У любви, как у мышки, хвостик…

У любви, как  у  мышки  хвостик…
Соседский кот Лёха  шёл по дороге  в гости, –  как и положено гостю, с гостинцем:  из  пасти свисала серая мышь, тонким хвостиком  касаясь земли.  Дикой «тигровой» расцветки, Лёха мёртвой хваткой держал добычу, левый глаз его  был прищурен от усердия, усы торчали вразлёт, как у Вилли Токарева.
В гости он шёл к нашей Мурке, впервые после долгого перерыва.
Лёху года три тому назад прикормили строители.  Кот жил с ними в теплушке, и один из строителей обещал забрать его с собой в вологодскую деревню. Уезжали они в декабре, в мороз, впопыхах, и Лёху оставили. То ли забыли, то ли сам котяра где-то промышлял и ко времени не вернулся, но на следующий день хозяева с раннего утра слушали душераздирающие вопли одинокого, брошенного кота, нарезающего круги вокруг пустой теплушки. Покормили, пустили погреться. Но и сами они постоянно-то зимой  на даче не жили, приезжали на выходные. Лёха ждал всю неделю. Так и прижился.
Наша Мурка, кошечка кокетливая и очаровательная, пользовалась заслуженным вниманием и любовью окрестных котов. Регулярно два-три раза в год переживала она радость материнства, нам же разделять с нею эту радость становилось всё труднее и хлопотнее.
У сотрудников на работе, у знакомых и друзей – у всех, кто откликался на призывы «отдам в добрые, хорошие руки», руки были уже заняты, и души согреты.
А появилась Мурка тоже неизвестно откуда.  Диковатая, похожая на маленькую лесную рысь, сначала она так же, как и Лёха, ждала нас всю неделю, а в пятницу, встречая ещё на лесной дороге, вприпрыжку бежала перед машиной.
Вела себя очень деликатно и ненавязчиво: ела понемногу и всё, что бы ни дали; прежде  чем вспрыгнуть на колени, внимательно смотрела своими огромными, широко посаженными глазами и, загибая кончик вертикально поднятого хвоста, изображала знак вопроса – а можно? Ну, конечно, можно, прыг!
Она располагалась на коленях, мурлыкала и «утаптывала» передними лапами лежбище, иногда от удовольствия и нахлынувшего чувства благодарности выпускала остренькие коготки. Но мы её за это ругали, и она понимала – быстро втягивала их обратно.
Наконец дом был построен, и мы стали жить в нем круглый год. Мурке дом очень понравился, она теперь любила лежать на подоконнике и смотреть в окно, как в телевизор. На кормушке суетились синицы, прилетал дятел, для которого я привязывал к стволу кусочек сала. Почему к стволу привязывал? А чтобы ему привычнее было клевать, будто нашёл он такую огромную жирную личинку.
Ходили вдоль забора и муркины женихи. Истошно вопя, они ожесточенно дрались: в стороны летели клочья шерсти, с оборванных ушей капала на снег кровушка, а Мурка на подоконнике грациозно выгибалась и жмурила глазки.
Лёха в гладиаторских боях, конечно же, участвовал, но победителя не праздновал. Если судить по окрасу потомства, – побеждал черно-белый, бомжеватого вида кошак, с наполовину отгрызенным хвостом. Что Мурка в нем находила, мы не совсем понимали. Но, видимо, против напора и натиска устоять наша красавица не могла. Между собой мы его так и прозвали – «Отец».
Лёху он бил и драл каждый раз при встрече, обращал побеждённого в бегство, сам же на правах победителя валялся на нашем крыльце, пока не выходила жена и шваброй не прогоняла наглеца.  В отличие от Мурки она его не любила, а Лёху, пока не было хозяев, подкармливала.
Мурка с Лёхой были одинакового, тигрово-рысиного, полосатого окраса. Может быть, поэтому и воспринимала она его, как брата-приятеля. Они вместе гуляли, иногда пропадали куда-то на весь день, а иногда просто полёживали на крыльце бани – он внизу, она сверху на перилах.
Чтобы чужие коты всё-таки знали, кто здесь хозяин, – Лёха  метил все углы построек, кусты, деревья и даже сугробы так усердно, что мы тоже чувствовали этот запах. Но насильно мил не будешь.
– Лучше бы дрался, – говорила жена. – Отстаивал бы своё право в бою, а то ишь, интеллигент…
«Отец» у котят был всё тот же.
Завернули крещенские морозы. Под тридцать упал столбик термометра за окном и никак не поднимался. На улицу выходить не хотелось, так быстренько до сарая добежишь за дровами – и скорее обратно, котёл кочегарить. Дома-то тепло, за окном зимняя сказка, и как в сказке положено появиться принцу – он и появился.
Мурка навострила уши, спрыгнула с подоконника, и – к двери: пустите, пустите меня! Мяучит жалобно, потом и требовательно. Мы её выпустили, а сами – к окну.
Ну да, вот он красавец! Матёрый, дымчато-пепельный, – сидит между белых сугробов и окно желтыми глазами сверлит…
Четверо суток не было Мурки дома. Мы уж думали – всё, замёрзла наша красавица, привыкла она в доме жить, в тепле, питание трёхразовое, да и так, когда чего перехватит на кухне, а комнатная жизнь расслабляет.
Пришла на пятые сутки. Тёрлась о ноги, заглядывала в глаза, просила прощения, потом ела, ела, а наевшись, долго и тщательно умывалась.
Вылизывает шёрстку и вдруг замрёт с поднятой задней лапой, будто вспомнит о чём-то.
К весне «зимний роман» получил своё завершение – четыре пушистеньких комочка жалобно пищали, требуя продолжения жизни, и  счастливая мамаша днями не вылезала теперь из корзинки, а еду и питьё мы ставили рядом. Она благодарно мурлыкала и разрешала нам брать котят в руки.
Тут надо отметить, что Мурка совершенно одомашнилась, она хорошо понимала и различала слова к ней обращённые, сама научилась мяукать с разными интонациями, по которым можно было легко определить, чего она хочет. Особенно удавалась утренняя просьба пустить её в нашу спальню. Она начинала деликатно помяукивать под дверью, но, если сразу кто-нибудь не вставал и не открывал, добавляла в голос такие противные обертоны, что улежать в постели было невозможно. «Мозг выносила», – говоря современным языком.
Но это бы ещё ладно – она требовала, чтобы я присутствовал и принимал у неё роды; если меня дома не было, то  жена должна лежать рядом с родильной коробкой и гладить ей голову, сопереживая.
А ведь несколько лет тому назад рожать она обязательно куда-нибудь уходила. Особенно приглянулся ей чердак соседского сарая; потом возвращалась с месячными диковатыми своими детьми, которые поначалу забавно шипели и прятались от людей. Теперь же, будто телевизора насмотрелась, прогрессивных передач, когда показывали, что муж может присутствовать рядом, чтобы жена, разрешаясь, спокойнее себя чувствовала.
Но я думаю: когда-то давно, живя ещё в природе, у диких кошек так и было – самец находился рядом при таком ответственном и важном деле. И получалось, что не они нам, а мы им подражаем в своём «прогрессе».
Плоды «зимнего романа» мы с грехом пополам раздали и решили Мурку прооперировать. По нашим подсчетам было ей лет шесть. Жила она полноценной жизнью, в которой были и любовь, и потомство, а теперь пусть останется крыша над головой, тепло да наша ласка.
Между тем, отвергнутый Лёха продолжал время от времени приходить; смотрел котят, но остался к ним равнодушен; пытался заигрывать с Муркой, но ей, естественно, было не до него.
А с наступлением тепла Лёха и совсем перестал появляться. Соседи, его хозяева, переехали на лето на дачу, и мы думали, что он теперь сыт и обласкан, поэтому и не приходит.  Мурка после операции чувствовала себя не очень хорошо, ходила по двору целый месяц подвязанная ситцевой попонкой. Это было нужно, чтобы шов не расчёсывала и не попала инфекция. Выглядела комично – эдакая домохозяйка в фартуке.
Как-то приезжала внучка, и её на крыльцо вышли встречать жена в фартуке и Мурка в своей попонке.
–  Ооо! А Мурка-то бабушке, что ли, помогает? – совершенно искренне удивился ребенок.
– Конечно, такая у нас теперь помощница…
Про Лёху же соседи нам сообщили, что он влюблён. То ли сам он откуда-то привёл, то ли подкинул кто молоденькую кошечку, почти котёнка, и вот он теперь ни на шаг от неё не отходит. Даже ест только после неё и что останется. Со двора «молодая» никуда не уходит, и Лёха при ней.
Отлучался он только на реку, да и то, чтобы побаловать свою избранницу свежей рыбкой. На берегу он прикидывался брошенным одиноким котом, и, переходя от одного рыбака к другому, «выпрашивал» рыбную мелочь. Ну кто ж не пожалеет и не кинет одну-две рыбешки несчастному!  Сам поест, а потом бежит с рыбкой в зубах порадовать новую избранницу.
Сидя на крылечке, мы с Муркой такую картину наблюдали не раз.
Кошечка от такого внимания и калорийного питания быстренько созрела, и соседи стали замечать, что скоро они с неизбежностью превратятся в заводчиков серо-полосатых кошек. Такая перспектива их совсем не устраивала, и они Лёхину молодуху куда-то отвезли и пристроили на новое место.
И вот Лёха после долгого перерыва идёт к нам в гости со своим гостинцем. Мурка сидит на крыльце и внимательно смотрит на приятеля. Ждёт. Попонку к этому времени с неё сняли, и сидит она вся из себя такая волшебная.
Кошки при встрече здороваются, как я заметил, совсем не так как собаки – нос к носу, они нюхают друг у друга, если пойдет такое сравнение, плечи, место там, где шея переходит в туловище.
Лёха положил мыша у ступенек, а сам стал подниматься наверх к Мурке. Они поздоровались выше описанным способом. Но Мурка начала его обнюхивать всего: уши, бока, потом очень внимательно – хвост. Он что-то урчал ей в своё оправдание.
И тут вдруг Мурка кааак въедет ему правой лапой по морде, потом левой! Только шерсть полетела.
Лёха свалился со ступенек, схватил мышь и тут же, на глазах у надменной Мурки, растерзал и сожрал. Потом рванул по дороге к реке.
А у крыльца на земле остался лежать мышиный хвостик.
Светило солнышко, Мурка сладко потянулась, спустилась на землю, брезгливо потрогала лапой недоеденный хвостик и улеглась в тень от куста смородины.
Полушкино.
Соседский кот Лёха  шёл по дороге  в гости, –  как и положено гостю, с гостинцем:  из  пасти свисала серая мышь, тонким хвостиком  касаясь земли.  Дикой «тигровой» расцветки, Лёха мёртвой хваткой держал добычу, левый глаз его  был прищурен от усердия, усы торчали вразлёт, как у Вилли Токарева.
В гости он шёл к нашей Мурке, впервые после долгого перерыва.
Лёху года три тому назад прикормили строители.  Кот жил с ними в теплушке, и один из строителей обещал забрать его с собой в вологодскую деревню. Уезжали они в декабре, в мороз, впопыхах, и Лёху оставили. То ли забыли, то ли сам котяра где-то промышлял и ко времени не вернулся, но на следующий день хозяева с раннего утра слушали душераздирающие вопли одинокого, брошенного кота, нарезающего круги вокруг пустой теплушки. Покормили, пустили погреться. Но и сами они постоянно-то зимой  на даче не жили, приезжали на выходные. Лёха ждал всю неделю. Так и прижился.
Наша Мурка, кошечка кокетливая и очаровательная, пользовалась заслуженным вниманием и любовью окрестных котов. Регулярно два-три раза в год переживала она радость материнства, нам же разделять с нею эту радость становилось всё труднее и хлопотнее.
У сотрудников на работе, у знакомых и друзей – у всех, кто откликался на призывы «отдам в добрые, хорошие руки», руки были уже заняты, и души согреты.
А появилась Мурка тоже неизвестно откуда.  Диковатая, похожая на маленькую лесную рысь, сначала она так же, как и Лёха, ждала нас всю неделю, а в пятницу, встречая ещё на лесной дороге, вприпрыжку бежала перед машиной.
.
Вела себя очень деликатно и ненавязчиво: ела понемногу и всё, что бы ни дали; прежде  чем вспрыгнуть на колени, внимательно смотрела своими огромными, широко посаженными глазами и, загибая кончик вертикально поднятого хвоста, изображала знак вопроса – а можно? Ну, конечно, можно, прыг!
Она располагалась на коленях, мурлыкала и «утаптывала» передними лапами лежбище, иногда от удовольствия и нахлынувшего чувства благодарности выпускала остренькие коготки. Но мы её за это ругали, и она понимала – быстро втягивала их обратно.
Наконец дом был построен, и мы стали жить в нем круглый год. Мурке дом очень понравился, она теперь любила лежать на подоконнике и смотреть в окно, как в телевизор. На кормушке суетились синицы, прилетал дятел, для которого я привязывал к стволу кусочек сала. Почему к стволу привязывал? А чтобы ему привычнее было клевать, будто нашёл он такую огромную жирную личинку.
Ходили вдоль забора и муркины женихи. Истошно вопя, они ожесточенно дрались: в стороны летели клочья шерсти, с оборванных ушей капала на снег кровушка, а Мурка на подоконнике грациозно выгибалась и жмурила глазки.
Лёха в гладиаторских боях, конечно же, участвовал, но победителя не праздновал. Если судить по окрасу потомства, – побеждал черно-белый, бомжеватого вида кошак, с наполовину отгрызенным хвостом. Что Мурка в нем находила, мы не совсем понимали. Но, видимо, против напора и натиска устоять наша красавица не могла. Между собой мы его так и прозвали – «Отец».
Лёху он бил и драл каждый раз при встрече, обращал побеждённого в бегство, сам же на правах победителя валялся на нашем крыльце, пока не выходила жена и шваброй не прогоняла наглеца.  В отличие от Мурки она его не любила, а Лёху, пока не было хозяев, подкармливала.
Мурка с Лёхой были одинакового, тигрово-рысиного, полосатого окраса. Может быть, поэтому и воспринимала она его, как брата-приятеля. Они вместе гуляли, иногда пропадали куда-то на весь день, а иногда просто полёживали на крыльце бани – он внизу, она сверху на перилах.
Чтобы чужие коты всё-таки знали, кто здесь хозяин, – Лёха  метил все углы построек, кусты, деревья и даже сугробы так усердно, что мы тоже чувствовали этот запах. Но насильно мил не будешь.
– Лучше бы дрался, – говорила жена. – Отстаивал бы своё право в бою, а то ишь, интеллигент…
«Отец» у котят был всё тот же.
Завернули крещенские морозы. Под тридцать упал столбик термометра за окном и никак не поднимался. На улицу выходить не хотелось, так быстренько до сарая добежишь за дровами – и скорее обратно, котёл кочегарить. Дома-то тепло, за окном зимняя сказка, и как в сказке положено появиться принцу – он и появился.
Мурка навострила уши, спрыгнула с подоконника, и – к двери: пустите, пустите меня! Мяучит жалобно, потом и требовательно. Мы её выпустили, а сами – к окну.
Ну да, вот он красавец! Матёрый, дымчато-пепельный, – сидит между белых сугробов и окно желтыми глазами сверлит…
Четверо суток не было Мурки дома. Мы уж думали – всё, замёрзла наша красавица, привыкла она в доме жить, в тепле, питание трёхразовое, да и так, когда чего перехватит на кухне, а комнатная жизнь расслабляет.
Пришла на пятые сутки. Тёрлась о ноги, заглядывала в глаза, просила прощения, потом ела, ела, а наевшись, долго и тщательно умывалась.
Вылизывает шёрстку и вдруг замрёт с поднятой задней лапой, будто вспомнит о чём-то.
К весне «зимний роман» получил своё завершение – четыре пушистеньких комочка жалобно пищали, требуя продолжения жизни, и  счастливая мамаша днями не вылезала теперь из корзинки, а еду и питьё мы ставили рядом. Она благодарно мурлыкала и разрешала нам брать котят в руки.
Тут надо отметить, что Мурка совершенно одомашнилась, она хорошо понимала и различала слова к ней обращённые, сама научилась мяукать с разными интонациями, по которым можно было легко определить, чего она хочет. Особенно удавалась утренняя просьба пустить её в нашу спальню. Она начинала деликатно помяукивать под дверью, но, если сразу кто-нибудь не вставал и не открывал, добавляла в голос такие противные обертоны, что улежать в постели было невозможно. «Мозг выносила», – говоря современным языком.
.
Но это бы ещё ладно – она требовала, чтобы я присутствовал и принимал у неё роды; если меня дома не было, то  жена должна лежать рядом с родильной коробкой и гладить ей голову, сопереживая.
А ведь несколько лет тому назад рожать она обязательно куда-нибудь уходила. Особенно приглянулся ей чердак соседского сарая; потом возвращалась с месячными диковатыми своими детьми, которые поначалу забавно шипели и прятались от людей. Теперь же, будто телевизора насмотрелась, прогрессивных передач, когда показывали, что муж может присутствовать рядом, чтобы жена, разрешаясь, спокойнее себя чувствовала.
Но я думаю: когда-то давно, живя ещё в природе, у диких кошек так и было – самец находился рядом при таком ответственном и важном деле. И получалось, что не они нам, а мы им подражаем в своём «прогрессе».
Плоды «зимнего романа» мы с грехом пополам раздали и решили Мурку прооперировать. По нашим подсчетам было ей лет шесть. Жила она полноценной жизнью, в которой были и любовь, и потомство, а теперь пусть останется крыша над головой, тепло да наша ласка.
Между тем, отвергнутый Лёха продолжал время от времени приходить; смотрел котят, но остался к ним равнодушен; пытался заигрывать с Муркой, но ей, естественно, было не до него.
А с наступлением тепла Лёха и совсем перестал появляться. Соседи, его хозяева, переехали на лето на дачу, и мы думали, что он теперь сыт и обласкан, поэтому и не приходит.  Мурка после операции чувствовала себя не очень хорошо, ходила по двору целый месяц подвязанная ситцевой попонкой. Это было нужно, чтобы шов не расчёсывала и не попала инфекция. Выглядела комично – эдакая домохозяйка в фартуке.
Как-то приезжала внучка, и её на крыльцо вышли встречать жена в фартуке и Мурка в своей попонке.
–  Ооо! А Мурка-то бабушке, что ли, помогает? – совершенно искренне удивился ребенок.
– Конечно, такая у нас теперь помощница…
.
Про Лёху же соседи нам сообщили, что он влюблён. То ли сам он откуда-то привёл, то ли подкинул кто молоденькую кошечку, почти котёнка, и вот он теперь ни на шаг от неё не отходит. Даже ест только после неё и что останется. Со двора «молодая» никуда не уходит, и Лёха при ней.
Отлучался он только на реку, да и то, чтобы побаловать свою избранницу свежей рыбкой. На берегу он прикидывался брошенным одиноким котом, и, переходя от одного рыбака к другому, «выпрашивал» рыбную мелочь. Ну кто ж не пожалеет и не кинет одну-две рыбешки несчастному!  Сам поест, а потом бежит с рыбкой в зубах порадовать новую избранницу.
Сидя на крылечке, мы с Муркой такую картину наблюдали не раз.
Кошечка от такого внимания и калорийного питания быстренько созрела, и соседи стали замечать, что скоро они с неизбежностью превратятся в заводчиков серо-полосатых кошек. Такая перспектива их совсем не устраивала, и они Лёхину молодуху куда-то отвезли и пристроили на новое место.
И вот Лёха после долгого перерыва идёт к нам в гости со своим гостинцем. Мурка сидит на крыльце и внимательно смотрит на приятеля. Ждёт. Попонку к этому времени с неё сняли, и сидит она вся из себя такая волшебная.
Кошки при встрече здороваются, как я заметил, совсем не так как собаки – нос к носу, они нюхают друг у друга, если пойдет такое сравнение, плечи, место там, где шея переходит в туловище.
Лёха положил мыша у ступенек, а сам стал подниматься наверх к Мурке. Они поздоровались выше описанным способом. Но Мурка начала его обнюхивать всего: уши, бока, потом очень внимательно – хвост. Он что-то урчал ей в своё оправдание.
И тут вдруг Мурка кааак въедет ему правой лапой по морде, потом левой! Только шерсть полетела.
Лёха свалился со ступенек, схватил мышь и тут же, на глазах у надменной Мурки, растерзал и сожрал. Потом рванул по дороге к реке.
А у крыльца на земле остался лежать мышиный хвостик.
Светило солнышко, Мурка сладко потянулась, спустилась на землю, брезгливо потрогала лапой недоеденный хвостик и улеглась в тень от куста смородины.
5
1
Средняя оценка: 2.80556
Проголосовало: 36