскую могилу, в которой нашёл вечный покой и их земляк, затем приглашал в гости. В ответ выступил Иван Иванович, поблагодарил, что приехали они из далёкой республики, что помнят своего земляка. От местных ветеранов слово держал Михаил Севченко, тот каждый раз, выступая перед детьми в школе или здесь, у братской могилы, обязательно рассказывает, как он, совсем ещё юный солдат, попал в окружение, долго пробирался к своим или, в крайнем случае, к партизанам, а, подчёркивал это он особенно, когда перед самым носом появлялись неожиданно-негаданно фрицы, то приходилось по нескольку часов тогда сидеть в болоте по самое горло, да в рыжей и вонючей воде, а на голове были обычные срезанные лопатками купины: так маскировались.  Не шевельнуться. Не кашлянуть…

Иван Иванович посмотрел на людей, а их собралось уже довольно много, отыскал взглядом Митрофана, подал знак рукой, чтобы тот подошёл к нему. Гармонист послушался.

– Товарищи! – Иван Иванович выдержал паузу, как бы подбирая слова. – Все вы знаете нашего Митрофана Демьяновича, отличного гармониста, чудесного человека. В войну он был совсем мальчуганом, только-только поехал в город учиться в ремесленное училище... на сварщика... Да, Митрофан Демьянович? На сварщика?

Митрофан кивнул.

– А там его застала война. На фронт не берут – возраст не тот, надо подрасти чуток. И по дороге в свою деревню парня поймали немцы. Так он оказался в концлагере...

– Извините, Иван Иванович, я не в концлагере был, я работал на руднике, – поспешил поправить директора Митрофан.

Стало как-то совсем тихо, даже можно было услышать ту мелюзгу, что гудела-звенела на всю мощь, которая, видать, и причиняла минутами раньше Наталье лишнюю заботу.

– Вы про войну расскажите нам, Митрофан Демьянович, – наконец-то нашёлся директор школы.

Митрофан, как показалось, совсем растерялся. Да, да, не ослышался.  Ему – про войну? Нет, никогда. Он же не видел войны. О чём же рассказывать, когда не о чем? Зачем же хвастаться тем, чего не было? Наплести, конечно, можно бочку арестантов, как некоторые делали, но где же тогда совесть? Нет, нет, не в его характере такое, и не просите, люди хорошие!..

Набравшись мужества, так и ответил  директору:

– Я же не был на войне... Простите... Извините... Если что не так...

Как и минутой раньше Митрофан, растерялся  сам директор. Он посмотрел сперва на людей, и те не могли не заметить, что почувствовал себя Иван Иванович неловко, однако потом быстро нашёлся и просто попросил Митрофана исполнить для всех фронтовую мелодию. На выбор. Услышав  эту просьбу, Митрофан слегка улыбнулся, и вскоре пальцы побежали по пуговицам гармошки... Он играл и пел:

·

–Ты ждёшь, Лизавета,

От друга привета,

Ты спишь до рассвета,

Всё грустишь обо мне.

Одержим победу,

К тебе я приеду

На горячем боевом коне.

·

И незаметно Митрофану начали подпевать. Сперва директор, потом гость из Эстонии, историк, колхозники, школьники…

Ховошка легонько, словно развлекаясь, ткнула пальцем в  Наталью, а когда та глянула на неё, сказала серьёзно и требовательно:

– А ты чего? Не отставай!..

На деревней плыла песня:

·

Приеду весною,

Ворота открою,

Я с тобой, ты со мною

Неразлучны навек,

В тоске и тревоге

Не стой на пороге,

Я вернусь, когда растает снег!..

·

То ли от того, что женщины перед этим выпили по капле, то ли по какой другой причине, но их голоса выделялись в этом стихийно образовавшемся людском хоре... Даже Митрофан придержал свой баритон: бежите, бежите вперёд, девки, пускай знают все, что вы есть, что живёте, что не покорились всем невзгодам и напастям...  Я уже за вами как-нибудь. Так и быть.

·

5.

·

У памятника вскоре стало тихо. Праздник покатился в сторону школы. Дети, расчувствовавшись от увиденного и услышанного, расслабились, начали дурачиться: конечно же, им хотелась показать гостям из Эстонии, что они дома герои, а не лишь бы кто. Им никто и не делал замечаний. Пускай позабавятся, пускай побузят. Сегодня   можно. Сегодня такой день, когда, говорят, и генералы толкаются. Беспорядочно кто-то стучал палочками по барабану, а в горн также хотелось подуть каждому, поэтому  сюда, к памятнику, доносилась какая-то бессмыслица.

Для гостя из Эстонии праздничный стол накрыла жена Ивана Ивановича, их домик на территории школы, туда же пригласили и историка Николая Кирилловича, но он сослался на то, что пока не может, надо проследить, чтобы в школьной столовой дети были накормлены и напоены. «Я быстро! Пока вы тут то да это, и появлюсь. На меня  глядите». Иван Иванович удивился: «Разве там некому проследить?» –  «А, и правда!»

У памятника остались Ховошка, Наталья и Митрофан. Женщины опять разложили на скатёрке еду, поставили в центр початую бутылку водки – это раньше, когда были помоложе,  приносили они сюда самогон, сейчас  этим не занимаются: есть, слава Богу, на что купить и с заводской этикеткой. Митрофан косо посмотрел на центр скатёрки, как бы между прочим спросил:

– И сколько уже лет вы сюда приходите, бабы?

Ховошка и не припоминала:

– А мне кажется, что я тут и живу. Про Наталью не скажу. Наталья, а ты?

– Каждый год приходим. Ты ли не знаешь, Митрофан? – наполняя стопки, ответила и Наталья.

Митрофан вздохнул:

– Вам, бабы, памятник также надо поставить. За верность.

Возникла неловкая пауза, и её наконец-то  постаралась заполнить Ховошка:

– Не надо нам памятник, Митрофан. Господь с тобой. Где на всех памятников тех набёрешься? А вот если бы мужчина подвернулся подходящий, и вышла бы. Кривить душой не стану. Хотелось мужика. Всё время хотелось… Только не было за кого уцепиться. Да и ты вот на гармошке одно, знай, пуговки перебираешь, а более ничего не замечаешь... Да и что уж теперь? Теперь уже поздно. Поезд ушёл. Хотя поговорить можно бы, и то веселее. Особенно зимой. С котом всю жизнь и протолковала. С коровкой.  Теперь вот с козой... Так и живу.

– Давайте выпьем, –  подняла свою стопку Наталья.

Митрофан подал стопку Ховошке, которая как-то поодаль от «стола» устроилась на зелёной траве, затем взял свою стопку, тихо  произнёс:

– За ваших мужиков, бабы. За всех, кто спит в этой братской могиле. И в других тоже… За всех!..

Выпили. Начали закусывать, и Митрофан вдруг заплакал. Женщины это заметили, удивлённо переглянулись. Что это с ним? Мужчина украдкой смахнул слезу, сам,  кажется, не замечая того, потом вспомнил свои прямые обязанности и потянулся за бутылкой, наполнил свою стопку, долил женщинам, которые почти не дотронулись до водки, поднял стопку, показывая всем своим видом: давайте, женщины, молча выпьем, хватит слов, сколько их было слов тех, а пользы! Если б же они, слова те, да сбывались!.. Не встанут... Не поднимутся... Не вернутся... Хоть кричи, хоть плачь... Хоть что!..

На глазах Митрофана опять заблестели слёзы.

– Митрофан, с чего бы?.. – Ховошка на этот раз показала удивлённым взглядом на его лицо.

Нет, не все, не все женщины всё знают про войну.

·

6.

·

Митрофану Неметчина вспоминается как главное событие в его жизни. Особенно часто приходит она в сны, и он радуется, если просыпается среди ночи, что сон наконец-то оборвался, хоть и понимает, что больше до утра не уснёт. А сам потом ворочается с боку на бок в кровати, на спине он совсем спать не может: после рудника ослабли лёгкие, на спине задыхается.

И вот сейчас, у памятника, Ховошка зацепила то, чего он более всего боялся на свете, хотя и догадывался, хотя и понимал, что люди не дураки, все знают, почему он так и не женился, прожил, почитай, век бобылём. Тем более гармонист, тем более – высок и широк в плечах, да и на лицо красивый человек.

Лет несколько назад к нему приезжал с соседней деревушки его возраста мужчина, как его звать-величать никто не интересовался, а Митрофан знал его давно – с Неметчины, когда они вместе горбатились на том проклятом руднике. Он также не был женат, и после того, как поделились они тем, что волновало и беспокоило обоих, решили съездить в столицу  к врачам, узнать, почему они хуже других мужчин? Съездили, и узнали. Теперь часто Митрофан вспоминает тот высокий стол, за которым он стоял и писал по приказу надзирателей свою автобиографию. Такие автобиографии, говорят, писали и девушки. А за стеной был установлен рентген и его луч убивал тем временем в этих юных людях отцов и матерей...

Очень  жалел Митрофан, да и сейчас жалеет, чего уж тут, что ему не хватило какого-то года, чтобы попасть на войну. Выжил бы, он сказал бы тогда своё слово про войну, выполнил бы просьбу Ивана Ивановича. Не выжил – сказали бы тогда о нём что-то другие…

·

7.

·

Как давно и недавно было всё это!

Я снова приехал в свою деревню на 9 мая. Положил цветы на погост – папе и маме. Из окна своей хаты, как и раньше, долго глядел на братскую могилу: к ней никто не шёл. Нет уже на этом свете ни Ховошки, ни Натальи, ни Митрофана. Умерли Иван Иванович и Николай Кириллович. Нет и школы. Несколько учеников возят в соседнее село, там средняя школа. Наша восьмилетка сгорела в котельной той, средней.

Будь жива мама, она бы мне обязательно сказала: «Сходи, сынок, к братской могиле... Прибери там... Поклонись… Где-то же и наш дядя Фёдор покоится... Сходи, посмотри, как там...»

Я пошёл и на этот раз. Взял метёлку, грабли, и пошёл... А потом ко мне  подошёл мальчик тоже с граблями, молча начал грести в волок прошлогоднее перепревшее листьё, а позже появился второй мальчуган, третий, прибежали девочки, притопали также с каким-то рабочим инструментом две старушки, которых я, простите, не знал: может, приезжие будут, «чернобыльцы».

Они, видать, также услышали своих матерей, эти люди.

И живых, и мёртвых…

5
1
Средняя оценка: 3
Проголосовало: 61