Патриот или беглец?.. К 185-летию гибели великого русского поэта

185 лет назад, 27 июля (по новому стилю) 1841 года в окрестностях северокавказского курортного городка Пятигорска, уютно расположившегося у подножия горы Машук, возле источников минеральных вод, состоялась дуэль поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Юрьевича Лермонтова и майора в отставке Николая Соломоновича Мартынова, поссорившихся накануне на званом вечере, дававшемся семейством генерала Верзилина. Причина ссоры была пустяковой...

Николай Соломонович, участник боёв с горцами, перенял некоторые манеры чеченцев, в частности, любил наряжаться в горский костюм, состоящий из длинного бешмета с газырями, обязательным кинжалом на поясе, — и в барашковой папахе на голове. В общем, достаточно вспомнить наряд актёра Моргунова из фильма Гайдая «Кавказская пленница», чтобы представить себе облик Соломоновича, появившегося в гостиной Верзилиных. В это время играл рояль, звучала бравурная музыка, так что эффект был полный, на что, видимо, и рассчитывал неудачливый майор, желавший произвести впечатление на дам. В этом желании производить впечатление Мартынов был очень похож на пустоватого героя романа Лермонтова «Герой нашего времени» Грушницкого, что осознавал Мартынов и злился по этому поводу на автора романа. Хотя, надо вспомнить, что Грушницкий в романе вовсе не выряжался в одежды противников России, а напротив — носил скромную солдатскую шинель, украшенную георгиевским крестиком. Этим вызывая сочувствие чувствительных светских девушек, видевших в юнкере претерпевшего гонение героя Кавказской войны, разжалованного в солдаты за непокорный нрав. 
Но Мартынов был всё-таки не юнкер, а майор, хотя и в отставке. Так что носить солдатскую шинель ему было не к лицу, а вот костюм горца — это было импозантно и вызывающе, и смело, ведь отдельные группы вооружённых горцев иногда появлялись и в окрестностях Пятигорска, вызывая тревогу в городе. И обряженный в одежду противника офицер русской армии пробуждал противоречивые чувства у окружающих. Мог вызвать даже враждебное к нему отношение и потому замечание Лермонтова, приводимое в воспоминаниях присутствующих на том вечере: «А вот и горец с большим кинжалом!» — Замечание было не издевательским в сущности, а шутливым, призванным разрядить напряжённость, возникшую в салоне при виде «дикого горца». Лермонтов на самом деле таким образом выручал своего приятеля, сводя в весёлую сторону всю эту ситуацию. Но Мартынов этого не понял или не захотел понять и — вызвал своего приятеля на дуэль.

Повод к дуэли был настолько ничтожный, что Лермонтов мог вообще послать Мартынова куда подальше, мог объясниться; в конце концов — формально извиниться, — это вовсе не унизило бы его честь, тем более что вызов на поединок совсем не был оглашён в обществе, он прозвучал не во всеуслышание на вечере, а после его окончания, и об этом знали только два офицера, приглашённые на дуэль в качестве секундантов — князь Александр Васильчиков и некто Глебов. Обычно считается, что дуэли среди офицерства тогда были заурядным делом и происходили едва ли не каждый день. На самом деле всё было не так просто. Дуэли законом были тогда строжайше запрещены, военные люди должны были служить государю, а не растрачивать свои жизни в поединках из-за пустых обид. Наказания для дуэлянтов предполагались самые строгие. В случае смерти одного из противников, убийца мог быть по закону приговорён и к смертной казни, хотя, конечно, такая крайняя мера реально не применялась, но могло последовать долгое заключение в крепости, лишение прав и чина, высылка в Сибирь, это вполне могло случиться. Предусматривались строгие наказания и для секундантов — они ведь знали о готовящейся дуэли и не донесли по начальству.
Так Пушкин, тяжело раненый на дуэли с Дантесом, уже перед самой своей кончиной особо просил Василия Андреевича Жуковского, близко общавшегося с царским семейством (он был воспитателем наследника престола, будущего императора Александра Николаевича), похлопотать перед царём Николаем Павловичем о судьбе Данзаса, лицейского товарища Пушкина и его секунданта на дуэли. Да, только милость царя могла избавить уцелевшего дуэлянта и секундантов от наказания. Но на Кавказе всё было, разумеется, проще. Там дуэли проходили за городской чертой, в горной или предгорной местности, куда наведывались «дикие горцы», так что жертву дуэли всегда можно было списать на вылазку противника. Но в случае дуэли Лермонтова и Мартынова никаких особых мер скрытности не предпринималось. Эта дуэль всеми, в том числе и секундантами, за серьёзное дело не рассматривалось, слишком уж нелепой была причина вызова Лермонтова Мартыновым. Никто не предполагал, что из-за такого пустяка кто-то кого-то должен был убить. Всё это принималось за развлечение, так свойственное для офицерского общества на Кавказе. 
Князь Васильчиков — самая заметная фигура из числа секундантов, — захватил с собой на эту дуэль несколько бутылок шампанского: предполагалось сразу после ритуальных выстрелов, разумеется, не на поражение, распить это весёлое вино, и тем покончить дело. Лермонтов перед дуэлью не писал завещания, не распоряжался своим имуществом и судьбой двух своих крепостных слуг, приставленных к нему его бабушкой, богатой помещицей Елизаветой Арсеньевой, владелицей Тархан, имевшей в своём владении более шестисот крепостных. Не писал Лермонтов перед дуэлью и никаких прощальных писем никому, и это удивительно, ведь сколько он написал таких чувствительных писем (и даже в стихах!) разным смазливым барышням, которые не прочь были поиграть в чувства с «демоническим» поэтом, но вот ответить ему искренней любовью... нет, таких не находилось. Почему? 
Это, на первый взгляд, загадка, ведь кому им было и дарить любовь, как не знаменитому поэту, романтику, которого сравнивали с Байроном — от такой славы армейский поручик Лермонтов всячески открещивался («Нет, я не Байрон, я другой...»), храброму воину, овеянному славой Кавказской войны. Наконец, богатому наследнику имения своей бабушки. Но нет, не дарили они ему свою любовь, уклонялись от серьёзных отношений с ним. Чтобы разрешить эту загадку, надо вспомнить обстоятельства времени, в которое довелось жить поэту. Это была николаевская эпоха, Россия жила под строгим надзором «пашей» в голубых мундирах — жандармы графа Бенкендорфа, ближайшего друга царя, — были одеты в такую форму. Вся частная переписка гражданских, а уж тем более военных лиц тщательно перлюстрировалась. Граф Бенкендорф, шеф жандармов, вызывал «на ковёр» Пушкина за каждое вольное слово, написанное поэтом в частных письмах даже к своей жене. Лермонтов ведь не зря же писал о «всевидящем оке» и «всеслышащих ушах» — это было вовсе не фигуральное выражение. Сейчас подвергается сомнению авторство Лермонтова относительно этого стихотворения:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы — мундиры голубые,
И ты — им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.

Но ведь точно известно, когда написано это стихотворение — 20 апреля (по старому стилю) 1841 года в Москве, и тогда же передано издателю журнала «Москвитянин» Самарину, когда Лермонтова буквально гнали на Кавказ в действующую армию, а вслед ему летело грозное повеление царя Николая: «Велеть поручику Лермонтову быть непременно в своём полку во фронте (т.е. в передовой линии под разящим огнём горцев, — С.З.) и отнюдь не сметь ни под каким предлогом удалять от фронтовой службы при своём полку». То есть Лермонтов не имел права даже покидать передовую линию огня, пока не был бы убит. Это казнь, но казнь лицемерная, не рукой императорской власти, а пулями противника. Это хуже, чем быть штрафником, штрафник хоть может «искупить» вину перед законом своей кровью и быть прощёным, если останется в живых, а Лермонтову было отказано и в этом, он должен был погибнуть! И разве не знали об этом в обществе? Прекрасно знали, знали «недоброе внимание царя» к этому, казалось бы, заурядному пехотному поручику, и светские женщины остерегались завязывать серьёзные отношения с приговорённым к смерти человеком. И поэт сие чувствовал, страдал, ведь его душа рвалась к женской любви, святому чувству для всякого истинного поэта, но в глазах света он был прокажённым и приговорённым к смерти.
Да, мертвящий дух николаевской России и был истинным погубителем поэта. И он потому и назвал свою любимую Родину «немытой Россией»! Но ведь это иносказание — на самом деле «николаевская» Россия, а потому запачканная грязью жандармского режима. Её предстояло «отмыть». Ещё только предстояло появиться в России истинно свободным по духу людям. Это понял Иван Тургенев, когда спустя десять лет после гибели Лермонтова писал роман «Накануне», где вывел образ свободной и искренней по духу героини, русской девушки, полюбившей болгарского революционера Инсарова, очень похожего всем своим романтическим обликом на Лермонтова, и отдавшей ему всю свою жизнь. Но таких «тургеневских» девушек не было ещё в лермонтовское время, и поэт не нашёл в своей короткой жизни истинной и верной любви. Хотя возможно, что такие девушки и появились со временем отчасти и под воздействием романтической поэзии Лермонтова. 
В повести «Разливы рек» Константин Паустовский очень точно описал весь последний страдальческий путь поэта на Кавказ. Описал, как его буквально «вели» жандармы, не позволяя задерживаться нигде. Устраивая ему по дороге столкновения с военными на офицерских собраниях в провинциальных городах, провоцируя дуэли, но Лермонтов был уже широко известен в России как поэт, хотя у него из печати при жизни вышел всего лишь один сборник лирических стихотворений «с дозволения цензуры» тиражом всего лишь в тысячу экземпляров. Но и эти стихи потрясли всю читающую Россию своей поэтической силой. И жандармам не удавалось устроить поэту-офицеру смертельную дуэль, желающих убивать прославленного поэта не находилось. Пока не подвернулся неумный позёр и надутый петух Мартынов.

Интересно, что Лермонтов, прекрасно зная об уготовленной ему участи, совсем не собирался погибать. Бытует мнение, что поэт уже был склонён к мысли о смерти, что отразилось как будто в его последних стихах: «Я б хотел забыться и заснуть...», или «В полдневный жар в долине Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я...». — Что будто бы на последнюю свою дуэль он шёл с желанием быть убитым, то есть дуэль эта была такой скрытой формой самоубийства. Да, к смерти поэт всегда был готов. Он видел эту смерть много раз во время сражений с горцами, особенно в двух сражениях на реке Валерик («Река смерти» на чеченском). Где в одном из сражений он возглавил передовой отряд русских солдат и казаков во время штурма укреплений мюридов Шамиля и прорвался сквозь эти укрепления, предопределив победу русских войск. За что был представлен командованием к награждению золотым оружием, но награда была отклонена царём Николаем, как и прочие представления к боевым орденам. 
Но если бы Лермонтов желал быть убитым, то отчего он не стремился на службу в свой Тенгинский пехотный полк, куда его настоятельно направляла царская воля? Полк стоял на передовой линии, был под постоянным обстрелом горцев, и погибнуть там было просто, да ещё и в бою, что явилось бы гораздо более достойной смертью, чем случайная гибель на дуэли от пули какого-то расфуфыренного дурака. Нет, Лермонтов не желал быть убитым. Вообще не желал расставаться с жизнью ни по какой причине. У него были обширные литературные планы, он подавал прошения об увольнении от военной службы, но прошения отклонялись. Потому он вовсе не стремился в свой полк, а сказался больным и пребывал «на лечении» на водах в тихом и благополучном Пятигорске. 
И тут возникает вопрос: а не желал ли он вообще покинуть Россию, скрыться «за стеной Кавказа», то есть перебраться из Пятигорска в Закавказье, а там и далее за границу, стать беглецом, спасающим свою жизнь? Вообще тема бегства от смерти занимала поэта. Им была написана целая поэма «Беглец», где представлена ситуация, когда чеченский воин, молодой человек, бежит от страха быть убитым с поля брани, «где кровь чеченская текла». Бежит к родному дому, к своей матери, там намеревается укрыться от исполнения воинского долга. Родная мать не принимает его, она отрекается от сына-предателя, не пускает его на порог родного дома, и тот погибает в слезах и в раскаянии за свой поступок. И тело его остаётся непогребённым — вот участь изменника. 
Так мог ли Лермонтов, написавший такие стихи, совершить похожий поступок? А, верно, мысли об этом приходили ему в голову, он же был затравлен николаевскими жандармами, и он не хотел умирать. Он уже сказал России «прощай»... но сказал это сгоряча, написав экспромтом за один день в апреле те горькие строки о «немытой» стране. Но в тот же день, когда он написал эти строки, он, встретившись с издателем журнала Самариным, передал ему не только те два четверостишия, которые, конечно, не были опубликованы тогда, но одновременно и большое, тщательно и долго писавшееся стихотворение «Спор»: «Как то раз перед толпою соплеменных гор у Казбека с Шат-горою был великий спор...». Две величайших горы на Кавказе Казбек и Шат (это Эльбрус) спорят: кто может для них представлять опасность. Казбек отрицает, что люди востока могут нести угрозу Кавказу, перебирая в споре восточные страны: Грузию, Персию, Палестину, Египет, — не находя там сил и возможностей для завоевания Кавказа. Но Шат указывает ему на север, на Россию, и вот Казбек видит картину мощи и силы, что надвигается оттуда: 

От Урала до Дуная, до большой реки,
Колыхаясь и сверкая, движутся полки;
Веют белые султаны, как степной ковыль,
Мчатся пёстрые уланы, подымая пыль;
Боевые батальоны тесно в ряд идут, 
Впереди несут знамёна, в барабаны бьют;
Батареи медным строем скачут и гремят,
И, дымясь, как перед боем, фитили горят.
И, испытанный трудами бури боевой,
Их ведёт, грозя очами, генерал седой.
Идут все полки могучи, шумны, как поток,
Страшно-медленны, как тучи, прямо на восток...

Согласитесь, такие, пафосные, даже воинственные строки мог написать только истинный патриот России, беззаветно любящий свою Родину, преданный ей всем сердцем. И такое стихотворение был отдано издателю одновременно с тем: о «стране рабов, стране господ»! Но надо понимать, что в предыдущем стихотворении поэт жаловался на обстоятельства своей личной жизни, жаловался тому, что его не понял царь, натравил на него своих жандармов, а за что? За горькие стихи о «стоящих у трона» в его родной стране, которые погубили гениального Пушкина, на которого сам Лермонтов едва ли не молился. Ведь даже то роковое для судьбы Лермонтова стихотворение «Смерть поэта» от февраля 1937 года было посвящено... государю! В советских изданиях никогда не приводился эпиграф, который предварял то стихотворение: «Отмщенья, государь, отмщенья!» 
Михаил Юрьевич надеялся, что царь поймёт его и воздаст истинным убийцам Пушкина. Царь не понял. Он понял только лукавую приписку к стихотворению, переданную ему кем-то из придворных, этих «стоящих у трона»: «Воззвание к революции»... И это через одиннадцать с половиной лет после казни декабристов! Всё, с этого момента Лермонтов был обречён. А Лермонтов никогда не был революционером, напротив, он страшился революции. Ещё в 1830 году после июньской революции во Франции, свергнувшей Бурбонов, он писал: «Настанет год, России чёрный год, когда царей корона упадёт...», а затем начнутся страшные бедствия в стране, когда невинных людей не сможет защитить закон. Лермонтов был от корней своих истинным патриотом России, его родственники и по отцовской, и по материнской линии сражались на Бородинском поле, он от них слышал рассказы об этой битве, потому и писал: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, французу отдана? Ведь были ж схватки боевые...». 
Потом ему привелось и самому сражаться за Россию на Кавказе, но гонения, воздвигнутые на него царской властью, заставили поэта любить Отчизну «странною любовью», о чём он писал в стихотворении «Родина»: «...не заглушит её рассудок мой, ни слава, купленная кровью, ни полный гордого доверия покой...». Странность этой любви заключалась в том, что он любит Россию всю целиком, как природно-культурное явление — и природу её, вместе с разливами рек, «подобными морям», со степными дорогами, по которым «скачет в телеге»; вместе с её мужиками, которые пляшут под хмельком на сельских праздниках. Всё это приятно ему, но он нигде не упоминает о власти, существующей в России, её он не воспринимает, видит её порочность, так как эту власть осуществляют «свободы, гения и славы палачи...», которые таятся «под сению закона»:

А вы, стоящие у трона, 
Свободы, гения и славы палачи,
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи...

Он надеялся найти управу на них у государя, но ошибся. Государь отдал его под надзор жандармов. И это наполнило сердце поэта неизбывной горечью. Отсюда и желание скрыться от этих «пашей» в голубых мундирах. Но ни за какую «стену Кавказа» поэт не бежал, так как был истинным патриотом России, он понимал, что будет убит на войне, лишь хотел оттянуть этот момент, потому и затягивал своё пребывание в Пятигорске под видом болезни. Совсем не ожидал он вызова Мартынова, шутка его о «горце с большим кинжалом» была совершенно невинной, не такими шутками обменивались на войне офицеры! Конечно, он не отклонил вызов на дуэль, так как считал всю эту историю пустяком, даже прямо заявил, что не будет стрелять в «этого дурака» Мартынова, и не стрелял, выстрел его пришёлся поверх головы майора. 
И тут можно представить себе такую картину: Лермонтов стреляет первым, так как его вызвали на дуэль, но стреляет намеренно мимо, поверх головы Мартынова, а Соломонович от страха падает на колени и стреляет в ответ снизу. Это могло быть, Пушкин, когда его тяжело ранил Дантес, тоже ведь стрелял из положения лёжа, и ему удалось даже легко ранить француза в руку. Но Мартынов не был ранен, и его пуля, поразившая Лермонтова, прошла снизу вверх сквозь тело поэта, задев жизненно важные органы и убив его сразу. Отсюда возникла версия, что стрелял не Мартынов, а некий жандармский стрелок, спрятавшийся в кустах ниже по склону. Говорят, Лермонтов перед смертью успел сказать: «Я умираю», и его не стало... Сразу разразилась страшная гроза над Пятигорском, и тело убитого поэта не сразу смогли вывезти с места дуэли.
Царь Николай, получив известие о смерти поэта, сказал удовлетворённо: «Всё должно было случиться так, как случилось», невольно повторив слова Мартынова о Лермонтове: «Если бы не я, так его всё равно бы убили». Потом замечание царя переиначили в сакраментальную фразу: «Собаке — собачья смерть!» Но не мог так сказать император, верховный главнокомандующий российской армии, о гибели своего боевого офицера, это исключено! Просто слова царя переиначили и пустили эту байку в свет, а кто? Да те же — «стоящие у трона» высокопоставленные сановники — «свободы, гения и славы палачи», они наконец-то расправились с поэтом, который их обличил. Но и Николай Павлович проявил достаточную степень лицемерия, заметив, что погиб человек, «который мог бы заменить нам Пушкина»! Зачем же он намерено направлял такого человека под пули горцев? 
А в результате Лермонтова убила не пуля противника, а выстрел бездарного позёра. Но ведь Лермонтова продолжали убивать и после его смерти, когда распространяли злобные слухи о необычайной желчности поэта, о том, что он всех высмеивает, над всеми издевается, что бедняга Мартынов прямо-таки был доведён до белого каления постоянными шутками Лермонтова. Но если бы это было так, то зачем Лермонтова приглашали на светские рауты, всегда живо интересовались его стихами и его рассказами, он всегда был в центре внимания образованного общества. Это человек, который всех «изводил» своими остротами? Что-то здесь не сходится. Странно, что про Лермонтова и сейчас рассказывают подобные басни, и сейчас продолжают клеветать на поэта, не понимая, что становятся на сторону вот этих самых «свободы, гения и славы палачей», которых когда-то так беспощадно обличил поэт, и которые это ему не простили и по сию пору!

Но есть, есть Божий суд, наперсники разврата,
Есть грозный судия, он ждёт, он недоступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперёд.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью,
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь!

​