Шансы выиграть пари в пушкинистике...

195 лет назад, 14 ноября 1831 г. Пушкин вернулся на государственную службу. По распоряжению императора Николая I вновь был зачислен в Государственную коллегию иностранных дел в прежнем чине коллежского секретаря с жалованьем 5 000 руб. в год. Возвращение позволило поэту работать в государственных архивах и собирать материалы для задуманной им «Истории Петра I». Так ли это на самом деле?..

Значение этого времени года в жизни Александра Сергеевича  — самая знаменитая константа в российской литературе. Как говорится, «можно смело держать пари» на то, что из всех четырех сезонов осень наберет наибольшее количество упоминаний в стихах самого Поэта, в работах пушкинистов, школьных программах, в Интернете. Трудность будет одна: никто это пари с вами заключать не захочет  — настолько общеизвестна связка: Пушкин-осень. Три «Болдинских осени», проведённые поэтом в родовом имении Большое Болдино, как никакие другие времена года наполнили копилку нашей литературы, абсолютный рекорд. Первая Болдинская осень 1830 года: завершение «Евгения Онегина», «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», «Домик в Коломне», 30 великих стихотворений… А еще и решение важнейшего из материальных вопросов в судьбе «Нашего Всего»  — обеспечение свадьбы с Натальей Гончаровой. Вторая Болдинская осень 1833-го: «История Пугачёва», «Медный всадник», «Пиковая дама», известные с детсада «Сказки»… Третья Болдинская осень 1834-го, а еще же и главный Праздник его жизни: 19 октября, День Лицея… 
Но, прервав этот список, абсолютно бесполезный для заключений пари в силу общеизвестности, «избитости»,  — все же подскажу одну «секретную» дату, что возможно обеспечит вам выигрыш спора, допустим, в следующем году. 14 ноября День возвращения Пушкина на главную в его жизни госслужбу. А можно сказать и  — единственную. В советское время фельетоны, критиковавшие «летунов», лиц, часто менявших места работы,  — привели бы «Наше Всё» как положительный пример ещё и по этому пункту. Так и представляю какого-нибудь начальник отдела кадров, решившего пристыдить работника: «Вот, смотри! Сам Пушкин Александр Сергеевич! Поэт, вольная птица, а в «Трудовой книжке»  — только одна запись: “Коллегия (с 1832 года Министерсво) иностранных дел!” Двадцать лет на одном месте!»
Хотя и в этом идеальном послужном списке была маленькая «закавыка», перерывчик: Пушкин получил «распределение» в МИД сразу после окончания Лицея в 1817 году, служил там до 1824 года в чине коллежского секретаря (чиновник 10-го класса, воинский эквивалент  — поручик), в основном переводил дипломатическую корреспонденцию. Потом  — «ссылка за вольнолюбивые стихи». Но сам министр (глава МИДа) граф Иоанн Каподистрия присоединился к хору заступников, и Сибирская ссылка была заменена на южную: благословенные для русской литературы Кишинёв, Одесса, Крым. Но и там прикомандированный к канцелярии генерал-губернатора, Поэт продолжал числиться в штате Министерства иностранных дел до июля 1824 года. 
Пролистнем далее «на ускоренной перемотке» конфликт Поэта с генерал-губернатором графом Воронцовым («полу-милорд, полу-купец» по знаменитой эпиграмме), ссылку в деревню Михайловское, потом метания по России, прошение о поездке за границу  — отказ. Строго считая, за границей Пушкин все же побывал единственный раз. И поучаствовал в боевых действиях: Кавказ, Турция. Там он, в общем, скорее «военкор», но все ж в решающем сражении при Каинлы в июне 1829-го, подхватив пику убитого казака, помчался в атаку, поучаствовал в отчаянной перестрелке… Так что главком Паскевич сказал Пушкину, наверное, искренне, о ценности его жизни для России и  — отправил в Тифлис «с благонадёжным конвоем», охраной…
А ранее, 8 сентября 1826 года (еще одна важная осенняя дата!) в Кремле состоялась известная более чем двухчасовая беседа императора Николая I с Поэтом. Начав с выяснения отношения Пушкина к декабристам («С кем бы он был 14 декабря 1825 года?»), и, получив предельно честный ответ, требовавший не меньшего мужества, чем участие в сражении при Каинлы, император перевел разговор на темы государственные, отчасти «философические». А позже выдал знаменитое резюме: «Я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России». Тот вывод был дополнен «оргмерами»: 

1) царь объявил о прощении (помиловании) Пушкина, то есть окончании ссылки; 
2) царь взял на себя роль личного цензора Поэта. Ведь обычная цензура книг, журналов, газет  — не останавливала пушкинские стихи: переписывали, рассылали в частных письмах, в «Самиздат первой половины XIX века». Соглашение «Я всё твое буду читать сам,  — но и ты ничего не распространяй самовольно»  — означало признание огромной, государственной важности произведений Пушкина, но и жёсткий контроль.

Но  — помилование и неписанное «джентльменское» соглашение 1926 года еще не означало возвращения на службу. Процесс взросления, умудрения Поэта совпал, а точнее, был связан  — с тяжелыми испытаниями страны. 

Пушкин надевает шинель

Надевание «шинели», т.е. написание Пушкиным «шинельных стихов»  — определение, причем весьма недружественное, фактически оскорбление,  — воцарилось с подачи Вяземского во многих либеральных салонах. Предыстория такова. Испытания России: Холерные бунты, три войны за два года и ужаснейшее наследие прошлого царствования: «иго Священного Союза». Плюс подчинение интересов России  — Польше. Александр назначил министром иностранных дел России своего друга Чарторыйского, при котором ранее, будучи наследником, почти открыто играл роль куколда  — это полбеды. Но царь терпел еще и открытые заявления «друга», что тот, став главой российской дипломатии, будет служить интересам Польши. 
Плюс… «Вторичная украинизация Малороссии». Термин, признаться, в книге «Краш-тест Украины» (ЭКСМО, 2009, издательская серия «10 мифов об Украине»), сформулировал я, но на основе работ многих серьезных исследователей. Разделение, идущее со времен Речи Посполитой, с запорожцев на подхвате у поляков, вторгшихся в Россию в Смутное время, с «мазепства»…  — к началу XIX века было успешно преодолено. В 1812 году поведение жителей Киевской, Полтавской… и т.д. губерний  — ничем не отличалось по поведению в Московской, Смоленской…  — поступали налоги, рекруты, даже ополченцы. Если о поджоге крестьянского восстания в России против помещиков Наполеон хотя бы размышлял, говорил с приближенными, то о повторе шведско-мазепского трюка  — речи даже не заходило. Монолит. Но далее  — новая вторичная украинизация южной Руси.

Н. И. Ульянов: «Происхожденiе украинскаго сепаратизма» (New York, 1966): 

«ВнЪдренiе "Украины" началось при АлександрЪ I, когда, ополячив Кiев, покрывши весь правобЪрежный юго-запад Россiи густой сЪтью своих повЪтовых школ, основав польскiй университет в Вильно и прибрав в рукам открывшiйся в 1804 году харьковскiй университет, поляки почувствовали себя хозяевами умственной жизни малороссiйскаго края. Хорошо извЪстна роль польскаго кружка в харьковском университетЪ, в смыслЪ пропаганды малороссiйскаго нарЪчiя как литературнаго языка. Украинскому юношеству внушалась мысль о чуждости общерусскаго литературнаго языка, общерусской культуры и, конечно, не забыта была идея нерусскаго происхожденiя украинцев. Гулак и Костомаров, бывшiе в 30-х годах студентами Харьковскаго университета, подверглись в полной мЪрЪ дЪйствiю этой пропаганды» (…).

Н. Я. Данилевский, «Россия и Европа»: 

«Планы (поляков) были направлены не на Галицию и Познань (регионы, отошедшие Австрии, Пруссии,  — И.Ш.), а на западную Россию, потому что тут только были развязаны руки польской интеллигенции  — сколько угодно полячить и латынить (выделение моё,  — И.Ш.). И только когда, по мнению польской интеллигенции, стало оказываться недостаточно потворства русского правительства к ополячению западной России, тогда негодование поляков вспыхнуло и привело к восстанию 1830-го, а также и 1863 года (…)».

Служила Россия и евро-монархам, «государям-братьям» Александра I по «Венскому танцполу 1815 года» и всем последующим Конгрессам. Но хуже прямого долга страны 676 миллионов рублей, что оставил брату «властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда» (определение уже зрелого Пушкина в 10 главе «Евгения Онегина»), огромного внешнего долга  — 102 миллиона рублей серебром…  — хуже было общее национальное самоуничижение александровской эпохи. Русский оккупационный корпус во Франции 1814 года  — единственный из держав-победительниц не взимал денег за свое содержание и это считалось еще минимальной «моральной» обязанностью великодушных русских. Помощь франко-голодающим, франко-погорельцам  — это в память о пожаре 1812 года, подрыве Кремля, загаживании храмов, ограблении и наводнении России французскими фальшивыми ассигнациями  — тоже воспринималось как должное. 
Царство Польское при Александре  — обласканный лидер по экономическому благосостоянию в Империи. Если не считать «пробник»  — Царскосельскую железную дорогу («Придворная карусель», по определению россиян), первая настоящая железная дорога  — заработала в Польше: польская половина магистрали Варшава—Вена на европейской колее 1 435 мм. Перешить на российскую 1 520 мм так до 1917 года и не удалось. По многим причинам ту первую российскую ж.д. магистраль я называю  — «антирусской». Строительство её: проекция всех русско-польских отношений. Начало: гром и гонор, «инициатива польских банкиров», которые вскоре умыли руки, и… впрягайся российский бюджет. Впрочем, это забегание на 15 лет вперед  — дань огромному вниманию, что Пушкин уделял железным дорогам. В недавней серии лекций для Министерства культуры и медиагруппы «Русский мир» довелось рассказать, как горячо и квалифицированно Александр Сергеевич писал о железнодорожных проектах. Кстати, он предлагал начать с дороги Москва —Нижний Новгород и приводил тому серьезные аргументы… Но вернемся к событиям, заставившим Пушкина «надеть шинель».
Всё царствование Николая I  — мучительное изживание антинационального духа Александра. Успешное лишь отчасти: александров «Священный Союз» довел Россию до изоляции и Крымской войны. А в 1830 году уверенность в русском благодушии вслед за французами восприняли и поляки. Так мы приближаемся вплотную к творчеству и дипломатическому «камбэку» (возвращению) Пушкина… Утром 29 ноября 1830 года поляки восстали, внезапно перерезав безоружных русских солдат. Царев брат Константин, «наместник», заигрывавший в Варшаве: «Панове, да я же больший поляк чем вы!»,  — хваставший фавориткой-полячкой, едва удрал  — в менее любимую часть Империи. В начавшейся Русско-польской войне роль Франции была схожа с нынешней макроновщиной: сколачивание анти-Российской коалиции, но и боязнь вступить в войну самостоятельно. «Русские потом нас, конечно, простят, как в 1814 году, но ведь до этого был же и 1812-й!». Лидерами яростной всеевропейской агитации стали французские депутаты (тоже похоже на 2020-е). Знаменитое начало стихотворения «О чем шумите вы, народные витии?»  — адресовано именно им, членам палаты депутатов Могену, Ламарку и Лафайету, председателю французского «Польского комитета» (что-то вроде тогдашней «Коалиции желающих»): 

Так высылайте ж нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.

Вечный наш образец возвышенного патриотизма, мудрости и… несмотря на всё случившееся  — великодушия (об этом речь далее) Пушкина  — стихотворения «Клеветникам России», «Бородинская годовщина»,  — написаны «по горячим следам» и вместе со стихотворением Василия Жуковского «Старая песня на новый лад» в брошюре «На взятие Варшавы» опубликованы 10 сентября 1831 года. Опять Осень(!), на этот раз  — решающая в дипломатической карьере Пушкина. В российских либеральных салонах стихи вызвали возмущение: «Официоз, верноподданничество, против свободолюбивых поляков». И похоже, еще угроза  — французам!.. Ведь это им же он угрожает быть, пардон, похороненными: «Среди не чуждых им гробов»,  — в случае нового 1812 года? А угрозы Парижу  — это же святотатство!.. «О Франция, милее нету края!  — Решили две княжны, вздыхая»,  — писал другой поэт, погибший на другом краю света по причине интриги, агитации,  — но уже английской. Всех франко-… англоманов, либералов, полонофилов вооружил хлестким термином Петр Вяземский: «шинельная ода»  — о стихах Жуковского и Пушкина. В салонах обеих столиц «выражение стало крылатым». Из «Записных книжек» Вяземского: 

«Пушкин в стихах своих: “Клеветникам России”,  — кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы. И что опять за святотатство сочетать Бородино с Варшавою? Россия вопиёт против этого беззакония».

Это Вяземский противопоставляет: Бородино  — пока святое, а взятие Варшавы  — не договаривает, но понятно: нечто ужасное, постыдное. Вся Россия, якобы «вопиёт». ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

​