Из серии «Письма с фронта»: Витька-«Краков». Масленичные блины на 23-е

Витька вышел из электрички на маленькой станции, где даже название почти стёрлось с облупленного щита. 22 февраля, вечер уже тёмно-синий, до черноты, блоковский фонарь у перрона мигает через раз: «…аптеки не хватает», — подумал отпускник. В руках — потрёпанный рюкзак и пакет с подарками, который он купил в последнюю минуту в военторге у «Садовой». Мама вышла встречать одна. Без слёз, без крика «сыночек!»...

Просто стояла в тёртом с годами пуховике, который он помнил ещё с девятого класса, и смотрела так, будто боялась моргнуть — вдруг исчезнет, как любил исчезать Фома Брыль из «Чародеев»…
— Ты похудел, — сказала вместо «здравствуй».
— А ты постарела, мам… — по-армейски грубовато ответил он и тут же пожалел.
Но — она лишь улыбнулась уголком рта и взяла его под руку, как маленького. Пошли небыстро по размокшему снегу. Только на середине дороги мама устало остановилась отдышаться и тихо, почти шёпотом, спросила:
— Там… очень страшно?
Витька долго разглядывал землю. Затем ответил честно:
— Страшно первые три месяца. Потом уже просто… живёшь.

Дома было тепло и тесно. Отец как всегда молчал больше всех — однако налил ему в антикварную гранёную рюмку коньяка «Белый аист», того самого, который они пили, когда Витька уезжал на заработки в Польшу четыре года назад. Тогда отец сказал: «Главное — возвращайся». И всё. Больше ни слова.
Сейчас батя поднял руку с «бокалом» и торжественно произнёс:
— С наступающим Днём защитника Отечества, сын!
Чокнулись. Выпили. Покряхтели.
Младшая 13-летняя сестра Лерка весь вечер крутилась рядом, трогала его рукав, будто проверяла, настоящий ли. Резко вдруг убежала в свою комнату и вернулась с листом А4 — на нём изображён брат, в каске, с автоматом, а вокруг почему-то ромашки и солнце. Подпись внизу детским почерком: «Братик — самый сильный!». — Витька посмотрел на рисунок и впервые за полтора года почувствовал: в горле ком.

​

Ночью практически не спал — с непривычки. Лежал на своей старой кровати, слушал, как мама ходит по кухне — всё ещё не верит, что он здесь. В три часа ночи она тихо, бочком, заплыла, поставила на тумбочку кружку с молоком и мёдом, как в детстве; погладила по голове и ушла. Дверь оставила приоткрытой.

Утром 23 февраля его разбудил терпкий запах блинов. Мама пекла их стопкой в три тарелки — с мясом, с творогом, рядом сметанка. Лерка уже сидела за столом в его юношеской «панковской» толстовке с надписью «KRAKÓW», которую он когда-то привёз из Польши. Отец надел единственный пиджак, который у него был, — тот, в коем ходил на свадьбу Витькиной тёти двенадцать лет назад. 
Сказал:
— Пойдём на кладбище. К деду.
Дедуля умер в 19-м, не дожил до всего этого. У могилы отец долго стоял молча, видно, вспоминая; потом положил руку Витьке на плечо:
— Он бы тобой гордился. Но очень бы хотел, чтобы ты вернулся.
Витька кивнул. Говорить было более не о чем, в общем-то...

Днём пришёл Серёга, перший приятель детства. Принёс бутылку «Столичной», пакет воблы (типа «пиво с тебя!») и на радостях обнял так сильно, что у Витьки хрустнули рёбра. Потом они сидели на кухне втроём — Серёга, Витька и отец. Говорили ни о чём и одновременно обо всём сразу: про ржавенький «Опель», который до сих пор стоит у Серёги в гараже; про то, как Лерка сдала ЕГЭ по литературе на 87, про цены на бензин. Никто не спрашивал про фронт. И Витька был за то благодарен больше, чем за все слова.
Вечером мама достала старый альбом. Там фотки: Витька в первом классе, Витька с удочкой, даже с пойманной рыбёшкой; с дипломом техникума, Витька на перроне перед отъездом в Польшу — улыбается дураковато, думает, дескать, вся жизнь впереди. Мама листала и неслышно плакала. Не вытирала слёзы, просто сидела и смотрела.

Перед сном солдат вышел на улицу покурить. Темно, морозно, звеняще  звёздно... Соседский пёс лениво тявкнул за забором. Где-то далеко слышались салюты — народ отмечает праздник. Достал телефон, щёлкнул галерею. Последнее фото — он и двое парней из роты: улыбаются в камеру на фоне серого неба и разбитой дороги. Датировано позавчера. Витька долго смотрел на снимок, будто изучая там детали. Потом закрыл глаза и прошептал в темноту:
— Только бы успеть вернуться ещё раз…
Он знал: через девять дней отпуск кончится. Мама будет стоять на том же перроне и тоскливо глядеть вслед электричке. Знал, Лерка опять нарисует его среди ромашек. Но именно сей момент, стоя на крыльце дома, где пахло жареными блинами и детством, внезапно понял одну крайне тривиальную вещь: всё это — где и страшно, и больно, и холодно там, «за ленточкой»: — он делает именно ради того, чтобы этот запах, этот дом, родная мама с кружкой молока в три часа ночи — продолжали быть. Продолжали существовать в данном обязательно мирном(!) временном континууме.

По привычке затушил сигарету о перила.
Вернулся в хату.
Лёг рядом с мамой на диван, как в младенчестве, когда боялся грозы.
Она не удивилась, обняв его, как маленького.
Так и уснули — под старым пледом в мелкий цветочек, под тихое посапывание Лерки в соседней комнате и далёкие хлопки салюта.
Завтра — 23 февраля 2026 года.
Один день из тысячи.
Но — самый важный.

***

Далее — представляем письмо от Витьки в редакцию «Камертона» перед тем, как пойти в отпуск. Просил поначалу не печатать его пока. Только если… не приедет. Но — к счастью солдат приехал — живой-здоровый. И разрешил поставить текст лично. Вот он:

Уважаемая редакция / дорогие ребята!

Меня зовут Виктор, мне 27. Пишу вам из того места, про которое обычно говорят коротко — «район выполнения задач». Скоро, если всё сложится, получу небольшой отпуск и первый раз за полтора года увижу дом. Хотел попросить: не печатайте, пожалуйста, это письмо при жизни. Если вдруг не вернусь — тогда можно. А пока пусть лежит у вас. Я не умею красиво говорить, поэтому пишу как есть.
Когда уезжал в Польшу, думал, — заработаю немного и — восвояси; куплю маме нормальную кухню, Лерке ноутбук для учёбы, отцу гараж перекрыть помогу. А потом началось то, что началось. И я понял, что если не я, то кто?.. Не геройство, элементарная математика: или мы там, или они здесь. Вот и приехал...

Знаете, что самое страшное? Не прилёты и не… ночные внезапные рывки: ко всему уже привыкли. Самое страшное — когда ночью в блиндаж вдруг чудом залетит дух маминой масленичной жарёхи. Не наяву, конечно. Просто мозг так защищается, типа когнитивка: достаёт из памяти самый сильный триггер «оттуда» и включает его, будто обогреватель. И ты лежишь, слушаешь, как храпит сосед по койке, а сам думаешь: «Только бы не забыть тот запах. Только бы успеть ещё раз понюхать».
Нет, не прошу жалости. Мы тут все взрослые мужики, сами выбрали. Тем не менее иногда хочется, чтобы кто-то знал: мы не просто «личный состав». У каждого из нас там, за ленточкой, остался запах блинов или «древнего» скрипучего дивана, или маминой банки с мёдом на подоконнике. И ради этих воспоминаний, ощущений мы встаём каждое мёрзлое утро и…

Если будете писать про нас, ну, вообще писать о ком-либо, — не надо «железных парней» и «непобедимых». Напишите лучше, что мы обычные. Один до войны ремонтировал стиралки-бытовку, другой вёл уроки физкультуры в школе, третий вовсе был поваром в кафе и до сих пор ругается, когда полевая кухня пересолит перловку. Мы такие же, как те, кто сейчас читает ваш журнал… Просто оказались в другом месте и в другое время.
Очень хочу 23 февраля посидеть за столом с мамой, отцом и Леркой. Посмотреть, как она опять нарисует меня среди ромашек (она всегда малюет эти ромашки, хотя я ей сто раз говорил, что у нас тут в основном бурьян и окопы). Хочу услышать, как отец молча нальёт «Белый аист» и скажет лишь: «С Днём защитника, сын». И чтобы мама опять поставила ночью кружку молока с мёдом, хотя я уже сто лет не ребёнок.
Если вернусь — обязательно ещё раз черкну вам в редакцию. Пошлю фото с блинами, Леркиным творчеством и четырмя чашками чая. Скажу спасибо за то, что печатаете правду, а не только парадные портреты.
А если не вернусь… вспоминайте иногда, что где-то там, в сером поле, жил-был обычный парень, который очень хотел домой. И который до последнего вздоха держал в голове запах первосортных маминых блинов. С уважением и низким поклоном, Виктор (позывной «Краков» — оттого что когда-то жил в Польше, а теперь вот вернулся по-настоящему).

P.S. Если мама вдруг напишет вам после 23 февраля и спросит, не оставлял ли я письмо — отдайте ей. Она поймёт. С теплом и верой, что всё-таки увидимся за тем праздничным столом. Февраль 2026.

Но и это ещё не всё. Вот пара коротких строчек, которые Витька отправил в редакцию, как и обещал, прямо 23 февраля 2026 года, уже будучи дома… 

Дорогие ребята!

Я дома. Сижу с батяней-маманей-сестрёнкой, масленичные блины ещё тёплые. Лерка как всегда сваяла живописную картину — опять с ромашками; мама поставила кружку молока с мёдом, хотя я просил — типа не надо. Отец молча налил «Белого аиста» и сказал только: «С днём защитника, сын!». — Я вернулся. Правда, на несколько коротких дней и ночей. И это — самый лучший день в моей жизни. Спасибо за опубликованное письмо с фронта. Всегда Ваш, Витька-«Краков». 23 февраля 2026. С праздником!

​

​