Тимур Зульфикаров: русское слово и персидский ветер

90 лет назад, 17 августа 1936 года родился Тимур Касымович Зульфикаров, русскоязычный таджикский поэт, прозаик-драматург, сценарист. По данным различных СМИ, Тимур Зульфикаров был представлен в 1991 и 2000 гг. на соискание Нобелевской премии в области литературы. Лауреат Межгосударственной премии СНГ «Звёзды Содружества» и множества других премий.

В литературе иногда возникают авторы, которых трудно причислить к какому-то одному течению или национальной школе. Именно к таким людям относится Тимур Касимович Зульфикаров. Поэт, прозаик, драматург, сценарист. Он одинаково глубоко связан с русской и таджикской культурами, но не принадлежит полностью ни к той, ни к другой. 17 августа 2026 года ему исполняется 90 лет. Эту дату стоит рассмотреть не как повод для очередных громких слов, а как повод присмотреться к его негромким, плотным, требующим неторопливого чтения текстам.

Биографическая канва

Зульфикаров родился в Душанбе 17 августа в 1936 году. Отец — Касым Зульфикаров, в те годы нарком просвещения Таджикской ССР (ранее, в 1920-е, он занимал ту же должность в Бухарской Народной Республике). В конце 1930-х его расстреляли по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Мать — Антонина (Людмила) Успенская, филолог-иранист, дочь известного востоковеда и потомственная дворянка, мать преподавала в гимназии. Вопреки воле семьи, Успенская, будучи студенткой-востоковедом, отправилась на практику в Таджикистан, где и познакомилась с будущим мужем. Именно она научила сына персидскому языку и познакомила с классической поэзией Востока. Позже она стала профессором языкознания и крупным таджиковедом.
После ареста и расстрела отца семью выселили из правительственного дома. Мать осталась с четырёхлетней дочерью Зайнаб и годовалым Тимуром; некоторое время они жили в кибитке на окраине тогдашнего Сталинабада. Сам Зульфикаров позже признавался: «Мой отец был расстрелян в 1937 году, и я чуткой детской душой чувствовал тайный ужас тех дней. Я всегда был противником тирании».
Детство пришлось на военные и первые послевоенные годы. Семья переезжала, жила трудно. Позже Зульфикаров перебрался в Москву, поступил в Литературный институт имени Горького. Учился в конце 1950-х в одном потоке с Беллой Ахмадулиной, Евгением Евтушенко, Олжасом Сулейменовым. Это было время громких поэтических вечеров и споров о свободе творчества. Сам Зульфикаров в этих спорах участвовал, но не стремился на трибуны.
Первые стихи писал ещё в юности, однако точкой отсчёта своей серьёзной работы считал поэму «Смерть Амира Тимура» (написана в 1971 году и опубликована спустя 9 лет). В ней он впервые последовательно применил свой подход: история — не хроника, а притча, требующая поэтического переосмысления. Позднее он так описал своё культурное самоощущение: 

«Две культуры, две цивилизации особенно притягивали и волновали меня: Русь и Азия. Русь — родина моей матери, Азия — родина отца. Когда во мне говорит отец, я пишу о Таджикистане. Когда говорит мать, я пишу о России».

Проза, которую не назовёшь прозой

Большая часть произведений Зульфикарова существует на стыке жанров. Он сам избегал определений. Его книги — не романы в классическом понимании, не повести, не сборники рассказов. Скорее, это ритмически организованные тексты, где действие подчинено внутренней музыке фразы, а не сюжетной логике. Наиболее известное произведение — «Земные и небесные странствия поэта». В нём Зульфикаров обращается к образу Омара Хайяма. Не к историческому Хайяму — математику и астроному, а к Хайяму как к мифологическому страннику, который бродит по времени и миру, разговаривает с ангелами и дервишами. В 1993 году эта книга получила премию «Коллетс» как лучший роман Европы. Критики на Западе обратили на неё внимание именно потому, что она не вписывалась в привычные западные представления о русской прозе. Другие важные тексты: 

«Смерть Амира Тимура», 
«Сказки старого дервиша», 
«Возвращение Ходжи Насреддина». 

Везде один и тот же герой — не человек, а скорее духовная субстанция, которая перемещается из эпохи в эпоху. Зульфикарова интересуют пограничные состояния: между жизнью и смертью, между верой и сомнением, между явью и сном.

Сценарии для кино

Менее известная, но важная часть его работы — сценарии. Фильм «Человек уходит за птицами» (режиссёр Болот Шамшиев) получил «Серебряного павлина» на фестивале в Дели. Зульфикаров умел соединять в сценарии эпическую основу с современной драматургией. При этом он не считал кино главным делом жизни, относясь к нему как к вынужденному или попутному занятию из-за неизбежных компромиссов с режиссёрами и цензорами.

Между языками и культурами

Ключевая особенность Зульфикарова в том, что русский для него будто бы не родной в традиционном смысле. Он мыслил образами, выросшими на персидской поэтической традиции, а записывал эти образы по-русски. Отсюда — необычная структура фразы: короткие предложения, повторы, отсутствие длинных описаний, зато много сравнений, взятых из восточной поэтики.
Здесь важно сделать уточнение, которое иногда ускользает от читателя, не знакомого с историей региона. Таджикский язык — это по сути вариант персидского (фарси) с использованием кириллического алфавита. Классическая поэзия, которой Зульфикаров дышал с детства (Рудаки, Фирдоуси, Хайям, Хафиз, Саади) является общим достоянием как для таджиков, так и для персов Ирана. В академической среде её часто называют «персидско-таджикской литературой». Поэтому, когда говорят о «персидском» влиянии на Зульфикарова, речь идёт именно о той широкой культурной традиции, в которой таджикская словесность равноправная наследница. Сам писатель никогда не противопоставлял эти два понятия, свободно черпая образы из всего пространства персидской поэзии.
При этом Зульфикаров не создавал экзотический стиль специально для западного или русского читателя. Он писал так, как было ему удобно и не считал себя таджикским писателем, пишущим по-русски, ровно так же, как и не считал себя русским писателем, который любит Восток. Зульфикаров был человеком реки. Реки под названием «слово». Это возможно, наилучшее объяснение его метода.
Суфийская традиция оказала на творчество Зульфикарова решающее влияние. Суфизм — мистическое течение в исламе, возникшее в период конца VIII—начала IX века. Вместо строгого следствия обрядам он предлагает путь внутреннего очищения, где конечная цель — растворение собственного «я» в божественном. Этот путь невозможно пройти в одиночку: ученика ведёт наставник. Суфизм является не только философией, но и мощной литературной традицией. Поэты-суфии (Руми, Хафиз) отказались от буквального толкования: они создали язык символов и иносказаний, где главный инструмент познания — это любовь. За образами вина или красавицы всегда стоит метафора, описать которую напрямую язык бессилен.
Зульфикаров воспринимал эту традицию как творческий метод, а не как догму. Исследователи отмечают: решающее значение для его художественной системы имел суфийский принцип «хал» — озарение, или любое духовное переживание или чувство, которое посещает как дар свыше. Это может быть радость, печаль, тоска, покой, томление или страх. Это напрямую отражается на стиле: его проза ритмична, наполнена повторами и созвучиями, как заклинание, которым суфий добивается изменения сознания.
Отсюда же — особая структура мира в его книгах. Герои Зульфикарова (фольклорный дервиш Ходжа Насреддин и созданный автором дервиш Ходжа Зульфикар — альтер эго писателя — находятся в постоянном духовном поиске. Их действия часто нелогичны с бытовой точки зрения, — но в суфийской системе координат это признак свободы от условностей мира. «Дервиш», по определению писателя, — это существо, уже не принадлежащее материальному миру, но ещё не растворившееся в божественном.
Таким образом, суфизм для Зульфикарова — не тема и не идеология. Это способ письма и способ мышления, при котором парадокс становится нормой, любовь — методом познания, а ритмически организованная фраза — инструментом преображения реальности. Именно это делает его прозу одновременно глубоко традиционной и абсолютно уникальной.

Признание: постепенное и запоздалое

В советское время Зульфикарова печатали, но без особого энтузиазма. Слишком много религиозной лексики. Его книги выходили небольшими тиражами в Таджикистане, Узбекистане, в провинциальных российских издательствах. Ситуация изменилась в 1990-е. Когда постсоветское пространство открылось для международного книжного рынка, европейские издатели (Франция, Германия, Италия) заинтересовались Зульфикаровым. Его переводили на французский, немецкий, итальянский, испанский языки.
В 1991 и 2000 годах его кандидатуру рассматривали на Нобелевскую премию по литературе. Тем не менее в 2019 г. он публично раскритиковал Нобелевский комитет, заявив: «Нобелевская премия венчает недостойных писателей и графоманов». По его мнению, высокое звание превратилось в фарс, где вместо истинной литературы торжествует шоу-бизнес. Говоря о том, почему заветная награда так и прошла мимо, он объяснял это законами «продажной славы», отмечая, что настоящие ценители его творчества поймут его величие уже после ухода мастера.
Премию он так и не получил, но сам факт номинации свидетельствовал о серьёзном внимании к его творчеству на Западе. В России он стал лауреатом премии «Ясная Поляна», премии имени Лескова «Левша», премии журнала «Октябрь». В 2024 году, уже в возрасте 88 лет, он получил от Таджикистана орден «Шараф» I степени и звание «Народный писатель Таджикистана». Это признание было важным для него не столько из-за формального статуса, сколько из-за возвращения к памяти отца, репрессированного в 1930-е.

Политические взгляды: парадоксы имперского одиночества

Тимур Зульфикаров никогда не был политическим публицистом в строгом смысле. Однако его интервью и эссе последних двух десятилетий содержат достаточно высказываний, чтобы составить представление о его довольно нестандартной системе взглядов. Система эта, надо признать, на первый взгляд полна противоречий, но именно они делают её интересной для понимания его личности. Зульфикаров последовательно симпатизировал монархической форме правления. Парадоксально, но при этом Зульфикаров переживал распад Советского Союза как личную утрату. Он называл Советский Союз «Великим котлом народов» и вкладывал в эту метафору не явление усреднения культур, а их единство при сохранении многообразия. Ключевой скрепой, по его мысли, выступал русский язык: те самые «седые учительницы из глубинки», которые несли знание в отдалённые кишлаки и аулы. Благодаря этому «таджикский, чеченский, грузинский мальчишка» получал доступ к мировой культуре и мог «стать академиком или всемирным писателем». Сам Зульфикаров воспринимал советскую цивилизацию как пространство социального лифта и «подлинной», по его определению, демократии, где человек имел работу, зарплату и уважение, а государство следило за ним не из тоталитарного контроля, а из заботы. 

Распад он объяснял слабостью центра: «Кремлёвские пьяные, шальные, случайные правители говорили на дурном русском языке», — тогда как лидеры республик сохранили ясность мысли. Отсюда его убеждение, подкреплённое поздними интервью: «Поэт становится великим в великом государстве и при великом правителе». 

Эта формула объясняет многие его парадоксальные симпатии: от ностальгии по империи до оправдания жёсткой вертикали власти как меньшего зла по сравнению с хаосом. Однако Зульфикаров никогда не был лоялен к коммунистической идеологии, а советскую власть вспоминал без особой теплоты: «Московский салон меня не принимал, советская власть не любила». Тем удивительнее его ностальгия по СССР, но это была ностальгия не по партии и социализму. Он тосковал по самой структуре великой страны, по «Русской Цивилизации», где даже «деревенский иль кишлачный мальчишка» имел шанс приобщиться к мировой культуре. СССР был для него ценен именно как наследник тысячелетней русской государственности.
Политическим идеалом Зульфикарова всегда оставалась не советская власть, а — монархия. В одном из интервью он прямо признавался: «Я являюсь сторонником монархии». Его аргументация была такова: наследника с детства готовят к управлению страной лучшие учителя, он впитывает опыт отцов и дедов, его «учат управлять народом» и заботятся, чтобы он не вырос человеком, которому нужны лишь «яхты, виллы, деньги». Царь в его представлении является гарантом нравственного закона, к которому народ может апеллировать, «когда требования законов расходятся с жизненными реалиями». В этой логике даже кровь, проливаемая при царях («реки крови»), кажется ему предпочтительнее «океанов крови» при правителях слабых и случайных.
Так возникает образ мыслителя, у которого ностальгия по советскому «котлу народов» и вера в монархию не противоречат, а дополняют друг друга. Его привлекало в СССР не коммунистическое содержание, а имперское величие. Это — то самое «великое государство», при котором, по его убеждению, «поэт становится великим». Идеальной же формой империи для него оставалась монархия с её тысячелетней традицией и вертикалью власти, уходящей корнями в сакральное прошлое.

Интересно и его устойчивое восхищение Эмомали Рахмоном и эмоциональная поддержка Александра Лукашенко, которого он называл «Батькой». Зульфикаров видел в этих фигурах черты «сильного правителя», способного удержать страну от хаоса. При этом он создал собственную градацию: цари, по его мнению, проливают «реки крови», тираны — «моря», а самые страшные — слабые правители, при которых мир захлёбывается в «океанах» крови. Эта метафора раскрывает причины его поддержки жёсткой вертикали власти как меньшего зла по сравнению с безвластием. К Владимиру Путину Зульфикаров относился с надеждой на возрождение величия России. Он искренне верил, что Путин способен восстановить утраченный статус страны как великой державы.
Особого внимания заслуживает отношение Зульфикарова к цифровой культуре. писатель не выступает против технологий, разделяя изобретение и его дегуманизирующее использование. По его мысли, интернет даёт человечеству беспрецедентный доступ к знаниям, но одновременно топит в мусорном океане пошлости и лжи.
Ключевая тревога писателя касается того, что интернет даёт голос тем, кто в нормальной культурной среде оставался бы безмолвным. Он называл это восстанием посредственностей, когда агрессивные и громкие бездари вытесняют подлинные таланты. Особенно остро он переживал за молодое поколение, которое, по его наблюдениям, потеряло вкус к живому чтению и вдумчивому разговору, заменив их бесконечным скроллингом. Компьютер он определял как устройство, усыпляющее волю и отучающее человека самостоятельно мыслить.
В поздних притчах и статьях Зульфикаров рисовал почти апокалиптические сценарии. Он представлял кладбище, где надгробиями служат смартфоны и компьютерные мыши, а вместо плача слышна электронная тишина. По его мнению, если человечество окончательно предпочтёт виртуальную реальность живой, то культурная катастрофа неизбежно обернётся физической: разжигание ненависти в сети, лёгкость, с которой произносятся страшные слова, приближают реальные войны, вплоть до ядерной. Писатель был убеждён, что дервиш (то есть подлинный творец и мыслитель) в современном мире вынужден стоять один против этого цифрового океана, сохраняя живое слово там, где все вокруг говорят штампами.

​

Что остаётся читателю сегодня

Проза Зульфикарова не относится к развлекательной литературе. Её нельзя читать бегло, в транспорте или перед сном. Она требует сосредоточенности, возвращения к абзацам, вчувствования в ритм. В этом смысле она противостоит основным трендам современного чтения. Возможно, именно это противостояние и есть её ценность.
Обращает на себя внимание тот факт, что Зульфикаров почти не писал о современности. Нет у него текстов о перестройке, о девяностых годах, о бытовых проблемах советского человека. Он сознательно ушёл в глубокое прошлое, в эпоху Тамерлана, Золотой век персидской поэзии. Это не бегство, а попытка разобраться в человеке вообще, а не в человеке конкретного исторического момента. Удалась ли эта попытка, каждый читатель решает сам.
На девятом десятке лет Зульфикаров продолжает работать. В последние годы его тексты появлялись в «Дружбе народов». По качеству они не уступают тому, что он писал в 1970—80-е.

Юбилей — хороший повод перечитать или впервые открыть книги Тимура Зульфикарова. Они не дают ответов на злободневные вопросы. Зато они напоминают, что литература может быть медленной, трудной и при этом необходимой. Как редкий мост между русской словесностью и персидским наследием. Мост, который держится не на парадных речах, а на живой ткани языка.

​