Катехизис Достоевского, уничтоживший СССР. Ко дню памяти…

Роман «Бесы» бывшего государственного преступника рекомендовался III отделением для прочтения в камеры политическим. Почему? — размышляю я, нынешний, всуе удивляясь, зачем вообще Достоевского нам давали в советской школе? Это ж немыслимо! Сейчас-то еле-еле продираюсь сквозь него: «Глупая и нелепая карикатура на Нечаева и на всех нас!» — возмущалась «Бесами» жена Петра Успенского, — подельника Нечаева по «Народной расправе», — Александра Ивановна Успенская-Засулич...

Да уж, Нечаев-то похож, очень похож — истинно бес! — восклицаю с верхотуры времени. Многих попутал. Только вот зачем было Фёдору Михалычу из-за одного мерзавца оплёвывать всех, неясно. Точнее, ясно, но со знаком минус: изувеченный каторгой — моральный калека — Достоевский исподволь, нехотя, на уровне подсознания смысл смрадной жизни вывел в последнюю истину. И вот почему был вставлен в школьную программу, — чтобы исподволь отучать социалистическую молодёжь смотреть в сторону прогресса. Даже не думать!
Фельетоны Достоевского-публициста вначале печатались в газете «Гражданин» князя Мещерского — одиознейшей фигуры, монархиста и мракобеса до мозга костей. Достоевский, правда, отстранялся от него сколько мог, стараясь держаться независимо. Высказывая подчас ну просто крамолу! В плане становления вопросов о внутренней жизни страны. То он за пьянство, к примеру. То он против пьянства: «Мы, так сказать, будущностью нашею платим за наш величавый бюджет… Мы подсекаем дерево в самом корне, чтобы достать поскорее плод», — пишет в «Дневниках».

Продраться к Достоевскому… Продраться в Достоевского…

Шла борьба. И современникам было трудно разглядеть за причудливыми противоречиями публичных откровений художника двигавшую им жажду добра, красоты и света — под личиной ярого певца «смрада жизни». И вот этого не поняли партийные боссы — составители учебника лит-ры СССР. Не видя третьего дна Достоевского. Четвёртого…
В него влюблялись завзятые реакционеры навроде К. Леонтьева, умеренные вроде Н. Михайловского. Видевшие в нём «милый юмор», не менее. Видевшие в нём яркого типажа экс-каторжного — сломленного, сдавшегося персонажа. Некоего толстовца со всеми вытекающими. Проповедующего отречение от прошлого, от Белинского. Проповедующего православный катехизис народа-богоносца под знаменем оккупации Константинополя.
В сущности, говоря сегодняшним языком: Достоевский был неким малоприятным политическим троллем в поэзии — подобно «поэту»-Бакунину в общественной жизни. Понимание политики как сферы реальностей — материальных, экономических прежде всего — было им в равной мере чуждо. И что значат слова «Смирись, гордый человек!» в пушкинской речи Достоевского как не благостный призыв к покаянию, призыв облобызать руку бьющего тебя.

Да, так нас учили в СССР — смирись, не ропщи, знай своё место, как знал и принял его Достоевский! Забывая, что звучит это «смирись» от каторжанина. Забывая, что всё, сказанное покорным приниженным сидельцем, на Руси извека следует принимать ровно наоборот: …куда тебе, дурак Мещерский (читай — Государь-император!), Царьград брать, ежели в твоей собственной стране — дикость, и сам ты из мёртвого дома не вышел?! И выйдешь ли — неизвестно…

​