Все говорят о Глуховском. Поговорим и мы…
Все говорят о Глуховском. Поговорим и мы…
Дмитрий Глуховский пишет сегодня не просто как известный российский писатель, живущий за пределами страны. У его (хитрых) отношений с российским государством существует вполне конкретная юридическая история. Дмитрий был включён Министерством юстиции России в реестр иностранных агентов. Дата внесения: 7 октября 2022 года, — содержится и в материалах российского суда. Затем 7 августа 2023-го Басманный суд Москвы заочно приговорил Глуховского к восьми годам колонии общего режима:
по делу о публичном распространении заведомо ложной информации о действиях Вооружённых сил РФ — по пунктам «в» и «д» части 2 статьи 207.3 УК РФ. Кроме того, ему на четыре года запретили заниматься деятельностью, связанной с администрированием интернет-ресурсов. Согласно сообщению суда, переданному «Интерфаксом», срок должен исчисляться с момента его задержания в России либо экстрадиции. Выполнив требование законодательства РФ о представлении иноагентов, продолжим…
Сей факт важен для разговора о «Регистрации», но не в примитивном смысле: мол, если автор признан иноагентом и осуждён, значит, его роман автоматически плох. Такое рассуждение к литературной критике отношения не имеет. Важнее другое. «Регистрация» создаётся человеком, который уже несколько лет находится в открытом конфликте с российским государством, живёт за пределами России и сам стал участником тех общественно-политических процессов, которые теперь превращает в материал художественной прозы. Отсюда возникает важный вопрос: сумел ли Глуховский сохранить необходимую романисту дистанцию меж собственным опытом, убеждениями и изображаемым миром? После прочтения «Регистрации» представляется, что именно с этой дистанцией у автора и возникают основные проблемы...
Сам Глуховский опубликовал полный текст романа бесплатно 17 сентября 2026 г. в своём Telegram-канале. Это первый его роман после завершённой в 2021 г. дилогии «Пост». Автор сознательно вернулся к модели распространения, с которой когда-то начиналась история «Метро 2033»: свободный текст в интернете, доступный всем желающим. И книга мгновенно получила то, что в современной литературе получить чрезвычайно трудно, — общественный резонанс ещё до того, как литературная репутация самого произведения успела сложиться. И здесь возникает главное противоречие «Регистрации»… Её обсуждают как большое литературное событие. Но является ли она большой литературой? При внимательном чтении ответ выглядит значительно менее очевидным.
Не роман о России, а роман с заранее известным публицистическим ответом
Главная проблема «Регистрации» заключается даже не в политической позиции автора, бог бы с ним… Писатель вправе иметь любую позицию. Проблема начинается тогда, когда позиция перестаёт быть одним из элементов художественного мира и начинает организовывать весь этот мир за персонажей. В серьёзном романе герои способны удивить собственного создателя. Они могут оказаться лучше или хуже, сложнее, противоречивее первоначальной схемы. У Глуховского того почти не происходит. Персонаж появляется — и читатель довольно быстро понимает, зачем он нужен.
Врач нужен для разговора об абортах, демографии и «традиционных ценностях».
Чиновник — для демонстрации бюрократического бессилия.
Телевизор — для официальной картины происходящего.
Агрессивный клиент салона — для изображения хамства, сексуального насилия и позднее ещё и силовой безнаказанности.
Московский интеллигент — для либеральной тревоги.
Провинциальная мать — для противоположного социального и политического полюса.
Это уже не столько персонажи, сколько носители функций. Именно посему многие сцены «Регистрации» читаются быстрее, чем должны были бы. В них почти отсутствует риск неожиданности. Автор заранее знает не только, что произойдёт: но и то, что мы должны подумать. Точней, додумать... Особенно хорошо механизм заметен в сцене визита Ульяны к врачу. Который говорит о ребёнке, православии, демографии, государственных программах, «традиционных ценностях», а в кульминации фактически формулирует общий тезис всей ситуации: «Тут от нас ничего не зависит уже». — Для газетной колонки сцена была бы вполне функциональна. Для романа возникает проблема: мы практически ничего не узнаём о враче как о человеке. Почему он именно такой? Во что сам верит? Где в его словах убеждение, где страх, где профессиональная осторожность, где личный опыт? Сие — несущественно. Он появился на несколько страниц главным образом затем, дабы озвучить необходимую автору мысль. Значит, идея здесь не рождается из характера. Наоборот, характер сконструирован для доставки идеи.
У Глуховского слишком много автора
Есть литература, в которой писатель умеет отойти в сторону. Глуховский отойти почти не может. Ему постоянно требуется улучшить наблюдение метафорой, подчеркнуть настроение сравнением, довести характеристику до эффекта. Или аффекта? — неважно, впрочем. Потому язык «Регистрации» производит парадоксальное впечатление. При первом чтении он кажется лёгким, разговорным, современным. При медленном чтении начинаешь замечать, насколько часто автор старается писать заметно. Не просто сказать. А непременно сказать так, чтобы фраза блеснула! Иногда получается. Иногда — возникает та самая литературная старательность, которую обычно называют графоманской не потому, что человек не умеет писать, а потому, дескать, он слишком хочет продемонстрировать, что умеет. Вот несколько характерных мест...
Двадцать фраз, на которых хорошо видны слабости стиля:
«В голове у неё стал кисель, и воздух стал кисельный, и через этот холодный кисель она еле плыла… Холодный кисель этот был страх». Образ понятен уже после первого «киселя». Но автор повторяет его снова, потом ещё раз, а затем окончательно расшифровывает: кисель — это страх. Метафоре не позволяют сработать самостоятельно. Читателя ведут за руку до самой таблички типа «Что хотел сказать автор».
*
«Последние пузырики вышли из неё, как из утопленника». Речь об обойной полосе. Сравнение намеренно жёсткое, но именно оттого слишком заметное. Читатель перестаёт видеть ремонт и начинает разглядывать автора, придумавшего утопленника.
*
«История заносила Вологду названиями, как речным сором, как илом…». Здесь одновременно сор, ил, мель, придонные коряги, налипание, ржавчина. Метафора не развивается — она обрастает новыми деталями до перегруза. Одного точного образа оказалось мало.
*
«Кристина смеялась дынно, Ульяна клубнично». Да, перед этим девушки курят электронные сиги соответствующих вкусов. Но именно поэтому фраза выглядит не как наблюдение, а как заранее подготовленная литературная шутка. Что не страшно, в принципе... Пусть.
*
«Текла густая и медленная, как сгущенка река; в сгущенку влипли речные трамвайчики». Первое сравнение ещё можно принять. Второе — «в сгущенку влипли» — начинает его эксплуатировать. Снова характерный приём: Глуховский не умеет вовремя отпустить удачный образ.
*
«Ульяна, как сорока клювом, наклевала своими ногтями… монет». Сначала женщина превращается в сороку, ногти — в клюв, затем появляется глагол «наклевала». Образ сконструирован сразу с трёх сторон. Эффектность становится самоцелью.
*
«Сашка всеми тремя своими ипостасями следил за ними внимательно». Речь о трёх фотографиях. Но высокое слово «ипостаси» в подчеркнуто бытовой грубой сцене звучит авторски нарочито. Можно почувствовать писателя, который остался доволен найденным словом.
*
«Ульяна… обернула ухо». Здесь уже вопрос не только вкуса. «Обернула ухо» выглядит просто синтаксически странно. Можно повернуть голову, прислушаться, обратить слух. Ухо как самостоятельный поворачиваемый объект вызывает непредусмотренный комический эффект.
*
«Влипнув в безделье, как в переслащенное варенье». Снова сладкая липкая субстанция. После киселя и сгущёнки появляется варенье. Образный словарь начинает повторять один и тот же принцип: психологическое состояние обязательно становится чем-то вязким, пищевым и липким.
*
«Шапка была как какое-то животное, которого на охоте застрелили». Сравнение очень легко представить — и именно поэтому оно довольно банально. Но уже в следующей части того же предложения появляется новая метафорическая атака.
*
«Обслюнявил ее всю глазами, как сосалку». Можно смотреть похотливо. Можно «обслюнявить глазами». Можно добавить «как сосалку». Глуховский делает всё сразу. Это характерный изъян романа: выразительность систематически усиливается до тех пор, пока не начинает выглядеть искусственной.
*
«Сладкая московская гарь». Оксюморон сам по себе вполне допустим. Но в окружении десятков подобных сенсорных эффектов он уже воспринимается как привычка текста всё время «украшать» воздух, запах, свет и пространство.
*
«С гуттаперчево покачивающимся вздернутым членом. Член целился в них обеих». Сцена должна быть неприятной и угрожающей. Но «гуттаперчево покачивающийся» плюс «целился» превращают угрозу почти в гротескный мультипликационный кадр. Авторская изобретательность начинает мешать эмоциональному эффекту.
*
«Под наростом вещей Ульяна оставалась сама собой». На той же небольшой дистанции возникают вещи-пустышки, «нарост», расколдовывание, диснеевская принцесса, «прокисала», косметическое зеркало и «вжикающие» годы. Не один образ, а очередь образов.
*
«Отбывала работу, как срок». Это уже почти готовый газетный штамп. Работа как тюрьма — метафора слишком привычная, чтобы сама по себе что-либо открывать в героине.
*
«Как ныряльщик перед погружением, только не кислородом запасаясь, а спокойствием». Сравнение сначала возникает естественно — частые вдохи. Затем автор считает необходимым разъяснить соответствие: не кислород, а спокойствие. Снова та же неспособность довериться образу.
*
«Тикток подсекал, подхалимничал и тут же подкидывал ей новые многозначительные намеки». Алгоритм превращается сразу в рыболова, подхалима и загадочного прорицателя. Три действия принадлежат трём различным образным рядам. Получается не яркость, а метафорическая суета.
*
«Солнце было не яростное, а аккуратное». «Аккуратное солнце» может быть свежей метафорой один раз. Но в прозе, уже переполненной насильственно оживлёнными явлениями, она становится ещё одним свидетельством авторской манерности. К тому же два графоманских «а» рядом: «а акк…»
*
«Мороженое работало, как мороженому и положено: примораживало и подслащивало». Хороший пример фразы, которая очень хочет понравиться. Каламбур легко заметить, легко процитировать, — но он почти ничего не добавляет ни к Ульяне, ни к сцене.
*
«Жизнь наконец слушалась Татьяны. Подчинялась её дутым пунцовым, словно ошпаренным, рукам, приглаживалась, строилась рядами». Смысл понятен и даже хорош: женщина неспособна упорядочить судьбу сына, зато может разгладить обои. Но после «жизнь слушалась» автор опять начинает объяснять метафору: подчинялась, приглаживалась, строилась. Вместо одного точного движения — три контрольных.
В чём здесь системно-филологическая проблема. Глуховский, Сенчин, Шаргунов
Разумеется, двадцать неудачных фраз сами по себе не делают плохим роман. У любого большого текста можно выдернуть-надёргать сонмы спорных предложений. Но здесь важно другое: примеры демонстрируют повторяющийся способ письма. Глуховский очень часто:
сначала находит образ;
потом усиливает его;
потом развивает;
потом объясняет;
а иногда ещё и добавляет второй образ поверх первого.
Именно поэтому проза временами кажется энергичной при быстром чтении и утомительно старательной при медленном. Автору всё время мало простого точного слова. Нужен эффект. Здесь особенно интересно сравнить «Регистрацию» с теми авторами, которых мы уже разбирали. У Романа Сенчина («Поминки») проблема часто заключается в недостатке художественного отбора. Он способен тащить в текст подробность потому, что она существовала в действительности: предмет, сорняк, еду, поездку, разговор, ещё одну подробность, ещё одну. Возникает ощущение, что реальность не переработана литературой, а — складирована. У Сергея Шаргунова (в «Поповиче») иной избыток: эмоциональный, интонационный, местами патетический. Фраза хочет светиться на авнсцене значительной чаще, чем требует сценарный материал. Глуховский отличается от обоих. Его болезнь — эффектность! Он хороший рассказчик и опытный сценарист. Умеет вести сюжет. Знает, где поставить конфликт. Чувствует ритм театральных подмосток. Понимает, какая реплика разойдётся на цитаты. Но именно посему иногда становится слишком видно ремесло:
Сенчин забывает убрать.
Шаргунов забывает приглушить.
Глуховский забывает не эффектничать.
Литературная условность особенно заметна по тому, насколько удобно распределены отрицательные качества. В эпилоге вновь появляется неприятный клиент спа-салона. Раньше он уже был сексуально агрессивен. Позднее выясняется ещё и его связь с ФСБ; он даёт понять Ульяне, что её жалоба фактически может вернуться к нему самому. То есть один человек оказывается одновременно:
сексуальным агрессором;
хамом;
человеком с деньгами;
человеком системы;
человеком силовой структуры;
и символом безнаказанности.
Для щедринской сатиры такой персонаж удобен. Для реалистического тургеневского романа — слишком удобен. Настоящий социальный мир неприятнее именно тем, что добро и зло распределены значительно менее аккуратно. Глуховский же всё время сортирует действительность по полочкам.
Почему же «Регистрацию» так много обсуждают?
И здесь, вероятно, находится самый интересный вывод. Шум вокруг книги ещё не означает соответствующего литературного масштаба. «Регистрация» получила идеальные условия для общественного резонанса. Автор давно известен. У него огромная аудитория ещё со времён «Метро 2033». Новый роман стал первым за несколько лет. Текст был выложен бесплатно и мгновенно стал доступен тысячам читателей. Сам автор находится в резком конфликте с российским государством, включён в реестр иностранных агентов и заочно осуждён, повторимся, в России. Наконец, роман касается войны, мобилизационного общества, абортов, пропаганды, силовых структур, эмиграции, государства, Москвы и российской провинции. Сиречь практически каждая сюжетная ветка касается темы, вокруг которой уже существует политический конфликт. Поэтому читатель очень быстро перестаёт обсуждать роман. Он начинает обсуждать Россию. Спорящий с Глуховским спорит не обязательно о литературе. Согласный с Глуховским тоже часто хвалит не метафоры и композицию.
Один говорит: «Он врёт о стране».
Другой: «Он наконец написал правду».
Но оба уже ушли от собственно литературного вопроса. Здесь и заключён главный фокус «Регистрации»… Книга чрезвычайно хорошо приспособлена к общественной дискуссии:
Легко читается.
Легко цитируется.
Легко делится на позиции.
Легко возмущает.
Легко подтверждает уже существующие убеждения.
Оттого её можно обсуждать очень много, практически не касаясь литературы.
А ежели политический шум убрать?.. Останется профессионально сделанный социальный роман с хорошей динамикой, несколькими действительно удачными сценами и довольно убедительной центральной героиней. Но — одновременно останутся:
схематичные персонажи;
предсказуемое распределение ролей;
публицистические диалоги;
сверхудобные сюжетные совпадения;
навязчиво расшифрованные символы;
избыточные метафоры;
языковая манерность;
и — постоянное желание автора самостоятельно сформулировать за читателя вывод.
Потому «Регистрация» интереснее как феномен 2026 года, чем как крупное литературное произведение. Глуховский очень хорошо понял, о чём сегодня будут спорить. Но умение выбрать тему для большого спора — ещё не то же самое, что умение написать большой роман. И, пожалуй, именно этим объясняется странное несоответствие между громкостью разговора вокруг «Регистрации» и тем, что обнаруживается внутри книги при медленном чтении: да, общественное событие здесь оказалось крупнее литературного.
Россия Глуховского: где документ заканчивается и начинается конструкция
У «Регистрации» есть ещё одна особенность, без которой критика романа была бы несправедливой. Глуховского легко обвинить в том, что, находясь за пределами России, он сочинил несуществующую страну — условно мрачную декорацию, собранную по новостным заголовкам. Однако при проверке конкретных деталей выясняется более интересная вещь: многие отдельные факты у Глуховского вполне точны. Проблема возникает не столько на уровне фактов, сколько на уровне их отбора и монтажа.
Вологда: здесь автор готовился
Например, когда Татьяна отправляется искать сведения о сыне, Глуховский пишет об областном военкомате на улице Челюскинцев, противопоставляя его городскому на Мальцева. Не выдумка... Военный комиссариат Вологодской области действительно находится по адресу: улица Челюскинцев, 34, а городской комиссариат — на улице Мальцева. То есть географическую фактуру Вологды автор по крайней мере в подобных местах проверял. Тут важно признать: перед нами не роман человека, который совершенно не представляет, где находится описываемый им город. Более того, длинное перечисление улиц, учреждений, церквей, кафе и памятников в начале книги как раз выдаёт желание автора создать документальную поверхность.
Другое дело, что сама поверхность затем начинает выполнять заранее заданную функцию: разнородная Вологда должна предстать пространством, где история свалила в одну кучу империю, СССР, православие, революцию, современный потребительский быт и государственную машину. Отсюда и авторское (обеднённое) обобщение: «История заносила Вологду названиями, как речным сором…» — То есть реальные топографические детали постепенно становятся строительным материалом для метафоры. Факт точен. Вывод уже принадлежит автору. И это принципиальное различие.
Сцена с абортом: неожиданно, но фактура здесь почти документальна
Ещё показательнее история с попыткой Ульяны прервать беременность. На первый взгляд, сцена выглядит настолько публицистически заострённой, что хочется принять её за антиутопическое преувеличение. Ребёнку шестнадцать недель. Врач сообщает, что по желанию женщины сделать аборт уже нельзя и что социальным основанием фактически остаётся изнасилование. Затем появляются разговоры о демографии, традиционных ценностях(!) и политике властей. Однако первая часть сцены юридически в основном верна. Российское законодательство разрешает искусственное прерывание беременности по желанию женщины до двенадцати недель. По социальному показанию — до двадцати двух недель.
И социальное показание действительно осталось одно: беременность, наступившая вследствие изнасилования. Это прямо установлено постановлением правительства № 98 от 6 февраля 2012 года. Даже более того. Минздрав в 2025 г. утвердил отдельный стандарт медицинской помощи при искусственном аборте именно на сроке до двенадцати недель. Но особенно примечательна именно Вологодская область. С января 2024 г. там действует региональный закон о запрете склонения женщины к искусственному прерыванию беременности. А в 2025-м губернатор Георгий Филимонов публично призывал медицинские организации отказаться от лицензий на проведение абортов; впоследствии региональные власти сообщали, что частные клиники перестали проводить такие операции.
Более того, Генпрокуратура выявляла в области случаи незаконного отказа женщинам в проведении аборта. «Коммерсантъ» добавил, что представители одной больницы ссылались на полученные указания прекратить подобные операции. Посему сама по себе ситуация, в которой вологжанка сталкивается с чрезвычайно серьёзными препятствиями при попытке сделать аборт, — вовсе не фантазия Глуховского. Здесь как раз возникает более тонкая претензия к писателю.
Проблема не в том, что событие невозможно
Проблема в том, как оно написано! Врач Глуховского не просто отказывает пациентке по юридическим или медицинским причинам. Он за несколько минут успевает собрать почти полный комплект символов актуальной государственной риторики:
традиционные ценности;
православие;
необходимость восполнять население;
погибшие мужчины;
слова Президента;
страх прокуратуры;
давление губернатора.
А заканчивает всё почти афористически: «Тут ни я… Ни вы… Мы тут ничего уже не решаем». — Вот здесь документальность заканчивается и начинается литература — причём литература очень тенденциозная. Почти каждый отдельный фрагмент можно подтвердить реальными обстоятельствами. Но вероятность того, что все необходимые автору элементы соберутся в одном кабинете, одном докторе и одном разговоре, уже совершенно иной вопрос. Глуховский действует здесь как монтажёр. Он берёт реальные явления и сгущает их в одну сцену. Это не ложь. А — художественный приём. Но если подобный приём повторяется постоянно, реалистический роман начинает постепенно превращаться в иллюстрированный публицистический тезис, если не скзать: комикс. Правдивые кирпичи ещё не дают правдивого здания. И — здесь находится одна из главных ловушек при споре о «Регистрации». Сторонник автора может сказать: «Но ведь всё это существует!» Да. Очень многое имеет место быть, согласен… Критик ответит: «Но в жизни всё не складывается настолько удобно». — И это тоже справедливое замечание. Литературная достоверность не равна сумме проверяемых фактов. Можно абсолютно точно назвать улицу, учреждение, закон, денежную сумму и должность чиновника — и при том создать художественный мир, коий будет значительно более однозначным, чем реальность. У Глуховского именно вышесказанное и происходит. Короче: слишком высокая концентрация симптомов.
Возьмём того же клиента спа-салона. Сначала — тривиально отвратительный посетитель, сексуально домогающийся сотрудницы. Позже появляется снова. И — теперь выясняется, что он связан с ФСБ. Причём связь нужна автору не просто как биографическая деталь: герой даёт понять Ульяне, что её жалоба фактически может попасть к нему же: «Просто там оборот такой, что твоя заява ко мне и придёт. Я рассмотрю». — Вот подобную конструкцию уже невозможно проверить так же, как адрес военкомата или статью закона. Она может быть возможна. Но — художественный вопрос заключается в ином: почему именно самый мерзкий сексуальный агрессор романа должен одновременно оказаться ещё и представителем силовой структуры? Потому что так бывает?.. Разумеется, теоретически бывает. Но в романе такие совпадения — системны! Отрицательный герой получает дополнительные отрицательные свойства, положительный — дополнительные основания для сочувствия, государственное учреждение — ещё одну черту абсурда. Мир всё время достраивается в одну сторону.
Реальность сложнее именно потому, что она противоречива
Хороший реалистический роман особенно интересен в тот момент, когда действительность начинает сопротивляться авторской концепции. Представим, например, что тот самый врач действительно убеждённый противник абортов, — но одномоментно прекрасный доктор и человек, бескорыстно спасший Ульяне жизнь. Или что чиновник, от коего читатель ждёт холодного отказа, вдруг действительно поможет. Или что человек, полностью разделяющий политические взгляды автора, окажется нравственно отвратителен. И наоборот. Так появляется объём... В «Регистрации» подобных нарушений схемы слишком мало. Персонажи подозрительно «хорошо» в кавычках выполняют назначенные им функции: даже там, где Глуховский прав, он всё равно подсказывает ответ. Роман превращается в доказательство романа...
Это, пожалуй, важнее отдельных возможных фактических ошибок. Глуховский нередко прав в детали и — тенденциозен в композиции. Он действительно знает адрес военкомата. Существовали серьёзные ограничения доступа к абортам в Вологодской области. Реально законодательство об иностранных агентах. Да, возникают бюрократические проблемы с родственниками пропавших военнослужащих. Но затем автор выбирает из реальности только те детали, которые работают на заранее определённую картину. Сам по себе художественный отбор неизбежен: этим занимается любой писатель. Проблема возникает тогда, когда отбор становится слишком заметным. У Глуховского он заметен постоянно; он — вычурный. В конечном счёте «Регистрация» устроена не столько как исследование вопроса, сколько как его доказательство. Автор как будто сначала формулирует тезис, — а затем отправляется в реальность за подтверждающими его материалами:
Нашёл адрес.
Нашёл закон.
Нашёл высказывание чиновника.
Нашёл практику региона.
Нашёл подходящую бытовую деталь.
Красава… Всё это имеется. Но — почти ничего не получает права возразить общей конструкции. В сем смысле Глуховский действует скорее как публицист или документалист с заранее определённой концепцией, нежели как романист, готовый позволить изображаемой жизни опровергнуть его самого. Значит ли это, что Россия в романе «ненастоящая»? Нет. Такой вывод был бы слишком простым и, главное, фактически слабым. Гораздо точнее сказать иначе: Россия в «Регистрации» узнаваема по деталям, но упрощена по законам их соединения.
Кирпичи во многих случаях настоящие. Дом из них создан автором. И построен таким образом, дабы из каждого окна открывался примерно один и тот же вид. Поэтому наиболее серьёзная претензия к «Регистрации» — не «Глуховский не ведает о современной России». Некоторые её детали он великолепно знает или тщательно проверяет. Претензия любопытней: он слишком хорошо понял заранее, какую Россию хочет получить в результате. И вот это уже действительно проблема не политическая, а — литературная.
