«Что там у русских?..»

***

Все пряники тульские розданы,
не зарься на них, уходя.
Расчерчено озеро розгами
взбесившегося дождя.

О, родина, мокрая родина!
Подтопленный остров-острог.
Разлегшаяся колодина
широких путей поперёк.

Когда беловодья и китежи
прощальную песнь запоют,
мы сменим парадные кители
на мокрую робу твою.

 

***

Что там у русских? У русских – зима.
Солнца под утро им брызни.
Все разошлись по углам, по домам,
все отдыхают от жизни.
И пересели на санки
все их бессчётные танки.
Мамка сховала под санки ежат.
Всюду герои без счёта лежат.

Что там у русских? У русских – темно.
Теплится еле Никола.
Ветер хозяйски проходит в окно
в малокомплектную школу.
Нолик рисует на парте –
вот ваше место на карте.
Только ушёл – честь по чести
рядышком с ноликом – крестик.

Что там у русских? У русских – погост.
Фото, иконки, медали…
Как-то весною летали до звёзд,
много их там повидали.
Несколько даже сюда привезли,
вон, на погосте, мерцают вдали.
Нерукотворный аукали свет.
Звёзд там не счесть, а Гагарина нет.

Что там у русских? Все то же – зима.
Спят, уж такая порода…
Русские сны – как пробудит земля
все наши соки и воды;
как они стылую землю взорвут,
и как по миру пойдут и пойдут
наши болота и во́́лги,
Наши бессмертные полки.

 

Прокопий Великоустюжский*

Где родился, там не пригодился.
Как чужою верой обрядился
и как чуждый берег стал милей
своего? Сокрыты эти тропы.
Ведом только праведный Прокопий,
провожатый душ и кораблей.

Ежедневным обходил дозором
все владенья своего позора,
чужестранец всякой стороне.
Тумаки, объедки и лохмотья.
И комочек выветренной плоти
на холодном, сером валуне.

...А над ним, над старцем и молодкой,
надо всем промозглым околотком,
где в обнимку липы и кресты;
над холмом, над смехом и печалью,
над лесной, юродивою далью,
хоронящей татей и скиты;

над протяжным водным караваном,
над дыханьем и над бездыханным,
над реки началом и концом;
над собакой с лапой перебитой,
выше звёзд – убогого молитва,
как крыло над мёрзнущим птенцом.

И когда отбеленная скатерть
покрывает берега и паперть,
а в полях, как будто неживых,
всё ложатся и ложатся хлопья,
помяни же, праведный Прокопий,
ты и нас в обителях своих.

______________________________

*Прокопий Великоустюжский – первый русский
юродивый. Жил в XIV веке. По преданию – из немецких купцов.
Приехал в Новгород, где принял православие. Роздал все деньги
и имущество и отправился странствовать по Руси. Оказался в
богатом купеческом городе Великом Устюге. Целыми днями сидел
на камне, который сохранился до сих пор, провожая крестным
знамением отплывающие корабли. В его житии говорится, что
молитвами Прокопия от города была отведена надвигавшаяся
туча из раскаленных камней, посланная на устюжан в наказание за их грехи.
Каменный дождь пролился за городом. Поле, усеянное булыжниками,
и сейчас показывают туристам, приезжающим в Великий Устюг.
Однажды зимой юродивого нашли замерзшим на паперти.
Прокопий Праведный причислен к лику святых. (
Прим. автора.)

 

***

Как быстро взошла трава,
а с нею и все цветы,
пока я искал слова
неслыханной красоты.

Всеведущ и полнокрыл,
на стогнах и средь зерцал,
я в зеркальце мир ловил,
чтоб он меня не поймал...

И после уже, когда
спускались к ночной воде,
мне в ноги легла звезда.
И я говорил звезде:

– Я зван был на брачный пир – 
всем миром, при свете дня.
Но взял меня этот мир.
И не отпустил меня.

 

*** 

Ты пела о днях небывалых,
о людях в чужой стороне.
И мгла, как вода, прибывала.
И ты прижималась ко мне.

Так было... Я отдал огниво,
не помню, чужим иль своим.
Но помню я ночь над обрывом,
где оба, обнявшись, стоим.

Где еле видны наши лица
и не оторвать наших глаз
от леса, от неба в зарницах,
идущего прямо на нас.

 

***

Огромные зарничные костры
зависли между рельсами и небом.
В Москву, в Москву отъедут три сестры
вот-вот за азиатским ширпотребом.

Вокзал к стеклу вагонному приник,
как будто здесь – коллекция рептилий.
Умеренно нетрезвый проводник
до самого рассвета – твой Вергилий.

И все свои небесные дары,
все горести, кулоны и монисты
на эту ночь вверяют три сестры,
как Господу, шальному машинисту.

И вот уже глаза не отвести
от мимо проносящегося света.
Расходятся и сходятся пути,
как линии в кроссворде без ответов.

И, силясь этот ужас превозмочь,
под потолком перебираешь позы
без сна, пока в космическую ночь
несутся, словно лайки, паровозы.

 

***

Вот нам и сказали – ложись.
От «А» и до самого «Ё»
лежала волшебная жизнь,
и мы уложились в неё.

Творцу ли, лжецу ли, врачу
сдавать тот волшебный билет?
– Как ты, – я тебе прошепчу, –
таких не бывало и нет.

Пойдём же по этой росе,
в которую звёзды дрожат,
туда, где волшебные все
в обнимку друг с дружкой лежат.

 

***

Я глаза на минуту закрою...
Где запруда купает лосят,
где ночами над вечным покоем
неподвижные гроздья висят, –

там с утра, под лучей перестрелку,
кладовую закрыв на засов,
мечет рыжие сполохи белка –
обезьяна заволжских лесов.

Через эту смиренную реку,
этой тихой, неспешной тропой,
невесёлого человека
с невёселой и долгой судьбой

провести… И побыть с ним немножко,
и оставить потом одного...
Чтоб кустарник нагретой ладошкой
долго волосы гладил его.

 

***

По тёмным комнатам брожу,
слова как хлеб кроша.
Душа моя, что я скажу?
Что не сбылась душа?

Что ни души здесь? Что Борей
таков, что час иль два –
и посрывает с якорей
петровских острова?

Что беден в сумраке моем
на мост и площадь вид?..
Что дождь, который за окном –
темней, чем Гераклит.

 

***

Две дочери есть у меня.
Всё просто – одна и другая.
Одна вся дрожит у огня,
другая с ним просто играет.

Другая бежит и бежит
и лупит весенние лужи.
А та, что одна, всё глядит
куда-то в декабрьскую стужу.

А я? Надеваю пальто
и зеркалу молча киваю.
И долго стою у метро.
Там быстро. И даже бистро́.
И красная. И Кольцевая.

 

***

Саван с полей наших снимут.
Гром прогремит Левитан.
Мёртвые сраму не имут.
Мёртвые храма не имут.
Имени даже не имут.
Втоптаны в пыль да туман.

Свет свою силу потушит.
Звук свой отыщет приют.
Словно бездомные души,
сполохи небом пройдут.

Видишь, вдали за рекою
гаснут и гаснут огни –
прямо над вечным покоем,
тем, что не знали они.

 

***

Солнце маялось сутки без сна.
Жгло траву от села до села.
И пришла рано утром война.
И меня за собой повела.

Мне налили в дорогу вина.
Пусть согреет в далёком краю.
Не бери, говорила война.
Скоро выпьешь судьбину свою.

Спорил шаг – от темна до темна.
Торопился к еде и огню.
Не спеши, тормозила она.
Всё одно я тебя нагоню.

Снились матушка мне и жена.
Вот в обнимку я с ними стою...
Ты не спи, мне шептала война.
Отоспишься, солдатик, в раю.

И когда гробовая вина
Разрывала сердечную клеть,
Не жалей, мне твердила война.
Больше некого нам тут жалеть!

А мы били и били врага.
И кричали в небесную твердь.
И стояла, тверда и строга,
Возле каждого верная смерть.

И валились – кто мёртв, кто без сил.
Кто вперёд, кто в назначенный час.
Уходи, я войне говорил.
– Да куда же я, братцы, без вас?

И Победа пока не видна.
И туманы над полем стоят.
И повсюду, повсюду война.
За себя и за други своя.

 

*** 

Лето выползло из мёртвой весны –
обогреться да заваривать сныть.
Уходили за Донецк пацаны
неба синего из Дону испить.

Не видать покуда Дона-реки.
Да и небо нынче – смерть да хрущи.
Зарывались глубоко мужики
от безжалостной и злой саранчи.

Принимала-обнимала земля,
говорила, не пущу вас назад.
Наверху – там только сныть да зола.
И сердца одной лишь местью горят.

И глядят на это с неба отцы
и позорная Каяла-звезда,
как клюют друг друга насмерть птенцы
из большого одного из гнезда…

Нам дожить бы, дотянуть до весны.
Лето чёрное навеки избыть.
И уходят за Донецк пацаны
Дону синего из касок испить.
 

 

Художник: В. Чиканов.

5
1
Средняя оценка: 3.2963
Проголосовало: 27