Возвращение под снегом Рождества. Из серии «Письма релокантов» 

Христо́с ражда́ется — сла́вите! 
Христо́с с Небе́с — сря́щите! 
Христо́с на земли́ — возноси́теся! 
По́йте Го́сподеви, вся земля́, 
и весе́лием воспо́йте, лю́дие, я́ко просла́вися.
Первый ирмос (приветствие) Рождественского канона

В холодном дыхании январского ветра, когда Москва уже укуталась в белый саван, словно в ожидании чуда, Алексей вышел из аэропорта. Он был одним из тех, кого волна релокации унесла за границу два года назад — поначалу в тёплые края Стамбула, где пальмы шелестели под чужим солнцем, а море шептало обещания свободы. Но свобода оказалась иллюзией: тоска по родным есенинским берёзкам, скрипучему снегу под ногами, по вкусу селёдки под шубой на новогоднем столе — всё это грызло душу, как морозный якутский ветер вонзается в незащищённую щёку. И смена локаций: стран, места работы, — не спасали терзающуюся душу.
Седьмое января 2026 года... Православное Рождество. Город сияет огнями, но не теми кричаще-неоновыми, что в Европе, а тихими, золотистыми — от реминисценций лампад в окнах церквей и гирлянд на елях, что стоят на площадях как стражи древней веры. 
Алексей тащил свой потрёпанный чемодан на колёсиках по заснеженной улице, и каждый шаг эхом отзывался в сердце: «Домой... Наконец-то домой». — Воздух был пропитан ароматом свежей выпечки из ближайшей пекарни. Вдали, за рекой, Кремль возвышался, как сказочный замок, подсвеченный лазурным сиянием. Но давайте расскажем поподробней…

Предыстория до отъезда

Алексей родился в 1993-м, в последних числах декабря, когда в воздухе уже пахло мандаринами и хвоей, а мать шутила, что сын, мол, «выбрал себе самое тёплое место между двумя большими праздниками». Детство прошло в типичной хрущёвке на юго-западе Москвы: обои в мелкий цветочек, допотопный «Рубин» с двумя советскими ещё программами, запах жареной картошки по выходным и вечные сквозняки из щелей в промёрзлых окнах.
Отец работал на заводе «Серп и молот», пока тот ещё дышал, — потом, горестно махнув рукой, ушёл в таксисты. Мать — бухгалтер в маленькой конторе, где все знали друг друга по имени-отчеству и по тому, кто сколько должен за обед в столовой. Семья была не бедная, но и не богатая — ровно та самая «нормальная», в которой всегда хватало на еду, на лето в деревне у бабушки под Рязанью и на школьную куртку к 1 сентября.
В нулевых Лёха-сорванец рос дворовым мальчишкой: футбол до темноты с порой выбитыми у соседей окнами, «казаки-разбойники», традиционная «клум-бам-ба, на чьи бока?!» — до крика матери из окна; первые сигареты за гаражами, первые поцелуи в подъезде под запах сырости и кошачьей мочи. В школе — был крепким середнячком: математика-физика шли легко, литература — через силу, но… красиво и довольно логично врал на устных ответах. Учителя говорили: «С головой парень, надо бы в вуз».
Вуз случился — МАИ, факультет «информационные системы». Не оттого что пафосно мечтал о воздухоплавании, а оттого, что там был самый низкий проходной балл среди технических вузов, а мама хотела, чтобы «хоть какая-то корочка». На четвёртом курсе случился 2014-й. Сначала Крым, потом Донбасс; санкции, уход с рынка фирмы́, потом — «всё будет хорошо, потерпим». Алексей тогда уже подрабатывал вёрсткой сайтов и думал: «Ну и чёрт с ним, переживём!».
К 2018-му он уже был вполне успешным фрилансером: делал сайты, лендинги, пару раз даже попадал в большие проекты через знакомых. Жил один — съёмная однушка в Бирюлёво была по карману, — купил подержанную «Шкоду», иногда выбирался с друзьями в бары на «Красном Октябре». Жизнь казалась понятной и предсказуемой: работа, пиво по пятницам, девушка на полгода-год, затем другая, снова один как перст… Всё как у всех. А вскоре — громыхнул 2022-й.

Сначала он, как и многие, тривиально не верил, что это может перерасти в такое грандиозное «вселенское» противостояние: тектонический слом эпох. Думал — «пошумят и разойдутся». Потом — повестки знакомым. Обыски у знакомых знакомых, «иноагенты», блокировка всего и вся, цены в магазинах, растущие быстрей, чем зарплата: «отрицательно-опережающий рост», — шутковало ТВ. В конце февраля 2022-го, когда стало ясно, что «всё серьёзно», у него впервые появилось ощущение, будто земля ушла из-под ног.
Он не был ни ярым оппозиционером, ни «ура-патриотом». Просто человеком, который хотел жить так, как привык; работать так, как работали раньше его стареющие предки: хотел трудиться «не на дядю» — удалённо; иногда летать в Европу, пить хороший кофе; не бояться, что завтра за ним придут из-за дурацкого сетвого лайка или шутки в чате ВК. А тут вдруг оказалось, что даже такая скромная свобода — уже роскошь.
В апреле 2022-го друзья принялись уезжать: друг за дружкой. Один братан — в Ереван (в рифму), ещё двое — в Тбилиси; затем девушка, с которой он встречался полтора года, собрала чемоданы и улетела в Белград: «Лёш, я не выдержу, если меня посадят за то, что я элементарно пишу о том, что думаю», — сказала она на прощание в аэропорту. Он тогда ещё остался. Думал: «Пройдёт». Думал: «Я же не лезу в политику». Думал: «Мама одна не справится».
Но к осени 2022-го, после объявления мобилизации, когда по ночам в подъезде начали хлопать двери, а в чатах бывшего школьного класса писали «приходили за Витькой, он даже вещи не успел собрать», терпение кончилось. Быстро по дешёвке продал машину, забрал все деньги с карты, оставил матери на полгода вперёд, поцеловал её в мокрую от слёз щёку и — умчал-улетел в Стамбул — с одним чемоданом и ощущением, что предаёт всё, что любил.
И вот, спустя почти четыре года, под Рождество 2026-го, он возвращался... С тем же самым чемоданом. С теми же сомнениями. Только теперь уже понимал: бежать, как Форрест Гамп, можно сколько угодно и куда угодно, а домой всё равно тянет — больно, унизительно, но тянет. Как магнитом. Как Рождественской звездой над заснеженной Москвой. Представляем его небольшой рассказ от третьего лица, потому как собран из отрывочных записей Алексея в соцсетях и в личке на почте редакции «Камертона»...

​

Обрывочный рассказ Алексея

В Москву прилетел утром 6-го января, когда ещё только начинало сереть небо над Внуково, а в самолёте уже третий час играли по монитору проверенные советские фильмы и раздавались рождественско-«крисмасовские» мелодии из чьих-то наушников. Всё произошло быстро и нелогично, как обычно случается с чеховскими «важными вещами» в русской жизни. Ещё позавчера он стоял на балконе в Лиссабоне, смотрел на Атлантику цвета мокрого асфальта и думал, что, наверное, никогда больше не увидит настоящего снега. А сегодня в шесть утра по московскому времени таксист сипло спрашивает:
— Куда на Рождество-то, брат? Домой или в сразу церковь?
Он молчит… Только пальцами по стеклу чертит невидимую линию — от португальского горизонта до негламурно-хрущёвского ясеневского двора, где когда-то катался с пацанами на санках по ледяным горкам. 
В квартире пахнет «антикварным» деревом, пылью и тем самым невыносимо родным запахом, который нигде больше не встретишь: — смесью протёртых до дыр книг, кошачьей шерсти и чуть подгоревшей свечки, которую бабушка всегда ставила в кухонное окно на Рождество.
Открывает скрипучий балкон. Снег падает медленно, торжественно, как в кино, словно его специально «тренировали» всю ночь, чтобы всё выглядело по-голливудски правильно: «Как в 12-х ёлках с Нагиевым…» — ухмыльнулся.
В половине одиннадцатого вечера идёт в храм. Не в тот большой, — со слепящим глаза золотом и шумными туристическими группами, а — в маленький, почти деревенский, затерянный меж панельками. Там, где колокола звучат так, будто у них болит от холода горло. 
Внутри тесно, пахнет ладаном, воском, въяве ощущается дыхание многих десятков человек, которые тоже решили, что в этом году Рождество надо встретить именно здесь — именно так. Алексей стоит в конце, у притвора. Снимает шапку: волосы влажные от снега. На щеке — след от слезы, которую даже не заметил, когда она скатилась. Когда священник в третий раз громко и очень по-русски произносит: «Христос рождается! Сла́вите!» — всё внутри него одномоментно рушится и — собирается заново, как в подарочном на пятый класс конструкторе.
Он не плачет. Просто стоит, дышит этим морозным, сотканным из ладана воздухом, и впервые за три с половиной года чувствует, что приехал не «на побывку», а — домой. И снег за окном всё падает, падает, падает, — дескать, Боженька решил, что в этот раз Его Сыну нужно особенно много белого, чистого, настоящего русского Торжества Христова — Сыновнего Рождества.

Вспоминает, как уезжал тогда в спешке: дикий хаос в аэропорту, слёзы матери по видеосвязи, друзья, разлетевшиеся кто куда, — в Грузию, Армению, Сербию: «Там лучше!» — говорили они. Но «лучше» обернулось одиночеством в чужом «затхлом» баре, где кофе был слишком горьким, а разговоры — пустыми. Работа фрилансером спасала от нищеты, но не от пустоты.
Далее — вести из дома: о том, как жизнь течёт дальше, мощные снегопады заметают следы прошлого; как Рождество зовёт людей Планеты Земля к примирению. И вот он в Москве… Шесть утра. Шестого января 2026-го: «Шесть-шесть-шесть», — улыбается, вспоминая моду нулевых на красивые номера на премиальных тачках: обязательно три пятёрки, шестёрки-семёрки.
Свернул в переулок, где стоял его дом — пятиэтажка с облупившейся краской, но с тёплыми воспоминаниями детства. Дверь подъезда по-дружески скрипнула. На лестнице в подъезде пахло борщом и ёлкой, и… пельменями. Мать открыла дверь, и её глаза, полные слёз, были ярче всех кремлёвских огней вместе взятых! Она не бросилась обнимать — слишком много времени прошло, много невысказанного накопилось. Беззвучно стояла в проёме, маленькая, постаревшая, в том же вязаном жакете поверх домашнего платья, и смотрела на сына так, будто боялась, что он сейчас растает, как мираж.
— Лёш… — только и выдохнула, и в этом коротком слове уместилось всё: и боль, и радость, и обида, и прощение.
Шагнул через порог, чемодан глухо стукнулся о косяк. Запах дома ударил в нёбо — знакомый до дрожи: тот самый паркет, лавровый лист из вчерашнего супа, чуть горьковатый аромат мандаринов в бабушкиной миске на холодильнике и что-то неуловимо родное, от чего щемило в груди. Опустился на колени прямо в прихожей, не снимая куртки, уткнулся лицом в её ладони — сухие, в мелких морщинках, но такие тёплые. Мать наконец-то разрешила себе заплакать по-настоящему, тихо, без всхлипов, просто текли слёзы по щекам и падали ему на волосы.
— Я думала… думала, ты уже не вернёшься, — прошептала она. — Говорили, кто уехал — те навсегда.
— Я тоже так думал, — глухо ответил он в её ладони: — Но понял… что навсегда — это когда сердце перестаёт болеть. А оно не перестало.
Они стояли так долго, пока в дальней комнате не послышалось такое знакомое кряхтение и осторожный кашель. Алексей поднял голову. На пороге кухни, опираясь на косяк, стоял отец. Постарел сильнее, чем мать. Виски совсем седые, плечи уже не такие широкие, как раньше. Но глаза — те же: цепкие, немного насмешливые, как будто он до сих пор ждал, когда сын наконец-то перестанет делать глупости.
— Ну что, странник, — хрипло произнёс он, — рождественский подарок решил сделать? Предупреждать необязательно?
Алексей поднялся. Горло сжалось так, что говорить было почти невозможно:
— Пап…
Отец сделал несколько шагов навстречу — медленно, как бы проверяя, выдержат ли ноги. Тут же обнял — резко, по-мужски, сильно, как будто боялся, что сын снова исчезнет. В этом коротком объятии не было ни намёков, ни упрёков — только молчаливое признание: живой. Вернулся. Живой. Слава Богу!
Из кухни потянуло горячим — мать уже несла большую тарелку с пирогами, пряно дымящимися, и миску с клюквенным морсом. Рядом на полу стояла маленькая ёлочка, самодельная, из зелёной гофрированной бумаги, зато с настоящими конфетами в золотых обёртках и одной-единственной стеклянной игрушкой — стареньким Дедом Морозом, стойко пережившим все переезды и ремонты.
— С Рождеством, сын, — тихо сказала мать, ставя тарелку. — Садись. Всё остынет.

Алексей сел. Вилка в руке дрожала. За окном всё так же падал снег — крупный, медленный, торжественный. Где-то вдалеке ударил колокол — двенадцать раз, неспешно, протяжно. Звонкая увертюра 2026-го: партитура новой жизни. Новой попытки. Он глядел на родителей, на праздничный стол, облупившуюся краску на подоконнике, своё отражение в чёрном стекле — и впервые за три с лишним года почувствовал, что дышит полной грудью. Домой. Наконец-то домой. С Рождеством, мама и папа!

​