Феноменальный Даль! К 85-летию артиста

Изысканно-благороден принц Флоризель, тонок, скрывающийся под маской праздного скучающего джентльмена, постоянно ищет приключений: ибо лабиринт жизни его скучен, хоть и богат. О. Даль играет коронованную особу столь же органично, сколь читает стихи Лермонтова: с самой сутью их будто соединённый алхимической глубиной сердца — большого своего сердца, через которое пропустил столько жизней исполненных людей! Не выдерживая без алкоголя — всегда чревато-смертельно помогавшего актёрам и поэтам. Даль писал стихи:

Дождь длиннющими
Пальцами в звонкие
Крыши колотит.
Я в бессоннице утонул,
Как в болоте.
Те же голуби,
Как они громко орут!
И старуха внизу
Копошится в грязи
Те же злые коты.
А старуха — она
Королева!

Лондонский денди принц Флоризель​

Своеобразное витьё строк свидетельствует об интенсивных душевных ритмах, но и о — достаточно скорбном образе мира. Как у Флоризеля. Даль мог исполнить преступника — с лёгкостью актёрского дыхания и с тем же обаянием, с каким делал все роли; и «Золотая мина» становится популярнейшим детективом в СССР: во многом благодаря актёрскому блеску Даля.
Был Шут — как суд: надо всеми, включая самого себя, Козинцев утверждает Даля на эту роль без проб, только глянув на фотографии в гриме. У него больное бледное измождённое лицо и огромные глаза: отражающие природным зеркалом душу, вынужденную смириться с мерой существования в теле. Он изгибается — причудлив и изломан: нечто от Анатэмы Леонида Андреева и от — одновременно — Грегора Замзы, превратившегося у Кафки в огромное членистоногое.

Шут — знает альфу бытия: словно судьба била, заставляя играть на самой маленькой скрипочке: таких и не бывает. В нём сквозит серебряное аристократическое благородство… Даль творит кинематографический шедевр так легко, будто он был всегда: просто лучи времени сфокусировались теперь, и — стало ясно. А вот — жизнь, прочерченная верлибром:

Он вошёл. 
Уселся на стул. 
Он не смотрит на 
красноволосое пламя. 
Загорается спичка. 
Он встал и ушёл. 

Кратко и страшно, сухо и жёстко: будто спичка бросила отсвет на гроб с собственным телом: пока рвущаяся душа, наконец-то получив возможность свободы, исследует начало посмертной бесконечности. Даль Лаевский: очень скверный человек, водку научил пить местное население, да и с нравственностью… не того.
Ведь всё у него — не того: всмятку, по-русски, он же — «Плохой хороший человек»: объёмная, со всех ракурсов люди показаны, «Дуэль» Чехова предстаёт экранизацией: выверенной, математически-точной, и Даль, исполняя Лаевского, словно собирает и плохое, и хорошее в одном сосуде себя так естественно, как бывает в жизни.

С «Современником» связан судьбой: бушевал и рвался, созидая образ Васьки Пепла из классической пьесы «На дне», в «Провинциальных анекдотах» Вампилова казался тонким и вибрирующим. Играл и в других театрах. Кино было ближе? Нет, совмещал легко подмостки и экран; и Зилов его из «Утиной охоты», ставшей в киноварианте «Отпуском в сентябре», давал вариант современного лишнего человека, своеобразно пересекавшего с Посторонним Камю…

Чем?

Пустотой, которую нечем раскрасить, феноменом посторонности — по отношению к жизни, интенсивно и безразлично проходящей мимо. Экзистенциальный вакуум заполняется алкоголем, случайными романами, напускным цинизмом, выхода нет, нигилизм не поможет. Ничего не поможет, коли человек не понимает, в чём жизни ось. Даль показывает это — страшно, сухо, просто, скорее актёрской графикой, нежели соответствующей живописью. И — работать неохота, тем более если можно прикурить от солнца:

Комната моя подобна клетке. 
Солнце руку сунуло в оконце. 
Чтоб мираж увидеть очень редкий, 
Сигарету я зажёг от солнца. 
Я хочу курить. Я не хочу работать.

Кадры из фильма «Женя, Женечка…»

Был солдат — бравый, всеумеющий, всё способный преодолеть; был солдат — из «Старой, старой сказки»: задорный, жизнь пронизана солнцем, солдат из экранизации андерсеновских перлов; и гвардии рядовой Евгений Колышкин из фильма «Женя, Женечка и “Катюша”» — из московских интеллигентов, мир фантазий и книг предпочитающий яви, возвращающийся из госпиталя на фронт. Многое было. Тонкость непонятного, ворожащего мотива мелькала — среди конкретики земной, столь предметно богатой:

На холсте пейзаж намалёван, 
Кровь струится в поддельной реке, 
Под раскрашенным деревом клоун 
Одиноко мелькнул вдалеке. 
Луч, скользнув, поспешил убраться. 
Бледность губ твоих. Пыль декораций. 
Вспышка выстрела. Крик — и в ответ 
На стене ухмыльнулся портрет. 
Рама сломана. В воздухе душном, 
Между звуком и мыслью застыв, 
Над грядущим и над минувшим 
Ворожит непонятный мотив. 

Даль — как своеобразный символ тонкости, ещё и заполненной страданием, вибрирующий и нервный, с голосом, словно чуть опережающим артиста, с глазами, отразившими солнце духа. Феноменальный Даль.