Её звали Аня… Из серии «Письма релокантов»

Когда уезжала, казалось, что покидает Россию навсегда. Невзрачный чемодан, ноутбук, один рюкзак — и ощущение, будто жизнь уложили в спортивную сумку, и молнию застегнули слишком туго. Самолёт оторвался от земли так легко, словно ничего и не держало... А внутри у неё всё дрожало от волнения — родители, двор с тополями, серое небо над панельной девятиэтажкой, голос бабушки по телефону: «Ты там береги себя, Анечка»...

В загранке жила аккуратно, тихо. Снимала комнату, работала удалённо, учила язык. Старалась не читать новости, но всё равно, разумеется, — вникала. Старалась не спорить — и всё равно неустанно спорила с коллегами, такими же релокантами. Вечерами сидела у окна и думала: «Что такое дом? Место, где безопасно? Или место, где вечно что-то болит?»
Собственно, «эвакуация» в кавычках случилась не из-за политики и не из-за денег. А — из-за маминого кашля в телефонной трубке. Из-за отцовского: «Да всё нормально, справимся». — И это вот неприятное ощущение, что если ты далеко, то как будто предаёшь… не то чтобы страну — людей.
Вернулась поздней осенью. Москва встретила сыростью; приторным, издетства, запахом мокрого асфальта. На вокзале было шумно, как всегда. Никто и не ведал не предполагал, что она куда-то сваливала. Никто не спрашивал, почему вернулась. Мир продолжал жить своим ходом, будто её личная драма была крошечной точкой на гигантской карте: неразличимо-дрожащая точка планеты Земля в галактическом вакууме…

Мысль пойти медсестрой возникла неожиданно. Аня не была врачом, но когда-то училась в медицинском колледже, потом бросила — повернула «лыжи» в другую сторону. Она вспомнила практику в больнице, запах антисептика, тёплую ладонь пожилой пациентки, которой внимательно меняла капельницу. Тогда ей виделось, что это — настоящее. Ну… Собрала документы, прошла комиссию. Стояла в коридоре с такими же девушками — кто-то старше, кто помоложе. У всех — серьёзные лица, разговоры полушёпотом. Кто-то нервно перебирал бумаги.
В кабинете врач долго смотрел карту. Затем — на неё:
— У вас хроническое заболевание. Нагрузка будет серьёзная. Мы не можем вас направить.
Фраза была произнесена спокойно, даже мягко. Но Ане показалось: фраза грохнулась тяжёлым металлическим предметом на бетон.
— Я справлюсь, — ответила она.
— Прекрасно понимаю ваше желание. Но сие, девушка, не вопрос желания. Увы: от меня решение не зависит.

Медленно вышла из здания и впервые за долгое время заплакала — несдержанно, неаккуратно. Слёзы текли по щекам, и она злилась на своё тело, проклятую слабость, на диагноз, который когда-то выглядел мелочью. Ей действительно хотелось быть полезной. Жаждала искупить своё бегство — пусть никто её и не обвинял. Хотелось сделать что-то реальное, не виртуальное.
Вечером мама поставила перед ней чай:
— Не приняли? — спросила тихо.
Кивнула.
— Значит, найдёшь другой способ помогать.
И она нашла. Сначала — волонтёрство в госпитале в своём городе. Не на передовой, не там, где гремит и страшно. Здесь — в палатах с белыми стенами. Она раздавала воду, помогала отвечать на письма, сидела с теми, кому просто нужно было, чтобы кто-то находился рядом. Иногда ловила себя на мысли, что именно здесь её авансцена, её роль в театре жизни. Не в героическом кадре, не в новостной строке. А — в тишине поликлиничного коридора, где кто-то благодарит за принесённый плед так, будто ты спас ему жизнь.
Она больше не пыталась доказать что-то миру. Было важно лишь одно — дабы родители знали: она рядом. Чтобы в её руках было тепло, которое можно передать дальше. И однажды, выходя из госпиталя поздним вечером, внезапно осознала странную вещь: возвращение — это не география. Это момент, когда ты перестаёшь бежать от себя. А здоровье… Иногда слабость тела элементарно напоминает: да, у человека есть границы. Но сердце — если оно пока бьётся — всё равно найдёт, кому быть нужным.

***

Эту невеликую размером ретроспективу Аниной судьбы мы создали, точнее, воссоздали по её нечастым письмам в редакцию «Камертона». Вот, например, одна из корреспонденций, по согласованию и разрешению автора…

Здравствуйте. Меня зовут Анна. 

Долго сомневалась, стоит ли писать… Вокруг слишком много громких слов — «позиция», «предательство», «патриотизм», «релокация». А в моей истории нет ничего громкого. Есть только страх, стыд, возвращение и попытка быть нужной. Я уехала в 2022 году. Не из ненависти к стране и не из расчёта. Тривиально испугалась. Вздрогнула от неопределённости, испугалась будущего, устрашившись того, что не смогу жить, как раньше. Уезжала с ощущением, будто спасаюсь. И в то же время — казалось, дескать, предаю что-то важное, хотя тогда не могла объяснить, что именно.
За границей — жизнь вполне обычна. Работа за ноутбуком, съёмная комната, чужой язык, чужие праздники. Вроде бы безопасно, спокойно. Но каждый вечер звонила предкам, слыша в их голосах то, чего не было раньше — усталость и тревогу. И постепенно поняла: физически я в безопасности, но внутренне — нигде. Как у Лескова: «Ничто» и «Нигде»…

Посему вернулась... Без пафоса, возвышенных заявлений. Купила билет, приехала домой. Возвращение — сложней отъезда. Нужно было смотреть людям в глаза. Нужно было самой себе ответить на вопрос — кто я теперь? Беглянка? Трус? Или просто человек, который ошибся в выборе способа пережить страх? Затем решила, что хочу быть полезной. Ведь когда-то училась в медколледже. Не закончила, ушла в иную профессию. Но — навыки-то остались. И я подала документы, чтобы пойти медсестрой на СВО: то будет честный шаг. Что так смогу хоть немного искупить своё бегство — даже если никто официально меня не осуждал.
Комиссия длилась недолго. Врач внимательно посмотрел амбулаторную карту и резюмировал: по состоянию здоровья меня нельзя направить на СВО — хроническое заболевание. Риски. Нагрузки. Ну, вышла из здания и заплакала так, как не ревела в тяжкий день отъезда. Казалось, что меня лишили права быть полезной. Что даже тело не даёт мне возможности сделать что-то важное. Мама произнесла между делом: «Доча, помогать можно по-разному».

Сейчас я — волонтёр в госпитале в своём городе. Я — не на передовой. Не герой. Просто держу за руку раненых, помогаю писать письма, приношу воду и слушаю. Иногда понимая, что именно это — настоящее. Знаете, не ведаю, как правильно относиться к мнемонике «релокант». Тут будто есть приговор. Но за этим понятием — живые люди, со страхами и сомнениями. Кто-то остался. Кто — уехал. Некоторые вернулись. Кто-то — ещё думает… Принимая решение.
Я вернулась не потому, что стала «лучше» или «правильнее». Оттого что уяснила: дом — отнюдь не идеальное место. Это место, где ты хочешь быть рядом, даже когда трудно. Ежели Вы опубликуете данное письмо, пусть оно будет не оправданием, а напоминанием: человек может ошибаться. Может бояться. Может возвращаться или нет. И всё равно оставаться человеком.

С уважением, Анна

***

Вот вроде бы и всё… Можно закрывать лавочку, как говорится… Но нет. Через приличную паузу от Ани пришла ещё одна весточка. Вот она.

Здравствуйте, дорогая редакция!

Хочу рассказать о том, как я научилась быть счастливой дома. Когда писала Вам первое письмо, во мне было много боли и растерянности. Чудилось, мол, моя судьба — непрестанная череда ошибок и попыток их исправить. Хотела доказать, что достойна быть здесь, что имею право на возвращение. Прошло время... 
Сейчас пишу совсем в другом ментальном состоянии. После истории с комиссией продолжала трудиться волонтёром в госпитале. Там и познакомилась с Игорем — солдат проходил реабилитацию после ранения. Знакомство завязалось незамысловато: помогала оформить документы. Шутил тогда, что слишком уж «сестрёнка» серьёзная. Я в свою очередь злилась, что он слишком упрямый.
Бывало, мы долго разговаривали. О детстве, о том, кто где учился, и как странно иногда складывается судьба. Он не задавал неудобных вопросов про отъезд. Однажды сама рассказала — всё, как было. Игорь выслушал и сказал только: «Главное — ты сейчас здесь». — Наверное, именно тогда я перестала себя судить!
Мы… поженились тихо, без большого торжества. Родители плакали, — но уже от радости. Я снова почувствовала, что жизнь — это не череда экзаменов, а пространство, где можно просто быть. Вскоре узнала, что беременна. Беременность была непростой — моё «неровное» здоровье всё ещё напоминало о себе. Да, боялась. Очень боялась. Но сей страх был не о прошлом и не о вине, а — о будущем, которое хотелось сохранить. Оставить будущее себе, нам…

Когда же впервые услышала крик дочери, показалось: внутри что-то окончательно встало на место: исправилась давняя нерадивая шестерёнка. Я держала Катю на руках и думала о том, сколько раз за последние годы чувствовала себя потерянной. И как ни странно — счастье оказалось не в бравурных решениях, не в свидетельствах мнимой ли, нет — добродетели; не в жертвах. Оно — возникло в тишине роддома. В маленькой ладони, которая крепко сжимает твой палец. В том, что мама, сегодня уже бабушка, стоит за дверью и снова плачет. В том, что батя неловко держит цветы и повторяет: «Вот теперь всё так, всё так…».
Я больше не думаю о себе как о «релоканте». Это слово стало частью моей истории, но не её определением. Я — женщина, которая когда-то уехала, потом вернулась, искала своё место и нашла его там, где родилась её дочь. Счастье не пришло внезапно. Оно росло постепенно — вместе с доверием к себе, приятием своих ошибок, вместе с тем, что перестала жить в прошлом.
Сейчас вот смотрю в окно на тот же двор с тополями. Только теперь в коляске спит мой ребёночек. И я понимаю: родина для меня — не лозунг и не спор. Это место, где растёт моё чадо, где живут мои мама-папа, где твёрдо могу сказать: «Я дома», — и не́ в чем более сомневаться.
Спасибо вам за то, что опубликовали тогда первое послание. Вероятно, кому-то оно помогло не бояться возвращения. А если письмо поможет кому-нибудь не побояться начать заново — значит, всё было не зря. Спасибо!

С уважением, Анна

​