Подлинно народный...

90 лет назад, 8 октября 1936 года родился Леонид Вячеславович Куравлёв, в будущем знаменитый советский российский киноактёр, телеведущий, народный артист РСФСР.

Народный — Пашка Колокольников: свой, свойский, простой: в совершенной сложности внутреннего устройства своего; Куравлёв растворялся в нём, играя, не играл — проживал судьбу его, совершившего героический поступок. Он и сам был из плазмы, из гущи народной — Леонид Куравлёв, сын слесаря и заводчанки, позже работавшей парикмахером; осуждённая по доносу, — она отправляется в Караганду, некоторое время Куравлёва растит тётка, потом — ему разрешено отправиться к матери…

Во ВГИК поступает со второго захода: актёрство — и растворено в крови, и манит неизбывно; в школе, учась неважно, мечтает об игре, экране. Рецидивист Копчёный — разворачивается народный многосерийник «Место встречи изменить нельзя»: лёгок, шутит, хотя и чревато, с Жегловым, — с ним пошутишь!

Но Куравлёв с равной виртуозностью исполнял любые роли, хоть остро комедийные, как Жорж Милославский из бурлеска «Иван Васильич меняет профессию», хоть остро-реалистичные, как тот же Пашка.

Размашисто, словно красками фольклора, сделанный Хома Брут, оказавшийся в ирреальной ситуации, ужас и жуть, исступлённая попытка спастись от того, от чего спастись нельзя. Жуть, связанную с потусторонним, не чревато ли играть? Но Куравлёв кажется столь детско-чистым, что спокойно сходит с рук. Судьба не искривится.

Мог и эпизод выгранивать до алмазного блеска: запоминался почти всегда. Но Шура Балаганов — это не эпизод: ребёнок, несчастный не вырастающий ребёнок: комизм без комизма, нелепость и безграмотность, наивность такая, что даже в воровстве не обвинишь — жизнь заставила.

Куравлёв универсален: любые жанры по плечу, от комедии до драмы блистает, даже в фильмах ужасов проявится, как мастер, растворяющийся в бездне роли. Не только комичен — тот же Балаганов: показан многогранно, ведь какая трагедия мерцает за ним — беспризорность, одинокая судьба. Трагизм, отражённый в комизме. А уж органичность его!

И — застревать в одном амплуа негоже: он отказывается сотрудничать с Шукшиным, снимающим «Печки-лавочки», чтобы не забуксовать на образе простака. А вот Афоня: длится одноимённый фильм. Афоня многогранный — вроде и простак, а в то же время себе на уме, трагикомический образ непутёвого.

Айсман — жёсток и верен нацистской идее до конца, Айсман, почти проигравший: «Семнадцать мгновений весны» любили все. Как все любили Куравлёва — подлинно народного, званий не надо.

​