Слова Ярославы. СВО и письма любви

История стихотворных посланий, представленных в подборке Ярославы Задолинной «Жду тебя», началась 22 сентября 2022 — с повестки о воинской мобилизации, вручённой тридцатилетнему Илье Гусейнову, по военно-учетной специальности «командиру танка». Отслуживший срочную службу ещё в 2013—2014 гг., Илья прекрасно сознавал, что может быть востребован в «странной войне» — так, провидчески, назвал её одесский православный благодатный старец в декабре 2012.

Будучи сотрудником Белгородского государственного художественного музея (БГХМ), Илья и позывной себе выбрал «Музей», с ним прошел два с половиной года Специальной военной операции, вместивших всяческие тяготы боевых испытаний. Судьба хранила его до 26 февраля 2025 года, — в тот рубежный день при исполнении боевого задания Илья получил тяжелейшее ранение. Оторвало правую руку... Его спасение с поля боя — это отдельная фронтовая повесть, трудная, во многом невероятная, но всё же состоявшаяся, благодаря, по большей части, силе воли воина и огромному желанию выжить и жить. Дома ждали жена Ярослава, маленькие сыновья Иван и Кирилл, мама, и это давало силы, когда таяла надежда. И, по завершении лечения и реабилитации, 5 июля 2025 года Илья Петрович возвратился в Белгород. Сила духа, упорство, целеустремленность и, конечно, поддержка жены и близких, помогли — после потери правой руки и ампутации отмороженных ног (раненный, два дня пролежал в снегу) — всего через четыре месяца возвратиться домой. А еще через два — «Музей» снова вышел на работу в музей.
Ярослава Игоревна переживания за судьбу мужа, муки неизвестности, тревоги, тоски, ожидания, а также благодарность и уважение к своему солдату, и в целом к Солдату России, — выплёскивала-выговаривала в стихах. Писания такого свойства, известно, имеют спасительный или, как минимум, психотерапевтический, целительный эффект для обоих — и автора, и адресата.
За два с половиной боевых года участия в Специальной военной операции Илья получил от Ярославы десятки писем — треугольников, заполненных стихами. О том, что творится в душе, как его не хватает рядом, как она его ждет, что для неё значит ежедневная фронтовая работа любимого человека… В итоге получился своего рода лирический дневник солдатки, своеобразный «тихий эпос». Тихий, личный, — но грозовой.

 
Илья Гусейнов с супругой Ярославой в музее 5 декабря 2025 г. Письма-треугольники

* * *

В этой истории, в стиховом письменном массиве Ярославы Задолинной, обращает на себя внимание трогательный, удивительный зеркальный «отклик», — можно сказать, эхо известного сюжета. В свое время военкор К. Симонов написал с фронта Великой Отечественной войны своей возлюбленной, известной актрисе Валентине Серовой, стиховое послание «Жди меня», которое после публикации в центральной прессе стало читаемым и хранимым в солдатской среде. Уверяют, что этот текст на фронтах был чрезвычайно популярен, бойцами переписывался, наверное, десятки, сотни тысяч раз. О сильной гравитации этого сочинения поэт Марина Кудимова, сегодня, на симоновское 110-летие, даёт внятную реплику: 

«“Жди меня” — стихотворение, похоронившее Симонова-поэта и возродившее русскую заклинательную, заместительную поэзию эпохи безбожия. Первым, кто назвал “Жди меня” заклинанием, боясь слова “молитва”, был Лев Кассиль. Он же первым и услышал самое великое стихотворение Великой Отечественной. Оно было написано в Переделкине, на даче Кассиля. Симонов сделал невозможное — повернул войну лицом к женщине, поставил во главу остро-рваного смертельного мужского угла войны любовь, семью, верность. И тем спас многих. Даже убитых».

Через восемь десятилетий после Великой Отечественной письма героини нашего очерка Ярославы Задолинной — мужу на Донбасс, на фронт СВО — воспринимаются ответом на императив сражающегося воина: «Жди меня!». Но в нашем случае не могло быть ни речи, ни помысла о допущении, высказанном Константином Симоновым, и который мы как читатели до конца принять не смогли: «Пусть поверят сын и мать / В то, что нет меня…». Будем считать, что двадцатишестилетний поэт-фронтовик прибег к эмоциональному преувеличению по художническим причинам. И сегодня (в Вечности!) с его строчками аукаются стихи молодой белгородской солдатки Ярославы Задолинной: «Пускай всё тяжелее горе мерить, / я не устала ждать, любить и верить…»
По мере чтения посланий Ярославы крепнет впечатление, что она не просто пишет «стихи жизни» мужу на фронт, но и одновременно ведёт внутренний диалог, соотносится с симоновским текстом-посланием, лирический герой которого говорит: «…кто не ждал меня, тот пусть скажет: повезло…» Голос поэта Задолинной, здесь напоминающий интонацией мелодику Юлии Друниной, через век подхватывает тему:

А разлука — совсем не страшно, 
не всегда в ней таится зло. 
Нам откроется то, что важно. 
Значит — вовремя повезло. 

Стало жарче от каждой встречи 
в сердце пламенное тепло, 
Ты мне руки кладёшь на плечи —
значит, снова нам повезло.

«Не понять, не ждавшим им, как среди огня…» — с досадой, с претензией разочарования машет рукой лирический герой Симонова. «Да разве могут знать они — / не ведающие тревоги…» — словно соглашается, почти вторит наша современница.

Худ. Василий Куракса, «Позывной "Музей"»

* * *

Ярослава Задолинная отвечает — во времени и пространстве — и на другое письмо, увы, малоизвестное. Это сочинение 1942 года тридцатишестилетнего фронтового корреспондента, поэта Арсения Тарковского, которое было опубликовано в его трёхтомнике лишь в начале 1990-х.

Если б ты написала сегодня письмо, / До меня бы оно долетело само, /
Пусть без марок, с помарками, пусть в штемпелях, / Без приписок и запаха роз на полях…

Лирический герой этого стихотворения, он же просто военный герой, уже «без пространств и времён», просит: если и письма не будет, то «…напиши мне хоть строчку одну, хоть одну / птичью строчку из гласных сюда, на войну…». «Стань на Запад лицом, через горы твои, / Через сини моря иоа аои…». Воин вымаливает хотя бы одно мгновенье, пусть «только крылья мелькнут сквозь запутанный сон». «И, взлетая, дыханье на миг затаи — / Через горы-моря иоа аои!». Только невыносимая соскученность («тоска с костями сгложет», как сказал Пастернак), к тому же балансирующая на острие жизни-смерти, выводит на высоту, когда ввысь уходит «чистый звук», чистая музыка, вне слов — сплошь любовь, тоска, боль, «птичья строчка из гласных».
Итак, Ярослава своей любовью, которую вместить и передать может только «стиховой ветер», очень похожий на «управляемый ядерный взрыв», отвечает: «Жду тебя!». Отвечает своему супругу, в лице которого каждый волен прочитать своего воина Отечества — любых фронтов, любых времен. Космический ответ длится: «жду тебя, и ты вернись, я ведь очень жду…». И как не вспомнить в связи с белгородской «историей любви» и «Слово о полку Игореве», знаменитый плач Ярославны, как сказал Боян вещий, — кычущей, что зегзица в Путивле на забрале: «…утру́ князю кровавыя его раны на жестоцѣмъ его тѣлѣ». В ХХ веке гармонично для современного уха пересказал «Слово» Николай Заболоцкий:

​

Ярослава Игоревна в своих посланиях супругу на фронт вторит Ярославне*, жене князя Игоря Святославича, взывающей из ХII века. Найдя в себе силы посмотреть по сторонам, обращаем внимание на контекст нынешней эпохи, связанный с Русской весной и СВО, и обнаруживаем перекличку женских поэтических голосов. Бойцам на передовую или, как сейчас говорят, «за ленточку», адресуют свои сочинения поэтессы, вполне известные в современном литературном сообществе: в частности, петербурженка Лариса Шушунова, молодая москвичка Софья Юдина, недавно ушедшая из жизни Лада Пузыревская (Лидия Должикова, Новосибирск)…

На встрече, посвящённой Дню героев Отечества, с учениками 3 класса 4-й гимназии

* * *

По стихам Ярославы Задолинной можно — в том числе и хронологически — проследить путь её мужа, от призыва до ранения, и далее, когда она была уж рядом и боролась за его возвращение к жизни.

…Нам бы нравились виражи 
запредельные, снег и наст,
только кто, как не мы, скажи, 
счастье ради других отдаст?

Эти строки Ярославы — по сути, гармонично оформленное и взятое как принцип существования суждение русского философа Льва Карсавина, что любовь есть жертвенное умирание ради других. Хочется поправить убиенного безбожниками мыслителя: …жертвенная жизнь ради других! Но жизнь и умирание — разве не суть одно?

* * *

Соратники, боевые товарищи командира танка стали для его семьи близкими людьми. Отсюда — и боль переживания о них, и стихи. «Фронтовым братьям» — обобщающее приношение-посвящение Ярославы Музею, Ижу, Фёдорычу, «экипажу машины боевой», т.е. танка Т-72Б, на стволе которого красной краской было написано, разумеется, «ЯРЫЙ». 

​

Механик-водитель старший сержант Владимир Фёдорович Клепинин («Фёдорыч») получил минно-взрывную травму ноги в декабре 2023 г. — при выполнении боевой задачи на танке. Тяжелое ранение сопровождалось сильным кровотечением, и Илья с товарищами эвакуировали Фёдорыча. Ногу удалось спасти, но воин до сих пор находится на реабилитации, перемещается с костылями. 
Двадцатитрёхлетний наводчик-оператор ефрейтор Роман Ижевских («Иж») будучи уже в составе другого экипажа, в другом взводе, попал в блиндаже под атаку вражеского дрона. Это произошло 18 ноября 2024 г.; на одиннадцатый день Роман скончался от полученных ран — уже в Москве, куда был доставлен в госпиталь им. А.А. Вишневского. 
Командир танка старший сержант Гусейнов получил тяжкое ранение последним в тройке друзей-богатырей. Отчасти странно, что последним, ведь «Музей» всегда опекал боевых товарищей, и спасал, нередко подставляя под удар себя. За все время службы комтанка Ильи Гусейнова в его экипажах погибших не было.

«Я снова пойду за Великие Луки, чтоб снова мне крестные муки принять», — написал Арсений Тарковский, тяжело раненный в 1943 г. под Городком Витебской области и перенёсший несколько ампутаций левой ноги. Есть возможность прикоснуться к живому спасительному слову Ярославы и в ее воспоминаниях, оформившихся в прозе, но с поэтическим эмоциональным, душевным, духовным напряжением: 

«…В палате лежал мой муж. Любимый муж. Мы не виделись полгода, и эта встреча была как дар небес. Он рядом, мы вместе. Ещё вчера была зима, ещё вчера были дальние рубежи, а сегодня — вот эти лестница и дверь, вот эта палата среди весны. Медицинская кровать, похожая на каталку, стоит посередине маленькой и тесной комнаты, вокруг неё вдоль стен прижаты друг к другу пять или шесть таких же кроватей на колёсиках. Кое-где на пол скатились покрывала, раненые спят. Сразу вижу — у бойцов повреждения конечностей. У моего мужа — нет руки... Нет даже плеча. Но мне как будто не страшно, я вижу его глаза и рада, что сейчас его обниму. Через час ему отрежут ноги. Врачи называют это ампутацией, вынужденной мерой при обморожении четвертой степени, ради спасения человека. Для нас это сейчас звучит как "шанс на жизнь" — новую счастливую жизнь, потому что мы рядом, потому что мы есть друг у друга. 
…Я вошла, и словно воцарилась ещё большая тишина, кажется, никто не дышал, прислушиваясь к моим шагам. Я поцеловала мужа в наложенные на грудь повязки. Среди тесноты этих стен и кроватей мы были невероятно счастливы. Можно отнять ноги, руки, но невозможно отнять любовь».

Принявший «за други своя» великие муки в тридцать три года, воин Илья тридцать четвёртый день рождения в мае 2025 г. встречал в госпитале, и одним из подарков Илье стал подготовленный Ярославой при поддержке БГХМ маленький сборник стихотворений «Я подарю тебе цветы», который, как пишет автор в преамбуле, «вобрал в себя одновременно и радость встречи, и боль разлуки, и бесконечную веру в силу любви, гордость за своё Отечество, желание внести вклад в нашу общую победу над врагом, злом, несправедливостью». Ярослава говорит: «Стихотворения посвящены моему мужу — ветерану Специальной военной операции, его боевым товарищам, фронтовым друзьям и их семьям, волонтёрам. А самое главное — каждая строчка пронизана благодарностью и уважением к подвигу Солдата России — защитника родной земли. Низкий поклон нашим воинам, вечная память павшим в боях».
Увы, война, как видим, — то относительно затихает, порой на столетие, то разгорается опять. И снова, и снова звучат в русском небе слова-мольбы Ефросиньи Ярославны, Ларисы Сергеевны, Лидии Геннадьевны, Софьи Алексеевны, Ярославы Игоревны… И заносятся на небесные скрижали.

Много ли вместе нам быть отмерено? 
Сколько б ни выпало — рядом буду.

 
До того как... Илья Гусейнов на СВО

Вот некоторые стихотворения Ярославы Задолинной из рукописного сборника «Жду тебя». Из писем  на Донецкий фронт 2022–2025.

* * *
Я бы отдала тебе целый мир...
Облака беспамятны, ночь темна,
по пустынным улицам злой «вампир»
счёт ведёт последним кускам стекла.

Я бы не заплакала никогда,
небо затуманилось, ну и пусть,
серых дней безумная череда
выучена, пройдена наизусть.

Я бы не забыла, как быть женой,
я бы обмирала от тихих слов,
только мы, развенчанные войной,
пишем без конвертов и адресов.

Облака беспамятны, ночь темна,
за окном лютует, парит «вампир».
Если бы не выпала нам война,
я бы отдала тебе целый мир.

Мы

Не сложно было расставаться,
любить «до талого» — не сложно,
Прощались раз, наверно, двадцать
печалью преданной, подвздошной.

Непреднамеренно похожи,
как мы близки и далеки!
Ты — воин. Я, так вышло, тоже —
мечтательности вопреки.

Мы с тобой — трепетанье, крылья,
мысли, маковки куполов.
Мы друг к другу по небу плыли,
понимали весь мир без слов.

Мы — наутро осевший иней,
продолженье земли родной.
Мы с тобою — под твердью синей —
две причины любви одной.

Ромашка

До эры городских многоэтажек
стелились тут зелёные ковры,
вблизи оврага, — к озеру ромашек...
Как много лет минуло с той поры!

Какие птицы мимо пролетели!
На прочность нас проверила война.
Нас накрывали грозы и метели,
но до сих пор мне видно из окна —

там, у оврага, сквозь завесу тени,
где луг запомнил наш с тобою след,
посланницей застенчивых растений
ромашка пробивается на свет.

* * *
Как будто гжель и хохлома
ожили в цветнике —
я вырастила их сама
в рифмованной строке:

жемчужниц белые кусты,
сиреневый левкой...
Прорисовала я цветы
глазурью костромской.

Я вышиваю и крою
гвоздики, как портной, —
мой сад вернёт любовь твою,
что отнята войной.

* * *
Помнишь, я запела колыбельную?
Сын не спал, будил нас до утра,
всматривался в мачту корабельную
на рисунке старого ковра.

Мы заснули или так устали мы?
Грезилось: над морем миражи,
острова, уже необитаемы,
где пустые стынут блиндажи...

Жизнь или короткая история
держится за старый гобелен?
Выцвела на солнце акватория,
тайна уцелевших наших стен.

«Люблю!»

«А ты меня любишь?» — спросила она,
держась за кармашек шинели.
Медалью «За храбрость» лежала война
в кармане, и пушки гремели.

«Ты любишь? ты любишь?» — опять и опять
шептала, не слыша ответа.
Но не было слов у него — рассказать,
как к ней он спешил с того света.

Ты мне нужен

Холодным потом тротуарных трещин
ложится снег на тихий зимний двор,
ложится снег — он с прошлой нашей встречи
ведёт с дворами свой упёртый спор.

То гололёд, то изморозь по лужам,
то под окном ожившая трава,
сегодня — снег... Да, ты мне нужен, нужен!
всегда мне нужен!, снег не виноват.

А по углам стареющего дома
стоят всю зиму каменные льды,
на них сошёл бессонно, невесомо
февральский снег из сказочной слюды.

* * *
Забелились облака краской белой-белой,
над скелетом ивняка, над рекой несмелой.
Серой баржей глыба льда тянется по склону,
не забудешь никогда путь к родному дому.

Помнишь, линии руки — тонкие дороги?
С диким клёном земляки, и похожи многим,
на узорчатых листах, в запахе кленовом —
тот же дом, что на устах ожил тихим словом.

И когда ревёт заря в треске канонады,
знай, что ты в бою не зря! Выше нет награды,
чем вернуться в отчий дом, где ивняк у склона,
и дышать, дышать листком золотого клёна.

* * *
Дрожишь в предчувствии любви?
Не позабудь: весна
уже давно в глаза твои,
в твой подвиг влюблена.

И вьётся вестью горький дым
над зеркалами луж —
что ты стареешь молодым,
мой долгожданный муж.

Что чашу ты испил до дна,
и да поможет Бог,
чтоб не последняя весна
лилась у наших ног,

чтоб не последние сады
цвели над головой.
...Я в зрячем зеркале воды
хранила облик твой.

И вот сбылось — среди аллей,
усталых от зимы,
затеян солнечный елей,
весна поёт псалмы.

И снова к дому стаи птиц
возвратный держат путь,
нам порох с горестных ресниц
нетающий смахнуть.

* * *
В лёгкой дымке ночных дорог
чуть виднеется город мой.
Мы на малый, короткий срок
едем, слепленные, домой.

Сшиты, срощены — две руки
превратились в одну сейчас,
год без малого далеки —
вшиты, впаяны пятый час.

Если б путь наш продлиться мог
годы, вечности, навсегда,
нам бы нравилась пыль дорог,
остановки и города.

Нам бы нравились виражи
запредельные, снег и наст,
только кто, как не мы, скажи,
счастье ради других отдаст?

Я не буду плакать

Я не буду плакать, ты не будешь злиться.
Белые палаты, радостные лица.
Воздух госпитальный мне напомнил детство.
Милый мой, я рядом — в комнате и в сердце.

* * *
Утро раннее пахнет росами,
пахнет облаком и дождём.
Мы как будто не стали взрослыми —
мы счастливее с каждым днём.

То смеёмся, то плачем со смеху,
то ругаемся и кричим,
а потом повторяем: «всё смогу»,
я любима и ты любим.

Поедим шоколад с лимонами,
ляжем рядышком на бочок.
А за окнами перезвонами
тихий благовест к нам течёт.

*  *  *
Светлая комнатка: на подоконнике
тянется к солнцу алоэ вера,
белый светильник на маленьком столике,
рядом — наброски картин с пленэра,

книги, кофейные зёрна в салатнике,
свечи, расставленные на полке,
тайны, в нечитанном мной цитатнике,
танк именной на твоей футболке,

пепел, неубранный с блюдец намеренно:
запах твой должен витать повсюду.
Много ли вместе нам быть отмерено?
Сколько б ни выпало — рядом буду.

* * *
Обними меня навсегда,
трогай за руки снова, снова.
Позади меня — города,
впереди — три заветных слова.

Ты скажи мне их навсегда,
где бы ни был ты — я услышу.
...Дождь — тревожных морей вода —
сыплет бисерины на крышу,

рассыпается вдоль окна,
вырастает в ручьи на стёклах.
Но мерещится мне война
в этих мирных уснувших окнах.

Ярослава Задолинная

Примечание:

^* Читая (а тем более не читая) школярами «Слово» про Игорев поход, мы не вдумывались, что Ярославна — это отчество. «Ярославна» звучало как титул — княжна или царевна, хотя она к описываемому походу уже стала княгиней, и звали её Ефросиния. Ефросиния Ярославна(!) была дочерью галицкого князя Ярослава Владимировича Осмомысла и суздальской княжны Ольги Юрьевны, дочери князя Юрия Долгорукого. Замуж за новгород-северского князя Игоря Святославича Ефросинию выдали около 1169 г.

Станислав Минаков, писатель,
Татьяна Лукьянова, директор Белгородского
государственного художественного музея (БГХМ).
Фото из архива семьи И.Гусейнова и Я.Задолинной, а также БГХМ.

​