Три рассказа

Долго и  счастливо …
– Дед, а Знайки всегда в очках?
– Ну да. Еще они бывают в шляпах, и оттого всех раздражают.
– Дед, а раздражают – это что? Это когда я утром не хочу вставать в садик?
– Ну вроде того.
– Знаешь, дедулей, тогда мне Знаек жалко…
Так они и ехали в трамвае из детского садика, откуда «дедулей» или «дедукей», как называла его Синичка, забрал ее вечером. Окна трамвая разрисовал мороз, миловидная молоденькая кондукторша в  толстом свитере, закрывающем ее лицо почти до глаз,  и в стеганых модных штанах, оставляла на полу в салоне трамвая вычурные рисунки от подошвы своих «крутых» кроссовок на тающем снегу, занесенном с улицы пассажирами…
Им почти сразу повезло, деду и внучке: не успели войти – освободилось два места. Синичка села к окну, ковыряла пальчиком изморозь, продышала круглую маленькую дырочку в инее – для обзора.
– Знаешь, дедулец, меня сегодня Машка к–а–ак дернула за волосы…
– С чего вдруг? Ты, наверное, и сама хороша, задиралась…
– Нет, мне было некогда задираться: я воспитательнице помогала тарелки в мойку носить.
– Ну а ты? Сдачи дала?
– Конечно! Руки были заняты, а  я ей на ногу  так наступила, что она вприсядку присела! – радостно закричала Синичка.
Пассажиры вокруг дружно засмеялись. Синичка смутилась, насупилась, опустила лицо в воротник куртки и до конца пути больше не разговаривала.
«Интересно, – подумал он. – Когда в человеке начинает проявляться его собственное лицо? Или мы с ним рождаемся, но не замечаем и как бы не придаем значения, принимая его за сосульку, которая со временем растает?»
Синичка вообще–то была Дина, Динка. Так они ее назвали. Она была  вроде позднего ребенка у них с женой. Ребенком, которого Господь послал после полувека жизни. И как раз вовремя, потому что отношения их зашли в полный  тупик. Не то чтобы они разлюбили друг друга напрочь – нет. Просто им стало друг с другом трудно, плохо. У жены был климакс, протекавший совершенно классически. Можно подумать, что все выверты этого состояния, описанные в медицинской литературе, были списаны именно с нее… Последние два года она спала отдельно, в другой комнате. Состояние невероятного энергетического подъема, жизнелюбия и трудоспособности резко переходило в полную противоположность, когда она не хотела отвечать на телефонные звонки, плакала, подолгу смотрела в никуда, застыв казанской сиротой над тарелкой за ужином по вечерам. Прежде предельно аккуратная во всем, она почти перестала следить за собой, не делала маникюр, не укладывала волосы…В будни к этому принуждала необходимость – на работу не пойдешь как попало, а в выходные жена ходила растрепой. Иногда она яростно сопротивлялась старению, заказывала себе в ателье вещи, а потом, получив их, потерянно разглядывала и засовывала в дальний угол шифоньера, ни разу не надев.
На тумбочке возле кровати у нее лежали огромные стопки книг: русская классика – стихи и проза, библия, философия синтоизма, Вернадский, «Житие старцев Оптиной пустыни», старые журналы «Новый мир», «Иностранная литература», «Советы сибирских знахарей», «История русского императорского дома Романовых», рассказы  и пьесы Бабеля, Лесков, Подъячев, сборник анекдотов, словари… Такой она человек…
Он хотел ее. И ему было жаль ее. Их связывало столько лет не просто совместное хозяйство и дети, как это бывает у большинства, а понимание, любовное влечение, интерес друг к другу. Но все дело в том, что она, находясь в этом своем теперешнем болезненном состоянии, никогда не выливала свою агрессию или дурное настроение на других, а только на него. И от жалости, так уж получалось, не оставалось и следа, а оставался вопрос: как он мог связать свою жизнь с этой нервной, несправедливой и злой женщиной? Он, который и сейчас ощущал себя молодым, полным сил, нравящимся женщинам куда моложе себя.
Бреясь по утрам в ванной, он с удовольствием отмечал, что в волосах еще нет седин, что он по–прежнему строен, а возраст не только не побил его, как моль шубу, а, напротив, придал ранее не свойственный шарм. И он думал о том, что в конце недели встретится с Ларисой…
Синичка была громкая девчонка. Она с шумом входила в подъезд, громко комментировала все, что задевало ее внимание: снег на деревьях, кошку, пробежавшую мимо них в соседний подъезд, собственные ощущения от морозного вечера. Она никогда не дожидалась, пока дедукей позвонит в дверь квартиры, а принималась ручонками в теплых варежках тарабанить в дверь, крича: «Ба, я уже пришла!»
Ба открывала, и они бросались в объятия друг друга: стареющая нервная женщина, его жена, и маленькая, румяная от мороза девочка, наскучавшаяся по ней в садике…
Начинались тисканья, вопросы, веселое и шумное раздевание, а собака, которую жена вдруг (после 10 лет нежности и заботы!) перестала любить и тяготилась ею, скакала вокруг, лаяла, лизала всем троим  лицо, руки.
Сегодня жена демонстративно не замечала его, вскользь кивнув и уклонившись от обычного поцелуя. А раньше она встречала  его поцелуем, и провожала – тоже…Он заметил, что глаза ее блестят, что она подкрашена, а в доме чувствуется слабый запах ее дорогих духов. Значит, где–то была сегодня… Она теперь редко совершала «выходы» – только по работе, когда надо было взять корректуру на вычитку. Хорошо, что у нее появилась эта возможность – работать дома…
– Мы не закрыли виноград на зиму, – сухо сказала вдруг жена. – И теперь мороз его прикончит…
Во всем был укор, адресованный лично ему: это он плохой хозяин, не съездил на дачу осенью перед холодами, не закрыл виноград, он равнодушный… Это было, как всегда, прелюдией к упрекам и обвинениям, которые в течение вечера обрушатся на его голову.
Он промолчал.
За ужином болтала Синичка, они с женой отвечали ей, и жена даже смеялась. Внучка была для нее чем–то особым, и связь между ними, двумя женщинами, взрослой и крохотной,   – он это чувствовал – была особой, не нуждающейся в объяснениях.
Синичка после ужина копалась в комнате с игрушками, вела с ними сложные диалоги, в которых переплетались и «дочки–матери», и любовные страсти из мексиканских сериалов, и английские словечки, и жаргон, почерпнутый из «Никелодиума».
Динка была личность продвинутая.
Включила телевизор. Синичке Динке  было всё интересно.
А они с женой молча курили в кухне после ужина, включив вытяжку. Его задевало, что жена не воспринимает его: ей было все равно, как прошел этот его день, и другие дни, о чем он думает.
Он заметил, что ямочка на ее подбородке стала чуть  глубже. Правда, это не портило лица: черты жены ему всегда нравились, да и не только ему. Четким, влекущим рисунком очерченные яркие губы катастрофически притягивали взгляд, глаза под чуть припухшими веками жили собственной, страстной, таинственной жизнью.
– Где была сегодня? Что нового? –  Он спросил и просто так, чтобы не молчать, и из искреннего интереса.
– Какая разница, – сказала она. Густые волосы жены на висках были седыми, цвет их сливался с цветом пепла на кончике сигареты.
– Тебе надо бросать курить, – сказал он.
– Ох, если бы это было так просто, табачные компании давно разорились бы, – вздохнув, сказала она.
– Ну так давай будем способствовать их разорению. Если ты бросишь, я обязательно брошу.
– Не смеши,– сказала она.
– Ты сегодня хорошо выглядишь, – мягко заметил он.
– Именно поэтому ты не называешь меня по имени? Я уже отвыкаю от своего имени, – сказала она.
– Ну что ты, тебе просто кажется. Тебе не угодишь, – со вздохом долготерпения сказал он.
– Да не надо мне угождать. Мне просто внимание нужно, понимание, – она  складывала тарелки для мытья.
– Тебе, все нужно, конечно,  только тебе! А мне этого совсем, совсем не нужно! Давай начнем с тебя! Ты отдалилась от меня, ты находишь время только для чужих. С ними у тебя и настроение появляется, и темы для разговоров. Только я, я один  выпадаю из этого круга. – Он взял новую сигарету.
– Никакого круга нет. Потому что я ненавижу замкнутые пространства. А тебе… Тебе и без меня хорошо, и ни при чем тут мое настроение. Знаешь, я поняла, что так было всегда: я должна тебе сделать приятно, удобно, вкусно, ласково, чисто. И тогда ты меня терпишь! Я – сама по себе. В молодости тоже так было, только тогда у нас обоих было больше общения – у тебя свое, у меня свое. Веселуха была. А теперь все обнажилось. Нам холодно вдвоем. – Она отвернулась к холодильнику, чтобы достать для Динки «ночное» молоко и чтоб оно успело согреться.
– Ты  же эти  все  претензии придумала! И это разрушает не только настоящее, но и наше прошлое, – горько сказал он.
– Я придумала только тебя. Ты оказался не похож на того, кого я придумала. Кем ты сознательно казался. Но, главное, тебя это нисколько не расстроило! Вот так и прожили по ошибке.
–  По ошибке?! Знаешь,  в последнее время, когда я тебя слушаю, мне кажется, я слушаю не родного человека, а  театрального критика, который только что посмотрел спектакль и выносит ему свой вердикт…
– Ну, это не ново. Дяденька Шекспир до тебя отметил, что мир – театр, люди – актеры… Я не критик, а пострадавшая сторона. Зритель собственной жизни.
– А я кто, по–твоему?
– А ты тот, кто режиссер не по призванию, а по нелепости.
В кухню забежала Синичка.
– Бабуля, – закричала она. – Там добрый аблакат помог Пауле вернуть ребенка!
– Какой еще аблакат? – спросил он.
– Добрый! – повторила Синичка.
– Да адвокат он, ад–во–кат, – пояснила ему жена.
– Вот именно, – сказала Динка. – Адвокат. Только добрый.
– Я рад за Паулу, – улыбнулся он. – А кому–то  уже, по–моему, пора спать.
– Интересно, – недовольно нахмурилась Синичка. – Я еще не пила молоко, не ела витаминки, я еще писать буду и … зубы чистить, да, ба? И  еще мне почитать. Бабуля, ты почитаешь?
– Ну да, мне и самой интересно, что там дальше будет, – голос жены неуловимыми нотками оберегал эту их особую с Синичкой общность.
Внучка прижалась к ней, и та забрала ее руками всю, как в кокон, с такой нежностью и отчаянием, что он подумал: «Как за спасением от чего–то страшного жена тянется к внучке».
Ну что ты, – сказал он. – Давай не будем усложнять. Давай выберемся куда–нибудь в конце недели: в горы, что ли, или куда ты хочешь?
– Где мы найдем с тобой то, что потеряли внутри? Мы же не в горах это потеряли, – тихо сказала жена.
«В горах мы скорее нашли», – подумал он. Вспомнил, как когда–то  взобрался на высоченную сосну, на самую верхушку, совсем не будучи спортивным юношей. Просто башку сносило от любви к ней! И кричал оттуда: «Это тебе, тебе посвящается!» А она, тогда юная и худенькая, стояла в ситцевом сарафанчике внизу такая бледная от страха за него, что ее лицо на фоне загорелого тела было как бумажная маска… И когда он в следующую минуту посмотрел вниз – она лежала в траве безжизненная, и длинные темные волосы закрывали ее лицо, шею и плечо… Он не помнил, как спустился с сосны: ладони были содраны в кровь, смола и рыжие сосновые иголки впечатались в них…
Придя в себя, она дотронулась длинными пальцами до его лица так, что его пробрало до пят сладкой дрожью: «Если бы ты сорвался, я бы…» Он и так всё понял.
Вечером того дня, войдя от костра в их палатку, он увидел два спальника, разложенных рядом для сна (а прежде она этого не делала!) и усыпанных белыми и розовыми лепестками шиповника…
…А сейчас он с облегчением подумал, что отказ жены сделать совместную вылазку как нельзя более кстати. У Ларисы  – день рождения, и  он сможет сослаться на необходимость быть на работе в субботу – жена никогда ни в чем его не проверяла…Жена не только любила его раньше, но и не покушалась на известную степень его свободы, не оскорбляла подозрениями, уважала его уход в себя...
…Зазвонил телефон. Как всегда по вечерам, звонили сын с невесткой, поболтали с Синичкой, которая спела им новую песенку, разученную с бабушкой: «Где–то есть город, тихий, как сон» –  и еще одну, детсадовскую, которую дети готовили к новогоднему утреннику, и где были вечные по пошлой примитивности слова «Елочка, елочка,  где твои иголочки»... Потом невестка поговорила с женой и с ним. Похоже, она своих свёкров любила, и называла МаПа, обращаясь сразу к обоим. Завершился разговор так же, как почти всегда: «МаПа, пусть Синичка останется у вас на субботу–воскресенье, а? Мы с Робиком так закрутились, у нас завал… И дел, и приглашений…»
– Для нас Синичка в руках дороже любого журавля в небе, – решил дедулей этот вопрос.
Чуть  позже позвонил, как и всегда,  один из их старых школьных друзей (он и жена учились в одном классе). Поболтали с другом по очереди – сначала он, потом жена. В конце разговора с нею друг сказал: «Я так завидую вам, ребята. Вы мне очень помогаете тем, что вы такие… От вас тепло и верность, я, может, сволочь – подпитываюсь от вас терпением и добром. Или вы мне все–таки сами позволяете делать это? ».
Она заплакала, положив трубку.
Синичка опять прибежала на кухню. Увидела слезы. Ничего не говоря, она стала вытирать бабулины слезы своими пальчиками.
– Дедулей, – обратилась к нему внучка. – Ну дай, пожалуйста, свою ручку. Я только полминутки порисую, и все, и пойду раздеваться…(У него была красивая эксклюзивная авторучка, подаренная иностранцами «по обмену опытом». Он и носил–то ее  в кармане больше для престижа, такую необычную, и редко сам ею пользовался – экономил).
– Возьми на стуле в пиджаке, в верхнем кармане, – сказал он.
Синичка умчалась в комнату.
Он не знал, что сказать жене. Неожиданная нежность к ней поднялась прям–таки до горла.
– Ты молодец, – сказал он. – Всё успеваешь. Ты меня избаловала за нашу долгую  семейную жизнь: я в столовой не могу есть. Я могу есть только то, что приготовишь ты. И вообще, у нас хороший дом. Но ты особенно не напрягайся, ложись спать вовремя, а то ты ночами напролет скачешь тут, готовишь, стираешь Синичке… Можно же оставить на завтра незаконченные дела. Ни к чему так урабатываться.
Внучка (она уже была в байковой пижамке) несла в кухню фотографию.
– Дедулей, кто это? – спросила Синичка.
Она держала фотографию Ларисы, на которой Лариса была снята в купальнике крупным планом на Иссык–Куле.
У него вспотели руки и лоб.
– Где ты взяла это, Синичка? – спросила жена.
– У дедукея в кармане, когда доставала ручку, – сказала Синичка.
Жена мельком, но цепко,  посмотрела на фото, потом – удивленно – на него. Его смятение, конечно же, не укрылось от жены.
– Это что – твоя женщина? – спросила жена, кивнув на фото.
– Да ты что! Нет, конечно.
– А–а–а, ну да: скажи еще, что это женщина твоего начальника, и он дал тебе поносить эту фотографию. Так, что ли?
Пальцы ее подрагивали, когда она прикуривала сигарету. Глаза ее потемнели, и из серо–голубых стали ярко–синими. В них появилась ошарашенность новостью и – интерес!Да,е ошибся, не мог ошибиться! – интерес к нему. Сейчас она видела его, а минуту назад – нет, не видела, не чувствовала.
– Я тебе потом всё объясню, – пролепетал он вполголоса. (Ну Синичка, ну проныра!)
– Нет уж, не потом. Надеешься, что успеешь придумать что–то вразумительное? – Голос жены дрожал.
– Понимаешь, это, может, неубедительно, но я нашел ее сегодня, нашел на работе…
– Кого? Эту женщину?
– Перестань… Да фотографию же. Я ее нашел. Завтра спрошу у своих, чья она…
Жена резко встала и вышла из кухни. Он слышал, как она открыла кран в ванной, почистила зубы, умылась, вернулась на кухню, взяла стакан с молоком и пошла в комнату внучки. Потом позвала птичку–Синичку, и Синичка  халтурно почистила зубы – по времени, отведенном на этот процесс, маленькая хитрунья  просто лила воду в раковину…
Он не знал, что делать. Влип так влип… Жена закрыла дверь в комнату, оттуда донесся щебет Синички. Они с ба  выясняли, где остановились, и откуда нужно читать про Незнайку…
…Она шла по безлюдным улочкам, отпустив с поводка собаку. Под ногами сквозь снег проступали легкие, медного цвета листья. Собака отбегала от нее по своим делам, возвращалась, сочувственно и преданно глядя в лицо. Ее невыразимо трогало отношение собаки, она винила себя за равнодушие к ней в этот последний, год, а может, равнодушие началось чуть раньше… В небе низко проурчал самолет.
…Она вспомнила, как муж, когда ей нужно было рожать их первенца, уехал по распределению после института  в Восточный Казахстан… Из роддома ее встречали все – её мама, свекор со свекровью, друзья и подруги –  все, кроме него. Он прислал телеграмму, заказывал междугородние переговоры – вырваться у него не было возможности. И вдруг нежданно–негаданно он  прилетел на ноябрьские праздники (в то время очень значимые.  И всеми республиками Средней Азии почитаемыми, поскольку жизнь именно этой, Средней Азии, началась с Советской власти) в багажном отделении самолета (билетов не было, договорился с летчиками за наличный расчет) в 5 утра… В это время она кормила грудью их сына, которому еще и месяца не исполнилось. Печь выстыла (они жили тогда в каркасно–камышитовом  «хрущевском» одноэтажном доме с печным отоплением), ногам было зябко, и в это время раздался осторожный стук в окно. Она подлетела к окну с сыном на руках – счастливая и ошеломленная. Она знала, что это – он.  Это он спустился к ней с той высоченной сосны. На их ложе из  белых и розовых  цветков шиповника….
Ночью он проснулся, а в кухне горел свет. Он включил торшер, глянул на часы: без четверти три. Он вышел на кухню. Там никого не было. Он прошелся по квартире. Динка сладко спала, обняв бабулин розовый халат. Не было в квартире  и собаки. Значит, жена вышла с ней на улицу. Давненько она не выгуливала собаку, а тут ночью, в морозец…На душе  у него было чувство вины и растерянность. Вот досада! Ну Динка, ну Синичка,  ну пролаза! На кой ей эта фотография? А, кстати, куда эта  фотография делась? А–а, вот же она, на столе… Лариса улыбалась, на ее голых плечах блестели капли воды, кончики волос были мокрыми, большой рот растянут в улыбке… Глупая, самоуверенная, без комплексов, веселая – ему повезло…
Но все эти короткие мысли о Ларисе перебивались изнутри его существа   каким–то ликованием, просто симфонией! «Да чего ж это я?» – с удовольствием, к собственному удивлению, подумал он. А ощущение все не проходило. Ощущение, что все не просто хорошо, а –  здорово, замечательно прекрасно! И счастливо! Что он любим женою, единственной – так уж ему конкретно повезло! – имеющей для него ценность женщиной. Что впереди у них  столько дней, ночей, долгих разговоров, покаяния и страсти, прощения и обвинений, которые и дают то глубокое и несокрушимое прорастание друг в друга, без которого бессмысленна жизнь вдвоем и которое в трагическом расставании– (конце,  то есть смерти, или безумной болезни,  когда никто и ничто не способен достучаться) облегчает уход из жизни, наделяя  тебя, обычную особь из племени людей, сознанием, что ты был в ней, в этой суровой и прекрасной жзни, не одинок, что тебя, именно тебя, такого вот несовершенного, мелкого зачастую в человеческих проявлениях,  любого и  всегда и  всякого – любили…Именно это, наверное,  имел в виду древний иудейский мудрец, изрекший: «И жили они долго и счастливо и умерли в один день…»
В дверь вставляли ключ, и он бесшумно прошел к постели, смяв в кулаке  фото Ларисы.
Сюрпризы теорий
.
Они сидели на  веранде Валериной дачи в Подсолнечном, пятеро  бывших однокурсников. Валера Хасанов, симпатичный парень с чертами лица славянки–мамы и абхаза–папы, был прежде преуспевающим студентом их общей альма–матер – Института физики. Его дипломная работа вытянула на кандидатскую диссертацию. Однако ему не завидовали, а признавали его особую одаренность и полную зацикленность на физике. Никому из его друзей – ни Прохору Семенову, светловолосому  голубоглазому рязанину, ни свердловчанину Мише Соловьеву (чьи родители к концу учёбы сына обменяли свою роскошную 4–х–комнатную квартиру в Свердловске на двушку в Москве), ни архангелогородке Насте Миловидовой, редкой красавице с синими глазами и почти черными природными волосами, ни хрупкой весёлой татарочке из Казани Рашиде Галеевой не приходило и в голову завидовать Валерке: в нём  всё, всё очень правильно сложилось и гармонизировалось. Валерка в своём научно–карьерном продвижении не только не пользовался покровительством влиятельного в научных кругах отца, а не имел общения с ним на эту тему, так как сам был «повёрнутым» на науке. И был доверчивым и капризным. Как ребенок.
Они все были дружны с первого курса.
.
Очень трудно объяснить не россиянину и тем более не коренному россиянину –  «азиатскому» или «кавказскому», –  чем так очаровательны в России вечера вдали от её городов, от железных дорог, от больших светящихся рекламой магазинов и идущих по тротуарам больших городов  с сосредоточенными на своих думах лицами людей. Как трудно объяснить  россиянину, живущему в Канаде ли, Испании, Америке или во Франции тамошним коренным и приезжим из других стран жителям, почему он, россиянин,  тоскует по родине, достигнув  многих материальных благ вне её, почему, хотя  в чужой стране  вроде так же  и «небо сине, так похоже на Россию, только всё же не Россия»… И вообще пытаться объяснить, так  ли очевидны преимущества жизни, наполненной бытовой техникой, большими удобствами и сервисом в больших городах по сравнению с иной жизнью – более трудной и простой? Эх, люди–люди, что имели – не хранили, а потерявши – будем, будем плакать…
Вечера эти полнят душу космической благодатью… И так всех вдруг становится жалко по–русски. По–человечьи… И все в этот момент, живущие на Земле, ощущаются как родня… И они, и сам ты – маленький и глупый, хороший и заблудший в мелких стремлениях…   Становится ясной сопричастность лично твоя, маленького единичного создания божьего, красоте окружающего леса, медленно текущей рядом речке, доносящейся перекличке хозяек, встречающих из стада своих бурёнушек, внезапному тихому хрусту срывающегося с дерева сухого сучка или движению птицы, устроившейся на ночлег в  тёмной кроне сосны, ели или клёна. И всему, всему созданному Великим Художником, Романтиком и Гением  Земли…  И слёзы изумлённой благодарности за  дарованную красоту… И за это кратковременное, мгновенное понимание твоего человеческого назначения – сдружить, объединить, повернуть всех лицом друг к другу, помочь по–чув–ст–во–вать друг друга…   И запахи трав, и дачных цветов становятся ярче, напоминают о себе тонкими струйками ароматов, текущих ненавязчиво, исподволь, смешанных с дыханием и ароматом же вечерней земли… В сумерках ветки обретают формы причудливых животных или былинных героев – и Соловья–разбойника, и Ильюши–Муромца, и Никиты Кожемяки…  И Макоша, дарящая долгожданных детей бездетным добрым парам, тоже тут, стесняясь, стоит. Она–то откуда? А оттуда же, откуда Масленица, откуда Иван Купала…А пахучее сено, скошенное на корм домашнему скоту? Во многих деревнях этот домашний сеновал называли «кумчики» – видно, не одна кума там под кумом побыла…
И вот приплывают тихие воспоминания о древней твоей истории, о её начале, сохранённом вот в этих кистях летней не созревшей рябины, в трогательных  ветвях нежно склонённых белоствольных красавиц–берёз, воспетых бессчётно раз за многие  тысячелетия  славяно–русскими художниками, певцами и поэтами… Очарование и щемящее родство –  в грибном аромате игольчатого бора,  в опавшей пожелтевшей хвое под соснами и елями, в пьянящем запахе белых, розовых и почти сиреневых цветков степных колокольчиков, в цветках  дачной «барыни», и вправду напоминающих помпезные оборчатые наряды старорусских барынь, и в  эротичных ягодах малины, тёмных и поросших едва видимыми нежными волосками, сходных с нежными сосками на груди любимой девушки… Они в клокочущем, давно не чищенном медном тульском самоваре на полтора ведра, накрытом гудящей трубой с одним швом. Он гудит, этот царь русского стола – самовар, как шмель, гудит рядом, а не жалит, не раздражает – лишь добавляет особого уюта…  А воду для него ты достаёшь из колодезного сруба, Бог знает кем и когда сработанного, но вода – кристально чистая, а сруб – поросший коричнево–зелёным мхом. И даже как бы кора там, в этом мхе, образоваться успела…  А кружево деревянных наличников на окнах, а петушок–флюгер на крыше, а роспись на ставнях разноцветная, несущая смутную мечту о красоте и сказочной жизни за семью морями… Бывает, покосившийся немного забор не вяжется с изумительным паркетом в самом старом доме, где каждая досточка выложена простым мастером, зачастую пьяницей, хорошо понимавшим однако душу и уживчивость одной породы дерева с другой, и потому именно рукодельный паркет может жить более 150 лет… А деревенские печники, эти чудо–мастера, умевшие выкладывать печи так, что и не дымили они, и грели, как оглашенные, избу, которая не выстывала до утра в самые лютые морозы…
Именно в таком месте Подмосковья, где ещё сохранились и деревенские избы с их исконными жителями и откуда топать до платформы пригородной электрички километров 5–7, и была Валерина (вернее, его родителей) дача.
– Мальчики, ну хватит о работе, о науке! – капризно встряла Рашида. – Сколько можно! Отвлекитесь! Такая красота вокруг! А вы забыли о нас. Не отдых, а коллоквиум какой–то.
– Ах, Раша, прости, увлеклись… – облизал губы после принятия нескольких глотков коньячку Валера. («Раша» – так звали они с первого курса верную подругу Рашиду, с тех пор как её парень, а теперь  уже муж Андрей Соколов, будучи студентом  истфака МГУ, как–то начал интереснейшую лекцию–рассуждение о роли в истории России неистовых русских вольнолюбцев. А  Рашида встряла с присущей ей страстностью: «Да мы, татары, второй по численности народ в России! Мы всегда сражались вместе с русскими за свободу!». И столько было достоинства в её сдвинутых изогнутых бровках, столько боевитости в маленьких смуглых кулачках, подпиравших красивую талию, что парни рот раскрыли в удивлении и  восхищении.  С тех пор и приклеилось к ней «наша Раша», «наша Рашка, Рашенька». А она чувствовала в этом прозвище их уважение и дружескую  любовь).
– Ну, хоть приведи что–нибудь из жизни, Валерка, когда теория относительности проявилась вот так вот запросто в судьбе конкретного человека, – поддержала и Настя, тоже обиженная невниманием.
– Привести? Ну что ж, пожалуй, и это можно, – согласился Валера. Он обмакнул зелёную стрелку лука в соль – не любил маринованный лук к шашлычку, а только зелёный, с грядки. Вкусно захрустел, пальцами взяв с голубой фарфоровой тарелочки кусочек поджаренного  на мангале мяса. – Ладно, расскажу…
Знаешь, давно дело было. Ехал я как–то по делам на метро. Выходить мне надо было на станции «Лермонтовская» – если кто помнит, так называлась раньше, в советское время,  станция «Красные ворота» на Садовом. Ну, был я юнец, сидел в вагоне, читал – чтобы не уступать места старшим и беременным – дурак был, одним словом.
– А то ты сейчас по–другому поступаешь, – ехидно заметил Прохор.
– Сейчас – да, по–другому, – невозмутимо ответил Валера, и все поняли, что так оно и есть.–  Ну вот, сижу себе. Вдруг чувствую цепкий взгляд. Поднимаю глаза – а это Пётр Анисимович, профессор, папин друг. Ну, я вскочил, место уступаю. Только встал – а тут рядом место освободилось. И я сидеть остался, и Пётр Анисимович рядом устроился. Сидим. Разговариваем. Он в воспоминания ударился: каким маленьким меня помнит, как в общежитиях жил с женою своей. Как добился потом чего–то в своей непростой жизни (а он из провинциалов, но умница, какие не часто встречаются, и науке предан, как пёс хозяину). Вот, говорит, радость–то какая: ордер на квартиру наконец–то получил, а ждал этого дня 20 лет! В полуторке хрущёвской последнее время с родителями, женой и двумя детьми ютился. Всякое прошёл, по съёмным квартирам мыкался, в общагах тараканов терпел, на общих кухнях жареную картошку вместе со сковородкой у них с женой, молодой необеспеченной аспирантской семьи, не раз умыкали – как положено в общагах … Подрабатывал, конечно, поскольку учился и рано женился, –  и на вокзалах, и в магазинах грузчиком, и дворником быть приходилось, и санитаром в больницах… В общем, свою суровую школу жизни мужик одолел. Радостный такой, ехал к какому–то городскому начальнику  довезти последнюю справку на получение квартиры. А дело было за несколько дней до 1 Мая – Международного дня солидарности всех трудящихся, Москва украшена, весна, всё вокруг предпраздничное, город в транспарантах, люди невозможно красивые! И вот выходим мы из метро, а из динамиков, что были  на круглом полукуполе – входе–выходе из метро, – ВНЕЗАПНО  к–а–а–к врубят громко маршевую музыку! И голуби, там сидевшие, одуревшие с перепугу, взлетели. А кто не знает московских раскормленных голубей! Недаром французы называют голубей «летающие крысы» – едят много и всё подряд… И представьте, один  такой толстяк врезался в лоб Петру Анисимовичу! Я о своём думал, Пётр Анисимович что–то мне говорил, и мне показалось вначале, будто камень кто–то бросил, какой–то дурак. Я не сразу понял, что произошло: вот только что смеялся рядом со мной хороший счастливый человек, и вот он лежит уже на тротуаре, а рядом – мёртвый голубь, и дорожка кровавой тягучей слюны изо рта Петра Анисимовича и из клюва этого злополучного городского голубя … И Пётр Анисимович не дышит… Я остолбенел сначала. Ну, закричал, побежал к телефону–автомату, вызвал «скорую» – всё как во сне, народ столпился вокруг неподвижного Петра Анисимовича… У него сердце остановилось, представляете… Меня тогда  вызывали как свидетеля его нелепой смерти, таскали по всяким конторам…Я заикался после этого ужасного случая месяца три, пожалуй. Но потом прошло…
.
Друзья молчали.
– Ну и при чём здесь теория относительности? –  сдавленным голосом спросила наконец Раша.
– М–м–м…– Валера откашлялся.– Видишь ли, человек был счастлив в том времени, когда жил надеждой на счастье в отдельной квартире, отгораживая в своём убогом пространстве  в общаге супружескую кровать задрипанной ширмой от глаз входящих в их жалкую комнатёнку. И не вписался в иное время и пространство. Которое ОТНОСИТЕЛЬНО вообще, а уж ОТНОСИТЕЛЬНО  лично него строило другие планы. И Пётр Анисимович в них не входил…
– Да уж, – сказал Прохор. – Ну тебя–то ясно почему голубь не прикончил: ты у нас будущее светило науки, голубям такие неинтересны. Но – всё –таки голубь – символ мира…Вот гад!
– Да, – вздохнул Валера, – этот голубь и этот случай – один на десятки миллионов. Сечёшь? И погубил он человека на пороге его долгожданного счастья. Внезапно. Понимаешь, какой–то сраный ожиревший московский голубь.  То есть всё относительно – и жизнь, и слёзы, и жильё…
– Тоже мне, нашёл что рассказать, – плачущим голосом сказала Настя. – В кои веки собрались вместе отдохнуть как следует, а ты…
Валера недовольно покрутил головой:
– Сами же просили про конкретного человека.
– А что, более счастливой истории не бывает? – Рашиду прямо–таки  знобило.
– Бывает, – сказал молчальник Миша. – Вот со мной была.
– Ну так налей нам всем  и расскажи, – попросил Валера.
– Да, правда, Миш, а то Валерка тоску нагнал, – поддержала Настя.
.
Девчонки выпили кисленькое сухое «Алиготе»,  с удовольствием закусили конфетками «Белочка» (шашлык они съели горячим, пока пацаны вели умные разговоры),  мальчики  – коньячок и заели шашлыком и сочными огурчиками–помидорчиками.
– Это были мои первые фирменные джинсы «Леви страус». Чисто американские, не сносимые, обтягивающие прямо как кожа селёдку. Мама моя принесла их в день рождения, мне тогда исполнилось 22 года. Я такого подарка не ожидал, конечно, – откуда у скромной семьи инженеров такие деньги и связи? – усмехнулся Миша. – Ведь ничего ж подобного в магазинах не было, только у фарцовщиков втридорога. А мама пошла в ГУМ, хотела присмотреть там подарок для меня. И вот тётка какая–то на лестничном пролёте между этажами заговорщицки к ней подходит и, озираясь, показывает из своей сумки эти джинсы – мечту любого парня тех лет. У мамы глаза стали как блюдца – вот это да, думает, подарок так подарок! Пошли они с этой тёткой в туалет (все фарцы так делали, чтоб милиция не засекла), та ей джинсы развернула, показала (мама уже была наслышана про мошенниц, которые, показывая из сумки вещь, продавали потом доверчивым клушам рукав от кофточки или одну штанину от джинсов по цене как за целую вещь). Ну и выложила этой тётке 400 рэ – две своих месячных зарплаты: она  деньги на сапоги зимние себе долго копила, захаживала в ЦУМ и ГУМ в конце месяца, когда там «выбрасывали» для выполнения плана импортные вещи в продажу.
Приходит домой возбуждённая, глаза блестят, сразу ко мне: «Мишка, меряй давай!» Я эти джинсы лёжа натягивал, отец с матерью насмотреться не могли – ну как влитые сидят! Чуть ли не больше меня радовались. Охи, ахи, мамин рассказ, как она добывала эту дефицитную одёжку, сестрёнка скачет, в ладоши хлопает – за меня счастлива. Ужинать уже собрались было, тортик «Сказка» в холодильнике, к чаю куплен… Вдруг звонок в дверь. Мама уже в домашний халатик переоделась, сестрёнка на стол накрывает, отец на балкон покурить вышел. Я и мама почти одновременно к двери подошли. Открываем. Стоят строгого вида женщина в очках, с кожаным портфелем, в сером строгом костюме, и мужчина рядом – такой жгучий брюнет, усатый, смуглый, крупноносый, полноватый. Мама: «Вам кого?»  –  и на меня недоуменно оглядывается. – «А вот и штаны», – протяжно говорит женщина, кивая на мои новые джинсы с биркой, к которым я только начал привыкать за какие–то 30–40 минут, что они на мне надеты.
– Вы купили эти штаны час назад в ГУМе у спекулянтки, – обвиняющим тоном говорит строгая женщина, наставив на маму острый указательный палец.
–Ну да, было такое,– растерянно отвечает мама. – А что случилось?
– А то случилось, – отвечает строгая женщина, – что вышел указ о борьбе со спекуляцией. А вы, покупая у спекулянтов, являетесь их пособницей. Мы проследили за вами от магазина до вашего дома
– Ну а где ж я бы их купила, как не у спекулянтки? – возмутилась мама. – Ведь в магазинах их не бывает, разве что в «Берёзке» на валюту, а мы зарплату в рублях получаем.
– Сейчас акт будем составлять, а вы всё подробно напишете, как и у кого вы их купили. И нам придётся их изъять.
И хочет тётка проходить уже в квартиру. А тут отец с балкона вышел в коридор на шум голосов. Мама ему быстренько изложила суть визита незнакомцев, а отец взял так крепенько тётку за локоть и говорит: «А почему ж вы за моей женой проследили, а не за спекулянткой той?»  – И мне: «Звони, Миша, в милицию, мутные это люди, что–то нечисто тут».
Женщина эта дёргается, мужичок её тянет к выходу из квартиры. А отец держит. Тётка трепыхается, портфелем отца попыталась ударить, очки слетели с неё. Сестрёнка вопит, я телефон уронил с журнального столика. Прибежал в прихожую. Мужичок этот странный что–то женщине не по–русски говорит – видно, что ругается,  и тянет её к себе. Тут рукав на тёткином пиджаке затрещал по швам, она верещит, извернулась – и брызнули они из квартиры по лестнице. Милиция минут через 20 приехала, расспросы, протокол, то, сё. В общем, день рождения запомнился…
– А дальше? – почти одновременно спросил Валера и девочки, и сами рассмеялись от синхронного вопроса.
– Сели за стол, ужинали, чай с тортом пили, – улыбаясь, ответствовал Миша.
– А теория относительности причём? – дружно спросила вся компания, и все опять расхохотались.
– Да она всегда причём–то.
.
Солнце готовилось к закату. Провожая его, активнее запели птицы. Вкусно пахло почти прогоревшими ветками из мангала, свежей травой, хвоей, дымком из самоварной трубы. Стрекотали сверчки, спешили по траве озабоченные своими делами муравьи.
– Гей, славяне, – раздалось у калитки. – Вы никого не ждёте, бездельники?  – Радостный Андрей Соколов держал в одной руке рюкзак, в другой – торт «Сказка». Из плохо застёгнутого рюкзака торчало дуло синей джинсовой штанины, в которую был вставлен собранный им в поле по пути от электрички букетик разноцветных колокольчиков. – По теории вероятностей, я должен был добраться к вам на два часа позже.
Дружный хохот был ему ответом.
– Давай заходи, теоретик, – счастливо улыбалась Рашида.
.
Лимонный Сингапур
.
(Из книги «Такая простая жизнь»)
.
У Зоиньки уродились лимоны! Да ещё какие – ярко–жёлтые с зелёненьким бочком, крупные – с гусиное яйцо! А ведь никто не верил, что такое может быть. Зоинька растила на огороде капусту, помидоры, перцы, огурцы, кабачки и баклажаны, ну там лучок, редиску, петрушку, укроп. А семечки от лимонов посадила так просто – на всякий удивительный случай. Взяла прохудившуюся старую эмалированную кастрюлю, наполнила её землёй из своего предгорного огорода, да и воткнула туда эти семечки.    Зоиньке сильно нравилась песня Вертинского про лимонный Сингапур. Она слышала её совсем девочкой,  в далекие 50–е годы, и запомнила. Знала, что Сингапур  где–то на другой стороне Земли. А так–то Зоинька с тех самых лет  почти нигде  и не бывала. Работала себе и работала в хлораторной на каскаде ГЭС (потом эта работа плохо сказалась на её здоровье), жила себе в гэсовском поселке алматинского предгорья, где все друг друга знают до кончиков ногтей,  да занималась семьёй и огородом. А лимоны любила: чудились ей  смуглые люди с тонкими красивыми пальцами, которые собирают в плетеные корзины эти удивительные плоды, потом подписывают корзины так:  «В Алма–Ату», «В Москву», «В Сибирь». Ей нравился  нездешний запах лимонов, она даже корочки от них не выбрасывала, а высушивала и копила в стеклянной баночке под крышкой, и нет–нет – да и добавляла в заварной чайник для аромата или толкла в ступке и сыпала в тесто или в варенье из не пахнущих ягод  ежевики, шиповника…
Эти семечки никак не проявляли себя в течение полутора лет. А Зоинька ждала и ждала, и  посеяла туда ещё и  душистую мяту – чтоб уж совсем кастрюля–то не пустовала. Летом она выносила кастрюлю на солнце, думая о лимонах – мята–то росла себе и росла, ароматная и как бы припорошенная инеем. А осенью ставила на подоконник – широкий, деревянный, который нарастил вместо прежнего, узкого, её муж Миша, чтобы там умещались Зоинькины горшки с геранью, розами, Ванькой мокрым, вьющимися нежными травами. Под подоконником  батареи отопления проходят, и цветам  зимой – в самый раз. Нет, центрального отопления в доме у Зоиньки не было, но зато была печка, и над ней – такой металлический  квадратный бак, куда заливалась вода и поступала горячею в батареи,  когда топилась зимою печь, согревая комнаты и цветы на подоконниках.
Когда вдруг из семечек лимона вылупились махонькие росточки (она уже и не мечтала о плодах) – просто сильно обрадовалась, что семечки не умерли, а  появившиеся листочки пахнут так же хорошо, как пахнут обычно сами лимоны. И  с удвоенным рвением принялась ухаживать за ростками, поливала только отстоянной тёплой водой, сбрызгивала листья  изо рта этой же водой, разговаривала с ними и нежно поглаживала каждый.
А когда Зоинька увидела  крошечную завязь на спавших до этого, но внезапно резко подросших  малюсеньких  деревцах, так радовалась! И шёпотом приказала мужу Мише, чтобы никому – никому, понятно? – не рассказывал об этом чуде, а то, не дай Бог, что–то не так пойдёт… Теперь она бежала со сменной  работы домой не только за тем, чтобы обиходить семью, приготовить, постирать, выполоть огород, но и (как награду за весь день, которую она сознательно берегла в завершение) взглянуть на эти крошечные дульки зелёного цвета, примостившиеся на крепеньких веточках с тёмно–зелёными, жёсткими листочками… У них с Мишей, с которым они прожили вместе больше 30–ти лет, опять появилась вроде как  своя заветная тайна… Она ведь и Мишу своего смогла увлечь ожиданием чуда – лимонов на деревцах, чужаков в алматинских местах.
– Миша, – спрашивала уморившаяся за день Зоинька, засыпая, – как ты думаешь: они не пропадут? Созреют?
– Да что ж они, по–твоему, такие уж неблагодарные?! Небось чувствовали, видели, как ты ухаживаешь, как ждёшь…Спи давай, –  отвечал тоже натрудившийся за день Миша.
Первой Зоинька позвонила Любе – сестра всё–таки, да и вообще интеллигенция! Это Зоинька  и Миша – простые рабочие люди, а Люба вон в аэропорту за посадку пассажиров в самолёты отвечает!
.
Люба наезжала к Зоиньке в пригород в начале лета (когда прёт, как оглашенная, клубника, и в разгар лета (когда черешня спелая и вишня–малина начинают созревать)  и, само собой,  осенью – когда яблоки, сливы, дыни, весь огородный урожай поспевает… Люба всегда хвалила Зоиньку: «Какая же ты умница! Всё успеваешь. Всё у тебя родится – не бываешь без урожая!»
Похвала сестры всегда  радовала Зоиньку. Урожай, конечно,  прежде чем быть обильным, требовал больших хлопот. Ну вот хотя бы так она, получившая самое средненькое  образование, сгодилась и семье своей, и  родной сестре. Да и не только ей: Зоинька помнила добро, и всегда отвозила алматинской тётке трёхлитровую банку со свежей малиной и лукошко яблок из своего сада. Потому что муж тётки, царствие ему небесное, вызволил её когда–то, молодую девчонку, едва окончившую семилетку, которую взяли вдруг в ее неполные 18 лет  (так радовалась, дурочка! Да и мама зоинькина всё молилась за Аркадия Вольфовича, что пригласил её дочку на такую важную работу –  замглавного бухгалтера заготконторы, а через полтора года  свалили на неё все приписки в этой проклятой конторе…) из тюрьмы. А так упекли бы надолго ни за что ни про что…Да  и упекли было!.. Два с лишком месяца  провела она там, пока шло  следствие…Тогда в волосах Зоиньки появились пряди седых волос – такой ужас испытала от надвигавшегося как огромный снежный ком незаслуженного наказания… А матери–то было сколько переживаний!.. А тут муж тётки, грамотный, партийный  и принципиальный,  вмешался: ихняя семья тогда как раз продала своё хозяйство (готовились из Караганды переезжать в Алма–Ату) и выручил Зоиньку, писал бумаги куда–то наверх, ходил к большому начальству. Хотя у самого–то было пятеро детей, да пожалел сестру своей жены, мать Зоиньки, у которой супруг пропал без вести на фронте, оставив ей шестерых детей… Освободили Зоиньку, а дядя приехал за ней в тюрьму на грузовике, привёз новые чулки «в резиночку», тёплые рейтузы (дело было в начале зимы), новое суконное пальтецо и тёплую шаль… Было это в далёком 1951 году.
Эх, да что там вспоминать… Никому это сейчас не нужно. Вон и Зоинькины дети смотрят на фотографии своего отца, мужа Зоиньки Михаила, и хотя знают, что он настоящий герой, что на фронт призван был  почти в конце войны (Миша старше Зоиньки) и горел в танке, что тяжело и долго строил вместе с Зоинькой вот этот дом (руки всегда у него были золотые, что хочешь наладит, даже телевизоры, магнитофоны и холодильники, когда они только–только появились в домах у простых людей), но как–то не сильно и расспрашивают про войну, про прежнюю жизнь… Все в поселке уважали их с Мишей. Да и сыновья тоже. Но как–то скрытно, не показывали сильно своего уважения сыновья–то, а Зоиньке хотелось, чтоб не просто с готовностью помогали, но и расспрашивали о прошлом, что, мол, да как было раньше…
Да это так, к слову. Зоинька сама–то никогда в заслугу себе и своему любимому Мише не ставила пережитое и  вечную загруженность работой… Жили просто, трудились, и детей учили именно этому – трудиться. А дальше, мол, и заработок, и счастье вас найдёт…
.
Но не всё складывалось так просто, как хотелось Зоиньке.
А она к тому же хотела вырастить лимоны – и вырастила.
Когда лимоны созрели, Зоинька сорвала их с трепетом в сердце – ну как же, не что–нибудь там типа редиски, а – лимоны! Зоинька взвесила их на домашнем безмене – оказалось почти 2 килограмма, кило и 600 граммов! Она подарила один лимон тёте Кате соседке – та больше всех не верила в реализацию Зоинькиной мечты. «Ведь ты, Зойк, – говорила она, жуя свои старческие непредвиденные усы,  – помнишь, ананас, который тебе передала двоюродная сестра, в горшок посадила. Думала, что это корешок, и из него выйдет цветок! Ещё на шифоньер его поставила и поливала, как дурочка!» – Тёть Катя тряслась внутренним смехом при этих словах – боли мешали ей смеяться как все.
Второй лимон Зоинька отнесла на работу – там, в ихней хлораторной, сильно обрадовались все ее сверстницы и сказали: «Да наша Зойка за что ни возьмётся – всё получается. Зойка – труженик, она гору подроет, она в разведку с самим Штирлицем пойдёт, и он ей Героя даст!».
Три лимона Зоинька отложила для сестры – пусть обрадуется. Вот Любка приедет, а тут… Зоинька аж зажмурилась, представляя, как удивится и обрадуется сестра.
Три лимона она  сразу порезала – то–о–не–нь–ки–ми кружочками, и присыпала сахарком: для семьи, для своего мужа Миши, для сыновей Сашки с его женой и неженатого Витьки…
Осталось ещё шесть, не особенно крупных–то… Зоинька застыдилась: вон сколько для её судьбы сделал покойный  дядь Коля, а лимоны ему она отложила не самые лучшие…
Она встала ночью и поменяла местами те 3 лимона, что отложила для Любы–сестры и для дядь Коли. Так вроде справедливо…
Под утро приснился сон: будто они с сестрой совсем молодые, и Любка выдернула из её косы красивую атласную  зеленую  ленту – да так больно! И себе вплела, бесстыжая. А на Зоинькины слёзы чихать хотела.
.
Проснувшись, Зоинька взяла один из трёх лимонов, отложенных для Любки,  и положила его в кучку для  семьи дядь Коли. Теперь у него было целых четыре пахучих, особенных, выращенных Зоинькой фрукта. Вот так, нечего тут Любке задаваться – ишь, посадница нашлась…
Только стала собираться Зоинька на работу – стук в дверь. Тетя Паня,  хромая сторожиха ихней поселковой бани, пришла.
– Зойк, а Зойк!  – вскричала обиженным голосом тётя Паня. – У тебя, говорят, лимоны прут? Дак а мы их видим только к Новому году, да и то, если в город вырвемся, выстоим в очередях и повезёт! Ты чо, про меня забыла?
Зоинька сразу отдала ей два лимона – один из Любкиной, другой – из дядь Колиной кучки.
– А чё–то у тебя оне несуразные, зеленые… – проворчала, уходя, тётя Паня.
Зоинька обиделась – как так «несуразные»? Никто до неё тут и не пытался лимоны вырастить! Уж какие получились…
Она почистила зубы. Поставила на плиту чайник. Миша вошёл со двора – у них «удобства» там размещены.
– Зоинька, – сказал он, вытирая руки после рукомойника белым вафельным полотенцем,  – ты чудо. Я всегда у тебя учился  мечтать и терпеть.. Давай скорее поедим яичницу и попьём чаю с твоим самым настоящим лимоном. Я, знаешь, стал почему–то скучать по тебе в конце рабочего дня. – Миша смущённо пригладил свои седые волосы.
.
Долго и  счастливо …
.
– Дед, а Знайки всегда в очках?
– Ну да. Еще они бывают в шляпах, и оттого всех раздражают.
– Дед, а раздражают – это что? Это когда я утром не хочу вставать в садик?
– Ну вроде того.
– Знаешь, дедулей, тогда мне Знаек жалко…
.
Так они и ехали в трамвае из детского садика, откуда «дедулей» или «дедукей», как называла его Синичка, забрал ее вечером. Окна трамвая разрисовал мороз, миловидная молоденькая кондукторша в  толстом свитере, закрывающем ее лицо почти до глаз,  и в стеганых модных штанах, оставляла на полу в салоне трамвая вычурные рисунки от подошвы своих «крутых» кроссовок на тающем снегу, занесенном с улицы пассажирами…
Им почти сразу повезло, деду и внучке: не успели войти – освободилось два места. Синичка села к окну, ковыряла пальчиком изморозь, продышала круглую маленькую дырочку в инее – для обзора.
– Знаешь, дедулец, меня сегодня Машка к–а–ак дернула за волосы…
– С чего вдруг? Ты, наверное, и сама хороша, задиралась…
– Нет, мне было некогда задираться: я воспитательнице помогала тарелки в мойку носить.
– Ну а ты? Сдачи дала?
– Конечно! Руки были заняты, а  я ей на ногу  так наступила, что она вприсядку присела! – радостно закричала Синичка.
Пассажиры вокруг дружно засмеялись. Синичка смутилась, насупилась, опустила лицо в воротник куртки и до конца пути больше не разговаривала.
«Интересно, – подумал он. – Когда в человеке начинает проявляться его собственное лицо? Или мы с ним рождаемся, но не замечаем и как бы не придаем значения, принимая его за сосульку, которая со временем растает?»
.
Синичка вообще–то была Дина, Динка. Так они ее назвали. Она была  вроде позднего ребенка у них с женой. Ребенком, которого Господь послал после полувека жизни. И как раз вовремя, потому что отношения их зашли в полный  тупик. Не то чтобы они разлюбили друг друга напрочь – нет. Просто им стало друг с другом трудно, плохо. У жены был климакс, протекавший совершенно классически. Можно подумать, что все выверты этого состояния, описанные в медицинской литературе, были списаны именно с нее… Последние два года она спала отдельно, в другой комнате. Состояние невероятного энергетического подъема, жизнелюбия и трудоспособности резко переходило в полную противоположность, когда она не хотела отвечать на телефонные звонки, плакала, подолгу смотрела в никуда, застыв казанской сиротой над тарелкой за ужином по вечерам. Прежде предельно аккуратная во всем, она почти перестала следить за собой, не делала маникюр, не укладывала волосы…В будни к этому принуждала необходимость – на работу не пойдешь как попало, а в выходные жена ходила растрепой. Иногда она яростно сопротивлялась старению, заказывала себе в ателье вещи, а потом, получив их, потерянно разглядывала и засовывала в дальний угол шифоньера, ни разу не надев.
На тумбочке возле кровати у нее лежали огромные стопки книг: русская классика – стихи и проза, библия, философия синтоизма, Вернадский, «Житие старцев Оптиной пустыни», старые журналы «Новый мир», «Иностранная литература», «Советы сибирских знахарей», «История русского императорского дома Романовых», рассказы  и пьесы Бабеля, Лесков, Подъячев, сборник анекдотов, словари… Такой она человек…
Он хотел ее. И ему было жаль ее. Их связывало столько лет не просто совместное хозяйство и дети, как это бывает у большинства, а понимание, любовное влечение, интерес друг к другу. Но все дело в том, что она, находясь в этом своем теперешнем болезненном состоянии, никогда не выливала свою агрессию или дурное настроение на других, а только на него. И от жалости, так уж получалось, не оставалось и следа, а оставался вопрос: как он мог связать свою жизнь с этой нервной, несправедливой и злой женщиной? Он, который и сейчас ощущал себя молодым, полным сил, нравящимся женщинам куда моложе себя.
Бреясь по утрам в ванной, он с удовольствием отмечал, что в волосах еще нет седин, что он по–прежнему строен, а возраст не только не побил его, как моль шубу, а, напротив, придал ранее не свойственный шарм. И он думал о том, что в конце недели встретится с Ларисой…
.
Синичка была громкая девчонка. Она с шумом входила в подъезд, громко комментировала все, что задевало ее внимание: снег на деревьях, кошку, пробежавшую мимо них в соседний подъезд, собственные ощущения от морозного вечера. Она никогда не дожидалась, пока дедукей позвонит в дверь квартиры, а принималась ручонками в теплых варежках тарабанить в дверь, крича: «Ба, я уже пришла!»
Ба открывала, и они бросались в объятия друг друга: стареющая нервная женщина, его жена, и маленькая, румяная от мороза девочка, наскучавшаяся по ней в садике…
Начинались тисканья, вопросы, веселое и шумное раздевание, а собака, которую жена вдруг (после 10 лет нежности и заботы!) перестала любить и тяготилась ею, скакала вокруг, лаяла, лизала всем троим  лицо, руки.
Сегодня жена демонстративно не замечала его, вскользь кивнув и уклонившись от обычного поцелуя. А раньше она встречала  его поцелуем, и провожала – тоже…Он заметил, что глаза ее блестят, что она подкрашена, а в доме чувствуется слабый запах ее дорогих духов. Значит, где–то была сегодня… Она теперь редко совершала «выходы» – только по работе, когда надо было взять корректуру на вычитку. Хорошо, что у нее появилась эта возможность – работать дома…
– Мы не закрыли виноград на зиму, – сухо сказала вдруг жена. – И теперь мороз его прикончит…
Во всем был укор, адресованный лично ему: это он плохой хозяин, не съездил на дачу осенью перед холодами, не закрыл виноград, он равнодушный… Это было, как всегда, прелюдией к упрекам и обвинениям, которые в течение вечера обрушатся на его голову.
Он промолчал.
За ужином болтала Синичка, они с женой отвечали ей, и жена даже смеялась. Внучка была для нее чем–то особым, и связь между ними, двумя женщинами, взрослой и крохотной,   – он это чувствовал – была особой, не нуждающейся в объяснениях.
Синичка после ужина копалась в комнате с игрушками, вела с ними сложные диалоги, в которых переплетались и «дочки–матери», и любовные страсти из мексиканских сериалов, и английские словечки, и жаргон, почерпнутый из «Никелодиума».
Динка была личность продвинутая.
Включила телевизор. Синичке Динке  было всё интересно.
А они с женой молча курили в кухне после ужина, включив вытяжку. Его задевало, что жена не воспринимает его: ей было все равно, как прошел этот его день, и другие дни, о чем он думает.
Он заметил, что ямочка на ее подбородке стала чуть  глубже. Правда, это не портило лица: черты жены ему всегда нравились, да и не только ему. Четким, влекущим рисунком очерченные яркие губы катастрофически притягивали взгляд, глаза под чуть припухшими веками жили собственной, страстной, таинственной жизнью.
– Где была сегодня? Что нового? –  Он спросил и просто так, чтобы не молчать, и из искреннего интереса.
– Какая разница, – сказала она. Густые волосы жены на висках были седыми, цвет их сливался с цветом пепла на кончике сигареты.
– Тебе надо бросать курить, – сказал он.
– Ох, если бы это было так просто, табачные компании давно разорились бы, – вздохнув, сказала она.
– Ну так давай будем способствовать их разорению. Если ты бросишь, я обязательно брошу.
– Не смеши,– сказала она.
– Ты сегодня хорошо выглядишь, – мягко заметил он.
– Именно поэтому ты не называешь меня по имени? Я уже отвыкаю от своего имени, – сказала она.
– Ну что ты, тебе просто кажется. Тебе не угодишь, – со вздохом долготерпения сказал он.
– Да не надо мне угождать. Мне просто внимание нужно, понимание, – она  складывала тарелки для мытья.
– Тебе, все нужно, конечно,  только тебе! А мне этого совсем, совсем не нужно! Давай начнем с тебя! Ты отдалилась от меня, ты находишь время только для чужих. С ними у тебя и настроение появляется, и темы для разговоров. Только я, я один  выпадаю из этого круга. – Он взял новую сигарету.
– Никакого круга нет. Потому что я ненавижу замкнутые пространства. А тебе… Тебе и без меня хорошо, и ни при чем тут мое настроение. Знаешь, я поняла, что так было всегда: я должна тебе сделать приятно, удобно, вкусно, ласково, чисто. И тогда ты меня терпишь! Я – сама по себе. В молодости тоже так было, только тогда у нас обоих было больше общения – у тебя свое, у меня свое. Веселуха была. А теперь все обнажилось. Нам холодно вдвоем. – Она отвернулась к холодильнику, чтобы достать для Динки «ночное» молоко и чтоб оно успело согреться.
– Ты  же эти  все  претензии придумала! И это разрушает не только настоящее, но и наше прошлое, – горько сказал он.
– Я придумала только тебя. Ты оказался не похож на того, кого я придумала. Кем ты сознательно казался. Но, главное, тебя это нисколько не расстроило! Вот так и прожили по ошибке.
–  По ошибке?! Знаешь,  в последнее время, когда я тебя слушаю, мне кажется, я слушаю не родного человека, а  театрального критика, который только что посмотрел спектакль и выносит ему свой вердикт…
– Ну, это не ново. Дяденька Шекспир до тебя отметил, что мир – театр, люди – актеры… Я не критик, а пострадавшая сторона. Зритель собственной жизни.
– А я кто, по–твоему?
– А ты тот, кто режиссер не по призванию, а по нелепости.
.
В кухню забежала Синичка.
– Бабуля, – закричала она. – Там добрый аблакат помог Пауле вернуть ребенка!
– Какой еще аблакат? – спросил он.
– Добрый! – повторила Синичка.
– Да адвокат он, ад–во–кат, – пояснила ему жена.
– Вот именно, – сказала Динка. – Адвокат. Только добрый.
– Я рад за Паулу, – улыбнулся он. – А кому–то  уже, по–моему, пора спать.
– Интересно, – недовольно нахмурилась Синичка. – Я еще не пила молоко, не ела витаминки, я еще писать буду и … зубы чистить, да, ба? И  еще мне почитать. Бабуля, ты почитаешь?
– Ну да, мне и самой интересно, что там дальше будет, – голос жены неуловимыми нотками оберегал эту их особую с Синичкой общность.
Внучка прижалась к ней, и та забрала ее руками всю, как в кокон, с такой нежностью и отчаянием, что он подумал: «Как за спасением от чего–то страшного жена тянется к внучке».
.
Ну что ты, – сказал он. – Давай не будем усложнять. Давай выберемся куда–нибудь в конце недели: в горы, что ли, или куда ты хочешь?
– Где мы найдем с тобой то, что потеряли внутри? Мы же не в горах это потеряли, – тихо сказала жена.
«В горах мы скорее нашли», – подумал он. Вспомнил, как когда–то  взобрался на высоченную сосну, на самую верхушку, совсем не будучи спортивным юношей. Просто башку сносило от любви к ней! И кричал оттуда: «Это тебе, тебе посвящается!» А она, тогда юная и худенькая, стояла в ситцевом сарафанчике внизу такая бледная от страха за него, что ее лицо на фоне загорелого тела было как бумажная маска… И когда он в следующую минуту посмотрел вниз – она лежала в траве безжизненная, и длинные темные волосы закрывали ее лицо, шею и плечо… Он не помнил, как спустился с сосны: ладони были содраны в кровь, смола и рыжие сосновые иголки впечатались в них…
Придя в себя, она дотронулась длинными пальцами до его лица так, что его пробрало до пят сладкой дрожью: «Если бы ты сорвался, я бы…» Он и так всё понял.
Вечером того дня, войдя от костра в их палатку, он увидел два спальника, разложенных рядом для сна (а прежде она этого не делала!) и усыпанных белыми и розовыми лепестками шиповника…
…А сейчас он с облегчением подумал, что отказ жены сделать совместную вылазку как нельзя более кстати. У Ларисы  – день рождения, и  он сможет сослаться на необходимость быть на работе в субботу – жена никогда ни в чем его не проверяла…Жена не только любила его раньше, но и не покушалась на известную степень его свободы, не оскорбляла подозрениями, уважала его уход в себя...
…Зазвонил телефон. Как всегда по вечерам, звонили сын с невесткой, поболтали с Синичкой, которая спела им новую песенку, разученную с бабушкой: «Где–то есть город, тихий, как сон» –  и еще одну, детсадовскую, которую дети готовили к новогоднему утреннику, и где были вечные по пошлой примитивности слова «Елочка, елочка,  где твои иголочки»... Потом невестка поговорила с женой и с ним. Похоже, она своих свёкров любила, и называла МаПа, обращаясь сразу к обоим. Завершился разговор так же, как почти всегда: «МаПа, пусть Синичка останется у вас на субботу–воскресенье, а? Мы с Робиком так закрутились, у нас завал… И дел, и приглашений…»
– Для нас Синичка в руках дороже любого журавля в небе, – решил дедулей этот вопрос.
.
Чуть  позже позвонил, как и всегда,  один из их старых школьных друзей (он и жена учились в одном классе). Поболтали с другом по очереди – сначала он, потом жена. В конце разговора с нею друг сказал: «Я так завидую вам, ребята. Вы мне очень помогаете тем, что вы такие… От вас тепло и верность, я, может, сволочь – подпитываюсь от вас терпением и добром. Или вы мне все–таки сами позволяете делать это? ».
Она заплакала, положив трубку.
Синичка опять прибежала на кухню. Увидела слезы. Ничего не говоря, она стала вытирать бабулины слезы своими пальчиками.
– Дедулей, – обратилась к нему внучка. – Ну дай, пожалуйста, свою ручку. Я только полминутки порисую, и все, и пойду раздеваться…(У него была красивая эксклюзивная авторучка, подаренная иностранцами «по обмену опытом». Он и носил–то ее  в кармане больше для престижа, такую необычную, и редко сам ею пользовался – экономил).
– Возьми на стуле в пиджаке, в верхнем кармане, – сказал он.
Синичка умчалась в комнату.
Он не знал, что сказать жене. Неожиданная нежность к ней поднялась прям–таки до горла.
– Ты молодец, – сказал он. – Всё успеваешь. Ты меня избаловала за нашу долгую  семейную жизнь: я в столовой не могу есть. Я могу есть только то, что приготовишь ты. И вообще, у нас хороший дом. Но ты особенно не напрягайся, ложись спать вовремя, а то ты ночами напролет скачешь тут, готовишь, стираешь Синичке… Можно же оставить на завтра незаконченные дела. Ни к чему так урабатываться.
Внучка (она уже была в байковой пижамке) несла в кухню фотографию.
– Дедулей, кто это? – спросила Синичка.
Она держала фотографию Ларисы, на которой Лариса была снята в купальнике крупным планом на Иссык–Куле.
У него вспотели руки и лоб.
– Где ты взяла это, Синичка? – спросила жена.
– У дедукея в кармане, когда доставала ручку, – сказала Синичка.
Жена мельком, но цепко,  посмотрела на фото, потом – удивленно – на него. Его смятение, конечно же, не укрылось от жены.
– Это что – твоя женщина? – спросила жена, кивнув на фото.
– Да ты что! Нет, конечно.
– А–а–а, ну да: скажи еще, что это женщина твоего начальника, и он дал тебе поносить эту фотографию. Так, что ли?
Пальцы ее подрагивали, когда она прикуривала сигарету. Глаза ее потемнели, и из серо–голубых стали ярко–синими. В них появилась ошарашенность новостью и – интерес! Да, не ошибся, не мог ошибиться! – интерес к нему. Сейчас она видела его, а минуту назад – нет, не видела, не чувствовала.
– Я тебе потом всё объясню, – пролепетал он вполголоса. (Ну Синичка, ну проныра!)
– Нет уж, не потом. Надеешься, что успеешь придумать что–то вразумительное? – Голос жены дрожал.
– Понимаешь, это, может, неубедительно, но я нашел ее сегодня, нашел на работе…
– Кого? Эту женщину?
– Перестань… Да фотографию же. Я ее нашел. Завтра спрошу у своих, чья она…
.
Жена резко встала и вышла из кухни. Он слышал, как она открыла кран в ванной, почистила зубы, умылась, вернулась на кухню, взяла стакан с молоком и пошла в комнату внучки. Потом позвала птичку–Синичку, и Синичка  халтурно почистила зубы – по времени, отведенном на этот процесс, маленькая хитрунья  просто лила воду в раковину…
Он не знал, что делать. Влип так влип… Жена закрыла дверь в комнату, оттуда донесся щебет Синички. Они с ба  выясняли, где остановились, и откуда нужно читать про Незнайку…
.
…Она шла по безлюдным улочкам, отпустив с поводка собаку. Под ногами сквозь снег проступали легкие, медного цвета листья. Собака отбегала от нее по своим делам, возвращалась, сочувственно и преданно глядя в лицо. Ее невыразимо трогало отношение собаки, она винила себя за равнодушие к ней в этот последний, год, а может, равнодушие началось чуть раньше… В небе низко проурчал самолет.
…Она вспомнила, как муж, когда ей нужно было рожать их первенца, уехал по распределению после института  в Восточный Казахстан… Из роддома ее встречали все – её мама, свекор со свекровью, друзья и подруги – все, кроме него. Он прислал телеграмму, заказывал междугородние переговоры – вырваться у него не было возможности. И вдруг нежданно–негаданно он  прилетел на ноябрьские праздники (в то время очень значимые.  И всеми республиками Средней Азии почитаемыми, поскольку жизнь именно этой, Средней Азии, началась с Советской власти) в багажном отделении самолета (билетов не было, договорился с летчиками за наличный расчет) в 5 утра… В это время она кормила грудью их сына, которому еще и месяца не исполнилось. Печь выстыла (они жили тогда в каркасно–камышитовом «хрущевском» одноэтажном доме с печным отоплением), ногам было зябко, и в это время раздался осторожный стук в окно. Она подлетела к окну с сыном на руках – счастливая и ошеломленная. Она знала, что это – он.  Это он спустился к ней с той высоченной сосны. На их ложе из  белых и розовых  цветков шиповника….
.
Ночью он проснулся, а в кухне горел свет. Он включил торшер, глянул на часы: без четверти три. Он вышел на кухню. Там никого не было. Он прошелся по квартире. Динка сладко спала, обняв бабулин розовый халат. Не было в квартире  и собаки. Значит, жена вышла с ней на улицу. Давненько она не выгуливала собаку, а тут ночью, в морозец…На душе  у него было чувство вины и растерянность. Вот досада! Ну Динка, ну Синичка,  ну пролаза! На кой ей эта фотография? А, кстати, куда эта фотография делась? А–а, вот же она, на столе… Лариса улыбалась, на ее голых плечах блестели капли воды, кончики волос были мокрыми, большой рот растянут в улыбке… Глупая, самоуверенная, без комплексов, веселая – ему повезло…
Но все эти короткие мысли о Ларисе перебивались изнутри его существа каким–то ликованием, просто симфонией! «Да чего ж это я?» – с удовольствием, к собственному удивлению, подумал он. А ощущение все не проходило. Ощущение, что все не просто хорошо, а –  здорово, замечательно прекрасно! И счастливо! Что он любим женою, единственной – так уж ему конкретно повезло! – имеющей для него ценность женщиной. Что впереди у них  столько дней, ночей, долгих разговоров, покаяния и страсти, прощения и обвинений, которые и дают то глубокое и несокрушимое прорастание друг в друга, без которого бессмысленна жизнь вдвоем и которое в трагическом расставании – (конце,  то есть смерти, или безумной болезни,  когда никто и ничто не способен достучаться) облегчает уход из жизни, наделяя  тебя, обычную особь из племени людей, сознанием, что ты был в ней, в этой суровой и прекрасной жизни, не одинок, что тебя, именно тебя, такого вот несовершенного, мелкого зачастую в человеческих проявлениях,  любого и  всегда и  всякого – любили… Именно это, наверное, имел в виду древний иудейский мудрец, изрекший: «И жили они долго и счастливо и умерли в один день…»
В дверь вставляли ключ, и он бесшумно прошел к постели, смяв в кулаке  фото Ларисы.
5
1
Средняя оценка: 2.6
Проголосовало: 10