Короткие рассказы

КОММУНАЛЬНАЯ  КАНТАТА
.
Вороны  роняют  круглые  шарики  грая, и  медленно  плывущий  белый  пух - тополиный  июньский  снег - контрастирует  с  ними, звонкими…
Двор, образованный  суммой  домов, есть  часть  сложной, разветвлённой  лабиринтом  системы - и  несложно  заплутать  среди  бесчисленных  переходов, арок, тупичков, ежели  не  знаешь  чёткого  алгоритма  пути.
Один  из  домов  жёлт, громоздок, напоминает  старинную  хребтообразную  крепость; голуби  на  карнизах  его - что  ноты, но  мелодия  не  звучит, не  звучит…
Дом  наполнен  коммуналками, и  жизнь  в  нём  густа, быт - что  крепкозаваренный, настоянный  чай, не  то  борщ, сваренный  столь  круто, что  ложка  стоит  в  нём, не  падая.
Скрипят, стреляют  половицы  паркета; двери  массивны, а  потолки  высоки - и  любо  ребёнку  вглядываться  в  тонкие  трещинки, представляя  географическую  карту  несуществующей  страны, мечтать.
На  втором  этаже  живёт  часовщик - дядя  Костя - и  ребёнок  порой  отправляется  в  гости  к  нему: пошуровать. - О, заходи, - приветствует  его  старый, с  желтоватым  пергаментным  лицом  часовщик, и  ребёнок, немного  робея, проходит  к  пузатому  комоду, из  какого  выдвигается ящик, наполненный  блёсткими - колесатыми  и  с  камешками - деталями, и, зачарованный, перебирает  их, тихо  бормоча  что-то…
Пожилая  болгарка  на  четвёртом  этаже  гадает, и  пёстрые  карты  быстро  мелькают  в  худых  склеротических  пальцах, обнажая  скрытую  схему  чьей-то  судьбы.
- Маш, рассольник  выкипает! - режет  воздух  крик, и  спешит  заболтавшаяся  хозяйка, спешит  по  длинному, коленчатому  коридору  на  огромную  кухню, где  четыре  плиты  организуют  пространство, как  дома  организуют  двор. В  пасти  колонки  синие  языки  пламени - трепещут  они, как  крохотные  флажки…А  сковородок! кастрюль! Скарб  людской  должен  бы  характеризовать  хозяев - да  нет, всё  похоже: подумаешь - сковородка  обожжена  сверх  меры, да  не  вычищена  кастрюля…
Володька - в  истёртом  пальто, подвязанным  сальной, перекрученной  верёвкой, с  худым, волчьим  лицом - заходит  к  Вальке-сестре - тихой  алкоголичке.
- Буишь?
- А  то!
Пьют  из  грязных, щербатых  чашек  сладкое  тягучее  пойло - портвейн, принесенный  Володькой, дымят  Беломором, пускают  ядовитую   - по  загубленным  жизням - слезу.
Витёк - сын  Олега: атлета, мастера  спорта  по  толканию  ядра - катит  по  коридору  на  трёхколёсном  велосипеде  и  распевает  что-то, пока  Любка - мать - не  заорёт  на  него, или  не  позовёт  ужинать.
Густо  дана  жизнь, мазки  её  пестрят, золотятся, чернеют…
Ребёнок  во  дворе  слушает  вороний  грай, мечтая  собрать  блёсткие  шарики  в  коробочку…Качели  скрипят, и  две  девочки  в  песочнице  строят  нечто.
.
…гроб  вынесли  из  подъезда, установили  на  табуретах; старуха  рыдала, гладя  лоб  дорогого  покойника; полукругом  стояли  люди, и  ритуальный  автобус  был  запылён.
Мальчишки  семи  и  девяти  лет  глядят  на  похороны  с  лестничной  площадки.
- А  умирают  навсегда? - спрашивает  младший.
- А  то, - басит  тот, кто  постарше  в  ответ. - Страшно?
- Ещё  б…
- А  давай  поклянёмся  не  умирать  никогда!
- Давай, - соглашается  младший.
Летнее  солнце  подчёркивает  запылённость  окна.
Что  дому  чья-то  конкретная  смерть? Чужая  трагедия? Провал  в  смертный  проран? Массивный - стоит  он  вторую  сотню  лет; видавший  так  много  смертей, свадеб, радостей, горя, будто  пронизанный  токами  времени, хранит  он  в  себе  густую-густую  плазму  необъяснимой  жизни, хранит  надёжно - будто  и  впрямь  противореча  проискам  смерти.
.
БОЛЬНИЧНЫЕ ЗАРИСОВКИ
.
В боксе инфекционной больницы мариновали долго - брали кровь, меряли температуру, ждал врача - и бронзовые завитки осенних листьев за окнами не развлекали поэта, ибо медленно плавился в незримой печке жара, и только что вскрыли абсцесс.
Под пятьдесят.
В больнице первый раз.
- Пойдёмте, - слышит.
Идёт. Садится, ведомый тёткой, в машину, потом лифт, долгий подъём.
В палате - двое обедают: парнишка и кавказец.
Здоровается, не зная, принято ли представляться.
- Занимайте любую постель! - возглашает санитарка, и он начинает возиться, шурша грубым одеялом, пробуя на вес каменную подушку.
Переодевшись, ложится, и тоска наваливается, давит - надолго ли?
Медленно вызревают сумерки, плавным кораблём из них выплывает вечер…
Появляется четвёртый человек - высокий, круглолицый, улыбчивый…
Нет, думает поэт, и рифмы вяло шевелятся в мозгу: неживые, тусклые, - представляться, наверно, не принято…
Комковатый ужин из вязкой еды, все садятся за стол, быстро шебуршат ложками.
К вечеру доставили ещё одного - полусонного, тоже с высоким градусом жара.
Да, ещё - мусульманин - Хасан, оказалось - совершал намаз: , расстилал коврик, становился у стены, закрывал глаза, опускался на колени…
.
Лор-кабинет находился в слепой кишке, в отростке помещенья, и был мал, тесен, узок.
Зато сам врач - могутен, колоритен: с таким бы посидеть за бутылкой.
- Сейчас раскроем края раны, выпустим гной! - сообщил весело. - Будет бо-бо. Ну-ка.
И пшикнул в рот анестезию.
И сидел поэт - с открытым ртом, беспомощный, испытывая омерзение к себе, к ситуации.
Заглянула заведующая отделением.
- Михал Ваныч, бабушке бы у меня повязку сменить, на какой там день?
- Я подъеду, - обернулся к ней лор. - Вы же рядом тут?
- Ага. Очень обяжете. Бабушке 85.
- Напомните, голубушка только. - И, обращаясь к поэту: Готовы к бо-бо? Ну, поехали…
Отполаскивал горло фурацилином; раковина заплёвана, вся в мерзких сгустках…
.
- У меня в прошлом году машину вскрыли, - говорил, оторвавшись от планшета Роман. - Занятно - вскрыли, ничего не взяли.
- А было что брать? - поинтересовался Хасан.
- Да было всякое в бардачке.
- Ясно, шпана хулиганит. - Этого зовут Евгений. Крепкий, хозяйственный, матерщинник. - А во - анекдот, - восклицает.
Поэт ложится на свою кровать. Подушка очень неудобная, и хочется домой.
- Уйду в пятницу, - говорит Роман. - Ну его, тоска здесь лежать…
Под капельницей - 15-летний мальчишка. Температура не спадает пятый день. Кашляет, хрипит.
- Тоже сдёрну в пятницу. - Ляпает Женя. - Температуру сбили и ладно…
.
Коридор, серый линолеум в нашлёпках, решётка перед дверью.
Взад-вперёд.
Коридор. Несколько окон.
Во всех - бронза спокойной осени, лёгкая синь небес.
Смеркается, и город оживает, наливается огнями, безвестный мост вспыхивает нежно-красным цветом, точно повисая в воздухе…
Стой, смотри.
- Мальчики, на уколы.
Гуськом тянутся в процедурный кабинет.
Самые популярные шутки - Ж..а же не железная! Не искал приключений на свою задницу - а вот получи…
Ужин также скучен, как обед и завтрак.
И завтра будет тоже.
Повторяемость скуки убивает мелодию жизни.
.
Тётка-уборщица балагурит:
- Внучка совсем от рук отбилась, шалава. А где я ей денег возьму, а? На панель что ль мне? Да старовата!
- Избаловались мужики? - хохочет Женя…
Тётка матерится в ответ, смеётся.
От половой тряпки глянцево блестят разводы на линолеуме пола.
Трое сбежали в пятницу, как и обещали.
Суетились, буквально лучась счастьем, балагурили, бросали уходя: счастливо, мужики, поправляйтесь.
Каменная тоска давит поэта - тоже хотел, да не решился, и вот…
Лежит, рифмует, температуры нет, ощущения странные, голова пухнет прозрачным звоном…
В понедельник, бормочет под нос, в понедельник.
Час идёт, как три.
Чернота медленно разливается за окнами.
Нечто томительно гнилостное тянется из души, которой нет никакого дела до приключившейся ангины…
.
КЛУБ НУМИЗМАТОВ
.
- А это, простите талеры?
Тощий и какой-то зигзагообразный старик в потёртом костюмчике глядит вполне дружелюбно на подошедшего мужчину средних лет, рядом с которым топчется мальчишка со светящимися глазами.
- Они самые, - отвечает старик.
- И какова же, к примеру, цена?
- Нижний ряд - по триста, верхний по девятьсот.
Мальчишка заворожённо глядит на тёмные крупные кругляши с таинственными изображеньями…
В СССР клуб нумизматов помещался в церкви.
Смущало это кого-то? Едва ли.
Давно переоборудованная под клуб, по субботам принимала она нумизматов.
Столы выстраивались рядами, и на них - в альбомах, планшетах, просто россыпью - монеты: тусклые, яркие, переливающиеся; монеты всего мира - дорогие, очень дорогие, бросовая мелочь, какую покупают обычно детям - пусть географию учат!
И - только один мальчишка, поскольку вход до 16 воспрещён; но отец платит трёшник - зеленоватый и мятый - и проходят вдвоём.
Талеры!
Точно срезы каналов, ведущих в далёкое, практически непредставимое время…
Отец о чём-то говорит со стариком, а мальчишка всё глядит, представляя извивы улиц, толстый кирпич стен, дымоходы, трубы, замки, харчевни, где над огнём медленно вращается вертел с тушей…
- Ну, пошли, сынок.
Они отходят.
Аркадий - важный, как средневековый курфюрст - восседает рядом с вечным своим дружком, которого кличут - Доктор. Розовощёкий, с пухлыми ладонями, напоминает он постаревшего херувима.
И, разумеется, и у того, и у другого много чего имеется, но отец покупает сыну только мелкие иностранные монетки, и укладывает их мальчишка в специальную, бабушкой сделанную коробку, смакуя даже и названия стран - Мавритания! Маврикий! Непал!
Мощно таращится со столов разнообразное серебро.
Стас одноглаз, второй глаз его - стеклянный, а живой - хитрый, бегающий, острый.
- Что? Юбилейники европейские? Садись, гляди. У самого-то что есть?
Некто протягивает небольшой альбомчик.
Стас листает с видимым равнодушием.
- За Сан-Марино пятисотку что хочешь?
- В обмен только.
- Ну, гляди, у меня тут много всякого.
Два дедка - оба седые, с прожелтью - уютно устроившись в уголке, беседуют.
- Ну как?
- Да ничего интересного.
- Не скажи, взял я один ангальтский талерок.
- Ну-ка, ну-ка…
И тусклый кругляш появляется на свет, и выносят ему оценку, и…
- А я, было, у алкаша дукат взял с Цвингли.
- Да, в нашем деле бывают счастливые случайности.
- А то!
Гуденье витает над столами.
Страсти варятся в незримом котле.
А где мальчишка с отцом?
А вот они - выходят уже, покидают столь интересные пределы, и мальчишка ощупывает в кармане несколько милых, маленьких монеток, вспоминая талеры…
Интересно - торговали в алтаре?
Седобородый, старый человек, бывший некогда тем мальчишкой, проходит мимо церкви, где некогда помещался клуб нумизматов, глядит в окна, за которыми мерцают острые огоньки свечей, и думает - торговали тогда в алтаре или нет?
И чем-то сам себе напоминает отца - давным-давно умершего, всегда живого, ибо код крови, тайна рода остались в нём - формально взрослом, а на деле таком же мальчишке.
.
ПРОЩАЙ,  ЛАРИК!
.
Маленький пудель - Ларик: курчавый, золотистый, пушистый, тёплый…
Когда он сворачивается у ног - ощущение счастья охватывает, будто всё хорошо, ничего плохого никогда не случится…
Утром, уходя на службу, муж всполошился: стоит в коридоре, глаза неживые, хвостик висит…
Вынес на руках, но пудель не стал гулять, постоял у куста…
Дома порезал любимую его сосиску, предложил, но пёсик даже носом не повёл.
Надо идти.
На службе болтала с коллегой, перебирая пустые слова, и вдруг жена позвонила: Ларик совсем плох.
Отпросился, бежал; осень пламенела вокруг…
Дома жена разговаривала со свекровью, гостившей в Калуге у родственников, и когда открывал дверь, услышал, как сказала в трубку:
- Вот, Саша пришёл…
И, одновременно говоря с плачущей матерью, не раздеваясь, присел около собачки, и понял…
- Мама, он умер! - крикнул…
И рыдания потекли в ответ.
И осознал отчего двоится, троится, расплывается мир…
- Не хорони без меня. - Говорила мама, собравшись. - Заверни в простынку, положи на балкон, с первым же автобусом приеду.
Он разделся, нашёл простынку, завернул маленький трупик.
- Как же так, как же так, - бормотал всё, - вчера же ещё…
И слёзы проедали глаза.
Маленький пушистый комочек вынес на балкон, сидел над ним, курил…
.
…вот лает - звонко, задорно, прыгает, теребя поводок, и - идём гулять, и если зима, пёсик зарывается носом в сугроб у подъезда, и глядит потом лукаво, а носик белый, в снежном порошке, а летом - носится по двору, играет с другими собаками, и зелень вокруг вздёрнула роскошные знамёна…
Вот - несём в поликлинику, а было два года назад, лапки что-то действуют плохо, и, впервые оказавшись в клинике, совсем стушевался маленький, страшно, но ничего страшного не оказалось, сделали серию уколов, и снова скакал, резвился…
А вот утром приходит, носом задирает одеяло и ныряет в постель, сворачивается клубочком у ног - тепло так становится, славно…
Больше не будет ничего.
Завёрнутый в простынку крохотный трупик лежит на балконе, и хозяин сидит рядом, курит, думая, что лёгкая и светлая, крохотная душа, уже отлетела в беззаботный собачий рай…
.
В СКЛИФЕ
.
Быть каплею в пёстром содержимом громады Склифа достаточно занятно, особенно учитывая то, что диагноз, судя по всему, не подтвердился, и от момента, когда привезли, и точно оказался заложником своей подписи - мол, даю согласие на обследования, и когда вялый медбрат привёл в палату, где один из пациентов рыдал от боли - до сегодняшней прогулки по больничному скверу прошло три дня, и завтра выпишешься.
Громада, опоясанная полосами балконов, на которые почему-то запрещено выходить, видна с аллеек угрожающе - и вместе равнодушно.
Маленькая церковь кремового цвета закрыта постоянно, да и не хочешь в неё заходить, а вот виварий, как указано на плане, разыскать интересно; а главное - вот она плазма Москвы, рядом - живая, переулочная, выходи в тапочках, можно и сбежать домой…
Стоишь, и тупо глядишь на бегущую строку надписи: Ритуальные услуги, гробы, венки круглосуточно. Ярко-красная строка на доме, расположенном возле морга, в недрах которого в осенних сумерках зажигается синеватый, неестественный свет.
Ещё один проход по дорожке, ещё раз огибаешь клумбы, опять подходишь к скамейкам, отведённым для курения, закуриваешь, слушаешь болтовню пациентов.
Подняться в палату?
Но от лежания делается тошно, а читать давно неохота, и роскошная панорама из окна - с крышами, куполами, промоинами переулков тоже надоедает, в конце концов.
- Какой белый голубь! - восхитился сосед. - Точно клочок метели.
Поворачиваешься, видишь его: действительно чудесно-бел, улетит сейчас…
Возвращаться в палату?
Или нет, по неровным асфальтовым пластам дойти до жилых домов, сесть на пёстрой, пустынной детской площадке, сидеть тут полчаса, вспоминая жизнь, перебирая нюансы её, оттенки, потом…
Всё равно возвращаться…
Кафе в холле брызгает суммой огней, и тянет зайти, попить кофе, взять пирожные, но проходишь мимо, и, секунду колеблясь: по лестнице ли подняться - всё-таки девятый этаж - или ждать лифта - отдаёшь предпочтение лестнице.
На третьем этаже она раздваивается точно, - здесь делали узи, и вообще, судя по всему, это этаж процедур; и ты поднимаешься дальше, заглядывая в широкие окна, видя, как уменьшаются визуально пейзажи и точно увеличивается небо…
Длинный коридор, большие портреты научных светил - известных лишь своему кругу, а биографии тех, кто сыграл заметную роль в гастроэнтерологии, прочитал уже несколько раз…
Ни с кем из палаты не познакомился толком, и разговоры вполне случайны.
Тот, что рыдал, когда тебя привели, оказался балагуром-весельчаком, постоянно что-то рассказывающим - в основном старику, перенёсшему операцию, а по повадкам - мелкому начальнику: навещают каждый день: то жена, то сын, то коллеги…
Люди ходят с грелками, прикреплёнными на проводках, торчащих из боков, и сие поначалу казалось диким, но потом привык; они выходят с этими грелками курить, бродят по коридором, стоят у окон.
Лежи теперь; балагур снова болбочет что-то - бесконечные его истории, кажутся ему занятными, а на деле скучны, однообразны, пусты… Лежи, осмысливая жизнь, приведшую сюда, думай о том, как будешь жить, когда уволишься с постылой службы, или гляди в окно - на роскошную, многоглавую московскую панораму…
Занятно оказаться в Склифе!
Александр Балтин
КОММУНАЛЬНАЯ  КАНТАТА
.
Вороны  роняют  круглые  шарики  грая, и  медленно  плывущий  белый  пух - тополиный  июньский  снег - контрастирует  с  ними, звонкими…
Двор, образованный  суммой  домов, есть часть сложной, разветвлённой  лабиринтом  системы - и  несложно  заплутать  среди  бесчисленных  переходов, арок, тупичков, ежели  не  знаешь  чёткого  алгоритма  пути.
Один  из  домов  жёлт, громоздок, напоминает  старинную  хребтообразную  крепость; голуби  на  карнизах  его - что  ноты, но  мелодия  не  звучит, не  звучит…
Дом  наполнен  коммуналками, и  жизнь  в  нём  густа, быт - что крепкозаваренный, настоянный  чай, не  то  борщ, сваренный столь круто, что ложка стоит в нём, не падая.
Скрипят, стреляют половицы  паркета; двери  массивны, а потолки  высоки - и  любо ребёнку  вглядываться в тонкие трещинки, представляя географическую карту несуществующей  страны, мечтать.
На  втором  этаже живёт часовщик - дядя  Костя - и ребёнок порой  отправляется в гости к нему: пошуровать. - О, заходи, - приветствует  его  старый, с  желтоватым пергаментным  лицом  часовщик, и  ребёнок, немного  робея, проходит  к  пузатому  комоду, из  какого  выдвигается ящик, наполненный  блёсткими - колесатыми  и  с камешками - деталями, и, зачарованный, перебирает  их, тихо  бормоча  что-то…
Пожилая  болгарка  на  четвёртом  этаже  гадает, и  пёстрые  карты  быстро  мелькают  в  худых  склеротических  пальцах, обнажая  скрытую  схему  чьей-то  судьбы.
- Маш, рассольник  выкипает! - режет  воздух  крик, и  спешит  заболтавшаяся  хозяйка, спешит  по  длинному, коленчатому  коридору  на  огромную  кухню, где  четыре плиты  организуют  пространство, как  дома  организуют  двор. В  пасти  колонки  синие  языки  пламени - трепещут  они, как  крохотные  флажки…А  сковородок! кастрюль! Скарб  людской  должен  бы  характеризовать  хозяев - да  нет, всё  похоже: подумаешь - сковородка  обожжена  сверх  меры, да  не  вычищена  кастрюля…
Володька - в  истёртом  пальто, подвязанным  сальной, перекрученной  верёвкой, с  худым, волчьим  лицом - заходит  к  Вальке-сестре - тихой  алкоголичке.
- Буишь?
- А  то!
Пьют  из  грязных, щербатых  чашек  сладкое  тягучее  пойло - портвейн, принесенный  Володькой, дымят  Беломором, пускают  ядовитую   - по  загубленным  жизням - слезу.
Витёк - сын  Олега: атлета, мастера  спорта  по  толканию  ядра - катит  по  коридору  на  трёхколёсном  велосипеде  и  распевает  что-то, пока  Любка - мать - не  заорёт  на него, или  не  позовёт  ужинать.
Густо  дана  жизнь, мазки  её  пестрят, золотятся, чернеют…
Ребёнок  во  дворе  слушает  вороний  грай, мечтая  собрать  блёсткие  шарики  в  коробочку…Качели  скрипят, и  две  девочки  в  песочнице  строят  нечто.
.
…гроб  вынесли  из  подъезда, установили  на  табуретах; старуха  рыдала, гладя  лоб  дорогого  покойника; полукругом  стояли  люди, и  ритуальный  автобус  был запылён.
Мальчишки  семи  и  девяти  лет  глядят  на  похороны  с  лестничной  площадки.
- А  умирают  навсегда? - спрашивает  младший.
- А  то, - басит  тот, кто  постарше  в  ответ. - Страшно?
- Ещё  б…
- А  давай  поклянёмся  не  умирать  никогда!
- Давай, - соглашается  младший.
Летнее  солнце  подчёркивает  запылённость  окна.
Что  дому  чья-то  конкретная  смерть? Чужая  трагедия? Провал  в  смертный  проран? Массивный - стоит  он  вторую  сотню  лет; видавший  так  много  смертей, свадеб, радостей, горя, будто  пронизанный  токами  времени, хранит  он  в  себе  густую-густую  плазму  необъяснимой  жизни, хранит  надёжно - будто  и  впрямь  противореча  проискам  смерти.
.
БОЛЬНИЧНЫЕ ЗАРИСОВКИ
.
В боксе инфекционной больницы мариновали долго - брали кровь, меряли температуру, ждал врача - и бронзовые завитки осенних листьев за окнами не развлекали поэта, ибо медленно плавился в незримой печке жара, и только что вскрыли абсцесс.
Под пятьдесят.
В больнице первый раз.
- Пойдёмте, - слышит.
Идёт. Садится, ведомый тёткой, в машину, потом лифт, долгий подъём.
В палате - двое обедают: парнишка и кавказец.
Здоровается, не зная, принято ли представляться.
- Занимайте любую постель! - возглашает санитарка, и он начинает возиться, шурша грубым одеялом, пробуя на вес каменную подушку.
Переодевшись, ложится, и тоска наваливается, давит - надолго ли?
Медленно вызревают сумерки, плавным кораблём из них выплывает вечер…
Появляется четвёртый человек - высокий, круглолицый, улыбчивый…
Нет, думает поэт, и рифмы вяло шевелятся в мозгу: неживые, тусклые, - представляться, наверно, не принято…
Комковатый ужин из вязкой еды, все садятся за стол, быстро шебуршат ложками.
К вечеру доставили ещё одного - полусонного, тоже с высоким градусом жара.
Да, ещё - мусульманин - Хасан, оказалось - совершал намаз: , расстилал коврик, становился у стены, закрывал глаза, опускался на колени…
.
Лор-кабинет находился в слепой кишке, в отростке помещенья, и был мал, тесен, узок.
Зато сам врач - могутен, колоритен: с таким бы посидеть за бутылкой.
- Сейчас раскроем края раны, выпустим гной! - сообщил весело. - Будет бо-бо. Ну-ка.
И пшикнул в рот анестезию.
И сидел поэт - с открытым ртом, беспомощный, испытывая омерзение к себе, к ситуации.
Заглянула заведующая отделением.
- Михал Ваныч, бабушке бы у меня повязку сменить, на какой там день?
- Я подъеду, - обернулся к ней лор. - Вы же рядом тут?
- Ага. Очень обяжете. Бабушке 85.
- Напомните, голубушка только. - И, обращаясь к поэту: Готовы к бо-бо? Ну, поехали…
Отполаскивал горло фурацилином; раковина заплёвана, вся в мерзких сгустках…
.
- У меня в прошлом году машину вскрыли, - говорил, оторвавшись от планшета Роман. - Занятно - вскрыли, ничего не взяли.
- А было что брать? - поинтересовался Хасан.
- Да было всякое в бардачке.
- Ясно, шпана хулиганит. - Этого зовут Евгений. Крепкий, хозяйственный, матерщинник. - А во - анекдот, - восклицает.
Поэт ложится на свою кровать. Подушка очень неудобная, и хочется домой.
- Уйду в пятницу, - говорит Роман. - Ну его, тоска здесь лежать…
Под капельницей - 15-летний мальчишка. Температура не спадает пятый день. Кашляет, хрипит.
- Тоже сдёрну в пятницу. - Ляпает Женя. - Температуру сбили и ладно…
.
Коридор, серый линолеум в нашлёпках, решётка перед дверью.
Взад-вперёд.
Коридор. Несколько окон.
Во всех - бронза спокойной осени, лёгкая синь небес.
Смеркается, и город оживает, наливается огнями, безвестный мост вспыхивает нежно-красным цветом, точно повисая в воздухе…
Стой, смотри.
- Мальчики, на уколы.
Гуськом тянутся в процедурный кабинет.
Самые популярные шутки - Ж..а же не железная! Не искал приключений на свою задницу - а вот получи…
Ужин также скучен, как обед и завтрак.
И завтра будет тоже.
Повторяемость скуки убивает мелодию жизни.
.
Тётка-уборщица балагурит:
- Внучка совсем от рук отбилась, шалава. А где я ей денег возьму, а? На панель что ль мне? Да старовата!
- Избаловались мужики? - хохочет Женя…
Тётка матерится в ответ, смеётся.
От половой тряпки глянцево блестят разводы на линолеуме пола.
Трое сбежали в пятницу, как и обещали.
Суетились, буквально лучась счастьем, балагурили, бросали уходя: счастливо, мужики, поправляйтесь.
Каменная тоска давит поэта - тоже хотел, да не решился, и вот…
Лежит, рифмует, температуры нет, ощущения странные, голова пухнет прозрачным звоном…
В понедельник, бормочет под нос, в понедельник.
Час идёт, как три.
Чернота медленно разливается за окнами.
Нечто томительно гнилостное тянется из души, которой нет никакого дела до приключившейся ангины…
.
КЛУБ НУМИЗМАТОВ
.
- А это, простите талеры?
Тощий и какой-то зигзагообразный старик в потёртом костюмчике глядит вполне дружелюбно на подошедшего мужчину средних лет, рядом с которым топчется мальчишка со светящимися глазами.
- Они самые, - отвечает старик.
- И какова же, к примеру, цена?
- Нижний ряд - по триста, верхний по девятьсот.
Мальчишка заворожённо глядит на тёмные крупные кругляши с таинственными изображеньями…
В СССР клуб нумизматов помещался в церкви.
Смущало это кого-то? Едва ли.
Давно переоборудованная под клуб, по субботам принимала она нумизматов.
Столы выстраивались рядами, и на них - в альбомах, планшетах, просто россыпью - монеты: тусклые, яркие, переливающиеся; монеты всего мира - дорогие, очень дорогие, бросовая мелочь, какую покупают обычно детям - пусть географию учат!
И - только один мальчишка, поскольку вход до 16 воспрещён; но отец платит трёшник - зеленоватый и мятый - и проходят вдвоём.
Талеры!
Точно срезы каналов, ведущих в далёкое, практически непредставимое время…
Отец о чём-то говорит со стариком, а мальчишка всё глядит, представляя извивы улиц, толстый кирпич стен, дымоходы, трубы, замки, харчевни, где над огнём медленно вращается вертел с тушей…
- Ну, пошли, сынок.
Они отходят.
Аркадий - важный, как средневековый курфюрст - восседает рядом с вечным своим дружком, которого кличут - Доктор. Розовощёкий, с пухлыми ладонями, напоминает он постаревшего херувима.
И, разумеется, и у того, и у другого много чего имеется, но отец покупает сыну только мелкие иностранные монетки, и укладывает их мальчишка в специальную, бабушкой сделанную коробку, смакуя даже и названия стран - Мавритания! Маврикий! Непал!
Мощно таращится со столов разнообразное серебро.
Стас одноглаз, второй глаз его - стеклянный, а живой - хитрый, бегающий, острый.
- Что? Юбилейники европейские? Садись, гляди. У самого-то что есть?
Некто протягивает небольшой альбомчик.
Стас листает с видимым равнодушием.
- За Сан-Марино пятисотку что хочешь?
- В обмен только.
- Ну, гляди, у меня тут много всякого.
Два дедка - оба седые, с прожелтью - уютно устроившись в уголке, беседуют.
- Ну как?
- Да ничего интересного.
- Не скажи, взял я один ангальтский талерок.
- Ну-ка, ну-ка…
И тусклый кругляш появляется на свет, и выносят ему оценку, и…
- А я, было, у алкаша дукат взял с Цвингли.
- Да, в нашем деле бывают счастливые случайности.
- А то!
Гуденье витает над столами.
Страсти варятся в незримом котле.
А где мальчишка с отцом?
А вот они - выходят уже, покидают столь интересные пределы, и мальчишка ощупывает в кармане несколько милых, маленьких монеток, вспоминая талеры…
Интересно - торговали в алтаре?
Седобородый, старый человек, бывший некогда тем мальчишкой, проходит мимо церкви, где некогда помещался клуб нумизматов, глядит в окна, за которыми мерцают острые огоньки свечей, и думает - торговали тогда в алтаре или нет?
И чем-то сам себе напоминает отца - давным-давно умершего, всегда живого, ибо код крови, тайна рода остались в нём - формально взрослом, а на деле таком же мальчишке.
.
ПРОЩАЙ,  ЛАРИК!
.
Маленький пудель - Ларик: курчавый, золотистый, пушистый, тёплый…
Когда он сворачивается у ног - ощущение счастья охватывает, будто всё хорошо, ничего плохого никогда не случится…
Утром, уходя на службу, муж всполошился: стоит в коридоре, глаза неживые, хвостик висит…
Вынес на руках, но пудель не стал гулять, постоял у куста…
Дома порезал любимую его сосиску, предложил, но пёсик даже носом не повёл.
Надо идти.
На службе болтала с коллегой, перебирая пустые слова, и вдруг жена позвонила: Ларик совсем плох.
Отпросился, бежал; осень пламенела вокруг…
Дома жена разговаривала со свекровью, гостившей в Калуге у родственников, и когда открывал дверь, услышал, как сказала в трубку:
- Вот, Саша пришёл…
И, одновременно говоря с плачущей матерью, не раздеваясь, присел около собачки, и понял…
- Мама, он умер! - крикнул…
И рыдания потекли в ответ.
И осознал отчего двоится, троится, расплывается мир…
- Не хорони без меня. - Говорила мама, собравшись. - Заверни в простынку, положи на балкон, с первым же автобусом приеду.
Он разделся, нашёл простынку, завернул маленький трупик.
- Как же так, как же так, - бормотал всё, - вчера же ещё…
И слёзы проедали глаза.
Маленький пушистый комочек вынес на балкон, сидел над ним, курил…
.
…вот лает - звонко, задорно, прыгает, теребя поводок, и - идём гулять, и если зима, пёсик зарывается носом в сугроб у подъезда, и глядит потом лукаво, а носик белый, в снежном порошке, а летом - носится по двору, играет с другими собаками, и зелень вокруг вздёрнула роскошные знамёна…
Вот - несём в поликлинику, а было два года назад, лапки что-то действуют плохо, и, впервые оказавшись в клинике, совсем стушевался маленький, страшно, но ничего страшного не оказалось, сделали серию уколов, и снова скакал, резвился…
А вот утром приходит, носом задирает одеяло и ныряет в постель, сворачивается клубочком у ног - тепло так становится, славно…
Больше не будет ничего.
Завёрнутый в простынку крохотный трупик лежит на балконе, и хозяин сидит рядом, курит, думая, что лёгкая и светлая, крохотная душа, уже отлетела в беззаботный собачий рай…
.
В СКЛИФЕ
.
Быть каплею в пёстром содержимом громады Склифа достаточно занятно, особенно учитывая то, что диагноз, судя по всему, не подтвердился, и от момента, когда привезли, и точно оказался заложником своей подписи - мол, даю согласие на обследования, и когда вялый медбрат привёл в палату, где один из пациентов рыдал от боли - до сегодняшней прогулки по больничному скверу прошло три дня, и завтра выпишешься.
Громада, опоясанная полосами балконов, на которые почему-то запрещено выходить, видна с аллеек угрожающе - и вместе равнодушно.
Маленькая церковь кремового цвета закрыта постоянно, да и не хочешь в неё заходить, а вот виварий, как указано на плане, разыскать интересно; а главное - вот она плазма Москвы, рядом - живая, переулочная, выходи в тапочках, можно и сбежать домой…
Стоишь, и тупо глядишь на бегущую строку надписи: Ритуальные услуги, гробы, венки круглосуточно. Ярко-красная строка на доме, расположенном возле морга, в недрах которого в осенних сумерках зажигается синеватый, неестественный свет.
Ещё один проход по дорожке, ещё раз огибаешь клумбы, опять подходишь к скамейкам, отведённым для курения, закуриваешь, слушаешь болтовню пациентов.
Подняться в палату?
Но от лежания делается тошно, а читать давно неохота, и роскошная панорама из окна - с крышами, куполами, промоинами переулков тоже надоедает, в конце концов.
- Какой белый голубь! - восхитился сосед. - Точно клочок метели.
Поворачиваешься, видишь его: действительно чудесно-бел, улетит сейчас…
Возвращаться в палату?
Или нет, по неровным асфальтовым пластам дойти до жилых домов, сесть на пёстрой, пустынной детской площадке, сидеть тут полчаса, вспоминая жизнь, перебирая нюансы её, оттенки, потом…
Всё равно возвращаться…
Кафе в холле брызгает суммой огней, и тянет зайти, попить кофе, взять пирожные, но проходишь мимо, и, секунду колеблясь: по лестнице ли подняться - всё-таки девятый этаж - или ждать лифта - отдаёшь предпочтение лестнице.
На третьем этаже она раздваивается точно, - здесь делали узи, и вообще, судя по всему, это этаж процедур; и ты поднимаешься дальше, заглядывая в широкие окна, видя, как уменьшаются визуально пейзажи и точно увеличивается небо…
Длинный коридор, большие портреты научных светил - известных лишь своему кругу, а биографии тех, кто сыграл заметную роль в гастроэнтерологии, прочитал уже несколько раз…
Ни с кем из палаты не познакомился толком, и разговоры вполне случайны.
Тот, что рыдал, когда тебя привели, оказался балагуром-весельчаком, постоянно что-то рассказывающим - в основном старику, перенёсшему операцию, а по повадкам - мелкому начальнику: навещают каждый день: то жена, то сын, то коллеги…
Люди ходят с грелками, прикреплёнными на проводках, торчащих из боков, и сие поначалу казалось диким, но потом привык; они выходят с этими грелками курить, бродят по коридором, стоят у окон.
Лежи теперь; балагур снова болбочет что-то - бесконечные его истории, кажутся ему занятными, а на деле скучны, однообразны, пусты… Лежи, осмысливая жизнь, приведшую сюда, думай о том, как будешь жить, когда уволишься с постылой службы, или гляди в окно - на роскошную, многоглавую московскую панораму…
Занятно оказаться в Склифе!
5
1
Средняя оценка: 2.66667
Проголосовало: 9