Тот, кто предопределил реформы Петра Великого

ОКОНЧАНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Сильно припозднившиеся польские дипломаты прибыли на переговоры лишь 23 сентября. В ходе начавшегося общения Афанасий Лаврентьевич попробовал организовать подчинение Киевской митрополии московскому патриарху при посредничестве самих поляков, предложив им пригласить представителей Малороссии...

Чтобы обсудить пути усмирения «шаткости среди малороссийских людей и отвратить их от подчинения турецкому султану». Он в душе надеялся, что достигнутые им тайные договорённости с украинским духовенством позволят объявить на посольском съезде о желании малороссов подчинить Киевскую митрополию Москве. Поляки согласились, после чего решено было подготовить соответствующие воззвания от русских и польских послов. Поляки извещали малороссов, что король «всем казакам, по обе стороны Днепра будучим, все вины прощает» и разрешает прислать депутацию в Андрусово с «послушенством и все их челобитья исполнит». Это заявление истолковано было совершенно превратно и вызвало крайнее смущение в Левобережье, находившемся в подчинении Московского царства. Многие решили, что их передают обратно польскому королю. Новые волнения удалось утихомирить лишь с немалым трудом. Инициатива А.Л. Ордин-Нащокина вызвала новое раздражение и недовольство в Москве. Впредь ему запретили проявлять самостоятельность и велели ограничиться исключительно подтверждением уже имевшихся Андрусовских статей. После решения дежурных протокольных вопросов 7 марта 1670 года переговоры завершились. 
Существовавший договор подтверждался безо всяких видоизменений, также как и действовавший антитурецкий союз. В конце года ожидалось взаимное посещение дипломатами столиц обоих государств для официального подтверждения соглашения, а также исполнения ещё не реализованных статей. Большим дипломатическим свершением стало и то, что передача Киева польской стороне была отсрочена на неопределённый период. В связи с этим, Афанасий Лаврентьевич полагал, что тем самым «Киев с Украйной прикреплены к Московскому государству вечно». Ситуация складывалась так, что поляки не имели ни сил, ни политической воли потребовать от Москвы беспрекословного исполнения этой статьи договора. Достигнут был несомненный дипломатический успех, но поскольку царь грезил скорым присоединением всего Правобережья, его легко убедили в том, что возобновление существовавшего до сих пор договора с Польшей совершенно излишне. Главу Посольского приказа едва не подвергли опале, и лишь с трудом ему удалось вернуть к себе прежнее расположение Алексея Михайловича, который даже отрешил от должности тех посольских дьяков, что злее других злопыхательствовали в отношении своего начальника. Тем не менее многие полагали, что незыблемое прежде положение Афанасия Лаврентьевича при дворе сильно пошатнулось…

К важным деяниям, совершённым главой Посольского приказа в то время, следует отнести заключение 27 апреля 1670 года важного договора с послами крымского хана Адиль Гирея. Это было мирное соглашение и союзный трактат, по которому прекращались набеги крымчаков на русские территории и возвращались пленники. Для подтверждения новым польским королем Михаилом Вишневецким продления Андрусовсого договора следовало отправить в Варшаву московское посольство. Алексей Михайлович в качестве Великого и Полномочного посла назначил А.Л. Ордин-Нащокина. Но при этом его отрешили от руководства Посольским приказом, лишив почётного звания «Царские большие печати и государственных великих посольских дел оберегателя», что наглядно свидетельствовало об охлаждении к нему государя. Освободившуюся должность главы внешнеполитического ведомства 22 февраля 1671 года занял давний его недоброжелатель А.С. Матвеев. Торжествующий победитель в придворной борьбе теперь указывал Афанасию Лаврентьевичу его сферы обязанностей и круг дипломатических поручений. Чтобы хоть как-то подсластить горечь нанесённой обиды, царь пожаловал А.С. Ордин-Нащокина в ближние бояре. 
Переживая за дело, Афанасий Лаврентьевич предоставил царю на рассмотрение свои соображения относительно важнейших вопросов, которые следовало решать возглавляемому им посольству, — и прежде всего удержание за русскими Киева. Он просил для себя особых полномочий, а именно возможности пользоваться сохраняемыми в Посольском приказе «государственными делами», права обсуждать срочные вопросы без согласования с Москвой, разрешения при необходимости устроить дипломатический съезд в Малороссии. Являясь многоопытным дипломатом, А.Л. Ордин-Нащокин намекал царю и на то, что не выгодно ли рассмотреть возможности передачи Киева полякам при условии получения от них Алексеем Михайловичем законного права оберегать неприкосновенность православия в Польше. При таких обстоятельствах появлялось законное обоснование: постоянно вмешиваясь в дела Польши, со временем не только вернуть Киев, но и получить всю западную Малороссию. Это было слишком сложно для Алексея Михайловича и его нового фаворита А.С. Матвеева, а потому и неприемлемо.
Вскоре новоназначенный начальник Посольского приказа А.С. Матвеев собственноручно подготовил свой руководящий наказ для Афанасия Лаврентьевича. Посольству выделялись немалые представительские средства, самому послу предоставлялась пышная свита, однако никакой вольности для самостоятельного принятия решений не предусматривалось. Не без злорадства особо подчёркивалось, что послу воспрещается всё то, о чём он просил в своём докладе на имя царя. Его взгляды, суждения, вся прежняя дипломатическая политика отныне подвергались глумливому осуждению. Он помещался в жёсткие рамки начальственных инструкций, покидать которые ему категорически воспрещалось. Ни о какой самостоятельности уже речи не шло.
Донельзя униженный, оскорблённый в лучших своих чувствах, А.Л. Ордин-Нащокин мог лишь смиренно заявить, что ему «в той посольской службе быть невозможно», после чего, в связи с неожиданной хворью, он отставлен был от посольства. Новая политическая линия Москвы категорически расходилась со взглядами Афанасия Лаврентьевича, она стала очевидно противоречить его нравственным принципам и статьям Андрусовского договора, который он видел основой своей польской и малороссийской политики. Афанасий Лаврентьевич отошёл от государственных дел, и 2 декабря 1671 года знаменитого дипломата «царь Помазанник Божий от руки своея государские при всем своем синклите милостиво отпустил и от всея мирские суеты освободил явно». До рождения будущего царя Петра Алексеевича оставалось немногим более полугода…
Тот, кого европейцы почтительно называли «русским Ришелье», отправился в Иоанно-Богословский Крыпецкий монастырь близ родного Пскова, где 21 февраля 1672 года игумен Тарасий постриг его в монахи под именем Антония. Удалившись от дел мирских, новый инок занялся делами благотворения. Его стараниями в Пскове была устроена новая каменная больница с церковью Казанской Богородицы, на которую он тратил свои доходы, кормил и поил окрестных бедняков. 

Иноки за работой в монастырской книжнице.
Миниатюра из лицевого Апокалипсиса XVIII в.

После пострижения Афанасия Лаврентьевича царь Алексей Михайлович и его наследник Фёдор Алексеевич продолжали обращаться к нему за советами. Его вызывали в Москву в 1679 году, где он в последний раз выступил во время посольского съезда с польскими делегатами. Тогда обсуждалось продление Андрусовского перемирия: договорились о сроке в 13 лет. Уже далёк был инок Антоний от мирской суеты. Вернувшись по окончании переговоров в свой монастырь, чувствуя приближение смерти, он принял схиму — высший монашеский чин. Умер в 1680 году. Все его записи и бумаги были собраны специально присланными служителями и отправлены в Москву для хранения в Посольском приказе. 
Вспоминая ту эпоху, мы отмечаем в московском обществе несколько культурных течений. Сильна была группа русских людей, которые после падения Византии и Флорентийской унии приняли в душе идею о третьем Риме и о непогрешимости русской церкви. Они свято уверовали в духовное главенство русского народа, найдя себе водителя в лице Иосифа Волоцкого и иерархов церкви, вышедших из Волоколамского монастыря. В середине XVII века образовалось содружество московских духовных лиц, возглавляемых царским духовником Стефаном Вонифатьевым. Они поистине национализировали русскую православную церковь, сделали её ритуалы непогрешимыми, неоспариваемыми. По мнению их, вне русского православия спасти душу невозможно… Однако именно эти духовные подвижники осуждены были на церковном соборе 1666 года. 
Имелась и другая группа неравнодушных людей, отчётливо понимавших зримые недостатки того духовного достояния, которое так безмерно ценили апологеты седой старины. Они видели назревшую необходимость преобразовать российскую духовную и общественную жизнь. Некоторые всматривались в сторону Востока, иные же смотрели в направлении Запада, искали свежие основы жизни, которыми можно было бы сменить прежние, устаревшие. Но и западники разделились между собой. Были те, что двинулись в сторону Киева и Польши. Здесь они принялись заимствовать основу польско-латинской культуры через малоросских сведущих людей. Некоторые дошли «до немцев» и познавали западную культуру через них… Именно к этим пытливым подвижникам и относился А.Л. Ордин-Нащокин. Вокруг него в Москве сплотилось объединение единомышленников. Мощное влияние той среды, что была создана подвижничеством Афанасия Лаврентьевича, сказывалось в общественной жизни.
Являясь книжником и собирателем личной библиотеки, он постоянно заботился о пополнении книжного собрания Посольского приказа, содействовал распространению просвещения. При нём переводились с западноевропейских языков книги о явлениях и предметах, которые, расширяя сознание русских людей, доводили до них новые идеи и понятия. В бытовом обиходе появляются зеркала, удобная мебель, различные бытовые предметы европейской культуры. При русском дворе начинают изучать латынь и немецкий язык, читать светские книги. По словам польских послов, всё это было следствием прямого влияния А.Л. Ордин-Нащокина. 
В пору своего сильного влияния на царя Алексея Михайловича А.Л. Ордин-Нащокин продвигал ему идеи о насущной необходимости проведения государственных реформ. Царь получал вполне ощутимые представления о несовершенстве существующего государственного устройства и, будь он энергичнее и решительнее, мог бы начать серьёзную работу по глубоким преобразованиям в своей державе. Увы, но как раз решительности ему и не хватало… Позднейшие исследователи писали про боярина А.Л. Ордин-Нащокина, что:

«…был он в полном смысле слова государственный человек со всеми теми свойствами, какие мы привыкли придавать этому выражению, с развитым, чрезвычайно острым умом, с уменьем наблюдать, понимать и направлять общественные движения с совершенно самостоятельным взглядом на вопросы времени, со строго выработанной программой деятельности». 

К несчастью, «русскому Ришелье» крепко недоставало полномочий и простора для осуществления самых широких государственных преобразований. Известно немало случаев, когда ему, несмотря на все усилия, так и не удавалось преодолеть косность и равнодушную безответственность своих подчинённых и намеренно саботирующих его распоряжения многочисленных завистников, ненавидевших «худородного выскочку» из Пскова за его выдающиеся карьерные достижения. К сожалению, в отличие от своего французского коллеги Афанасий Лаврентьевич не имел лично преданных ему «гвардейцев кардинала», умевших внушить почтение к патрону, а потому многие из его указаний не исполнялись вовсе, либо исполнялись кое-как. 
Обладая большим умом, немалыми знаниями и огромным практическим опытом, Ордин-Нащокинн мог бы сделать для своей страны очень многое и прежде всего в плане внутренних преобразований и взаимовыгодного сближения с Западом — как экономического, так и культурного. Увы, в полной мере в то время осуществить это не удалось… Будучи прекрасным оратором, он хорошо умел доводить до собеседника свои идеи и мысли. Понимая суть происходившего, быстро делал нужные выводы, что позволяло ему строить блестящие политические комбинации. Всё это делало А.Л. Ордин-Нащокина замечательно успешным дипломатом. При этом оставался он человеком добросовестным, предельно ответственным, не боявшимся отстаивать правду, даже если это сулило ему неприятности и проблемы со стороны придворных недоброжелателей. Являясь человеком непреклонным в отстаивании своих взглядов, придерживаясь твёрдой линии поведения, к своим подчинённым он был заботлив и внимателен, что засвидетельствовано самим Алексеем Михайловичем. В одной из грамот царь одобрительно отзывался об А.Л. Ордин-Нащокине, который «алчных кормит, жадных поит, нагих одевает, странных в кровы вводит, больных посещает». — Но сама жизнь толкала Россию вперёд согласно насущному «ветру перемен». Двигаться ли на сближение с Западом через древний русский Киев, либо идти прямо, минуя любых посредников? Требовалась прямолинейность и необузданная энергия Петра Великого, который решительно зашагал по тому пути, что за полвека до него проложил Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин. 

Царь Пётр подхватил все планы и замыслы боярина-реформатора и с блеском осуществил их, выведя Россию к берегам Балтийского моря, свежий ветер которого развеял смрадный застоявшийся чад ленивого прозябания, окутывавший прежнее Московское государство. Пётр Великий осуществил многочисленные проекты, некогда составленные его предшественником боярином А.Л. Ордин-Нащокиным, который после себя оставил царю-преобразователю проторенный путь, по которому тот решительно повёл Российскую державу к славе и величию.

Титульный лист книги Иннокентия Гирзеля «Мир с Богом человеку» (1669 г.),
подаренной А.Л.Ордин-Нащокиным псковскому архиепископу Арсению.

​