Учителя и школьники осаждённого города

К светлому дню снятия блокады Ленинграда (27 января 1944 года). Посвящаю эти статьи памяти моих коллег, настоящих героев — учителей блокадного Ленинграда и их учеников.

Немало уже написано о героизме жителей блокадного Ленинграда. Это тема, которая заставляет всегда трепетать сердца наших соотечественников любого поколения...

Тема невиданного героизма, стойкости перед лицом неистовых испытаний, запредельных, и всё же перенесённых и пережитых большинством жителей города с невероятным достоинством, с верой в то, что выживут они, победят, вернутся к нормальной мирной жизни. Ибо чем ещё можно объяснить невероятную силу тех, кто даже в условиях блокадного города, мучений голода, холода, ежедневных смертей вокруг продолжал учить и учиться: учителей их учеников. Глупое дело — сравнивать поколения. Каждое следующее отличается от предыдущего. Но всё же как бывший учитель не могу этого не делать. Думаю о тех юных, которые выстояли наравне со взрослыми в тяжкие дни войны. О них и пойдёт речь в нашей серии статей, о них и — об их Учителях.
Блокадное смертельное кольцо сомкнулось 8 сентября 1941 года. В этих трагических условиях, когда речь шла о самом выживании, было принято решение о том, что дети Ленинграда должны продолжать учиться. Естественно, что большинство школ закрылось. Перед войной школ в Ленинграде было 571. Часть детей удалось вывезти в эвакуацию. Большинство старших учеников ушло работать на оборонные предприятия. 
Ленинградские школы помечались на немецких картах как объекты со специальными номерами, подлежавшими постоянным обстрелам. В сентябре учебный год так и не начался: бóльшая часть школьных зданий была отдана для организации госпиталей, пунктов эвакуации, большинство учителей и учащихся средних и старших классов работали на оборонных работах. Учебный год начался только в конце октября—начале ноября. В 1941—42 учебном году, тяжелейшем для города, продолжало функционировать 39 школ, в которых работало 537 учителей. Не все из них увидели конец блокады… В 1942—43 учебном году число школ выросло до 91, в 1944—45 учебном году — 298, в 1945—46 учебном году, уже после снятия блокады, — 309 школ.
С первых летних дней войны школьники начали помогать взрослым: учеников 5-6 классов привлекали, чтобы разносить по домам сообщения для родителей о том, что детей лучше собирать в эвакуацию. Уже с 29 июня было принято решение о вывозе детей в Ленинградскую и Ярославскую области. Планировалось вывезти 390 тысяч детей. Родителей приходилось уговаривать и убеждать, так как многие не хотели покидать родной город и твёрдо были убеждены, что немцам не удастся его захватить. По словам одной ленинградки, «наш город врагу не взять, так зачем же уезжать?» Многие жители даже с началом блокады не переменили свое мнение о том, что Ленинград не по зубам фашистам. Школьница Лена Мухина 11 сентября 1941 года написала в своём дневнике: 

«Но немецкий сапог не вступит на наши улицы. Только когда умрёт последний ленинградец, враг вступит в наш город. Но ведь и враг не бесчислен. Наши нервы напряжены, нервы врага тоже. Враг раньше нас обессилит. Так должно быть, и так будет».

Нежеланию жителей отправлять детей в эвакуацию способствовала Лычковская трагедия. В самом начале войны, 17 июля, на станцию Лычково прибыл поезд с эвакуировавшимися из Ленинграда и пригородов детьми и сопровождавшим их персоналом. В 12 вагонах было около 2 тысяч детей. В момент посадки очередной группы началась бомбардировка, на поезд было сброшено около 25 бомб. Большая часть детей выжила, но каково же было горе тех семей, кто потерял детей, отправив их, казалось бы, в более безопасное место… Писатель Валентин Динабургский писал, как через несколько дней в Лычково хлынули матери жертв трагедии: 

«Простоволосые, растрёпанные, они метались между путей, искорёженных взрывами бомб. Они незрячие бродили по лесу, не обращая внимания на минные поля, и подрывались на них… Неудивительно, что некоторые тронулись разумом. Меня одна женщина, улыбаясь, спрашивала: не встречал ли я её Вовочку? Она только сейчас вела его в детсадик и оставили вот здесь… Зрелище страшное: истерики, вопли, обезумевшие глаза, растерянность, безысходность…» 

Известия о несчастье очень быстро разнеслись по всему Ленинграду. Теперь более — чем когда-либо раньше родители боялись отпускать своих детей… В город прибывали беженцы, не представлявшие, что ждёт их впереди. Из воспоминаний Зинаиды Андреевой, которая летом 1941 года в 10-летнем возрасте была эвакуирована в Ленинград: «Бомбили нас по-страшному. Вначале мы жили в стогах сена…» Линия фронта продвигалась к Ленинграду. Уже в начале июля город начали опоясывать противотанковыми рвами. В августе 1941-го многие дети и учителя отправились работать на оборонительных рубежах. Участники работ вспоминали, что трудиться было тяжело, многие горожане не привыкли к физическому труду, работать лопатами, ломами, киркой было тяжело и непривычно, однако люди подбадривали, всячески поддерживали друг друга.
Многие ребята активно собирали пустые бутылки: в них потом заливали противотанковую горючую смесь. Сбор бутылок для этих целей начался по призыву горкома комсомола уже 10 июля 1941 года. В то время школьники собрали более миллиона бутылок, которые затем использовались для борьбы с бронетехникой врага. В июле крайне важной работой стал сбор цветных металлов, многие тащили из дома всё, что только возможно, если было два самовара, второй отдавали на переплавку. Тут же начались жизненно важные подсобные работы: в ряде зданий начинали красить противопожарными составами чердачные помещения, что часто возлагалось на плечи подростков.

С 20-х чисел июля участились авианалёты. С 23 июля 1941 года были организованы специальные посты, работавшие круглосуточно на всех чердаках и крышах. Дети вместе со взрослыми дежурили на крышах в ожидании гитлеровских зажигательных бомб. Как только раздавался сигнал воздушной тревоги, ребята хватали специально подготовленное снаряжение — топоры и багры, — и бежали на городские крыши. Там зажигательные бомбы тушили, засыпая их песком. Работа эта среди подростков считалась героической, многие, занятые на других постах, завидовали пожарным, мечтали пополнить их ряды. 
В августе совет по эвакуации принял решение о вывозе из города кроме эвакуировавшихся предприятий и их работников с семьями дополнительно ещё 400 тысяч женщин и детей в возрасте до 14 лет, а затем ещё 700 тысяч человек. 4 сентября было получено указание об эвакуации 1.2 миллиона жителей. Однако большинству эвакуируемых ленинградцев так и не удалось уехать: 8 сентября Шлиссельбург был захвачен немцами, и вывоз населения стал невозможен. В дальнейшем эвакуация осуществлялась только силами авиации и через Ладожское озеро водным либо ледовым путём по так называемой «Дороге жизни». Кроме того — те, кого вывезли в Ленинградскую область, по мере наступления гитлеровцев вынуждены были возвращаться: 175 тысяч детей вернулось в город ещё до того, как сомкнулось кольцо блокады. Эвакуация водным путем по Ладоге была очень опасной. Из воспоминаний Веры Роговой: 

«Поначалу мы дежурили на пирсе. Помню, привезли малышей из Ленинграда — у всех на руках игрушки. Посадили на баржу, красный флаг милосердия вывесили. Небо чистое, самолетов вроде не видно — отправили с Богом. А вскоре волны прибили к берегу гуттаперчевых пупсов и попугаев…»

Ещё в августе ленинградцы приступили к сбору лишней тёплой одежды у горожан. Школьники ходили по домам, собирая то, что люди могли отдать на общие нужды. Девочки стирали старые, отданные жителями шапки, свитера, распускали их на нитки и вязали, кто как умел. Шарфы, варежки, свитера, носки для бойцов-фронтовиков. Юные вязальщицы вкладывали в свои немудрящие творения записки с тёплыми словами поддержки для тех, кто сражался на передовой. В кольце окружения оказалось всё городское население, около 2.5 млн человек; жители пригородов, примерно 340 тыс.; беженцы, около 300 тыс. человек из уже оккупированных районов Прибалтики; а также силы армии и флота, всего более полумиллиона человек. Кроме взрослых 400 тысяч детей: ясельного, детсадовского и школьного возраста. Школьников перед войной в старших классах уже оставалось меньше, чем в предшествующие годы: была введена плата за обучение не только в ВУЗы и техникумы, но и за обучение в старших классах школы. Цель была проста: надо было обеспечить наполняемость ремесленных училищ и ФЗО (фабрично-заводских школ), чтобы обеспечить страну бóльшим количеством рабочих. Тем старшеклассникам, чьи семьи не могли оплатить обучение, пришлось бросить учёбу в школе и идти обучаться рабочим профессиям.
Срок обучения в ФЗО составлял 6 месяцев, в ремесленных училищах — 2 года. В мае 1941 года в Ленинграде было 82 ремесленных, 3 железнодорожных училища, а также 20 школ ФЗО. До войны эти учреждения находились на полном обеспечении государства: учеников бесплатно кормили, выдавали одежду и рабочую форму, обувь, кому было нужно — койку в общежитии. В дальнейшем, во время блокады, большинство этих заведений было закрыто или отправлено в эвакуацию, их учащиеся ушли трудиться на производство.
Гитлеровцы остановились на расстоянии от 4 до 7 км у черты города. Началась ленинградская блокада, длившаяся 872 дня (округлённо 900 дней). Отключили 13 сентября телефоны в жилых домах. Все коммуникации оказались разорваны, сообщение с городом можно было поддерживать только с помощью авиации и через Ладожское озеро, которое постоянно простреливалось противником. Знаменитая поэтесса блокадного Ленинграда Ольга Берггольц пишет 13 сентября: 

«Кругом смерть. Свищет и грохает… Хлеб ужасно убавили, керосин тоже, уже вот-вот начнётся голод, а недоедание — острое — уже налицо… Собственно, меня не немцы угнетают, а наша собственная растерянность, неорганизованность — наша родная срамота… Вот что убивает!»

Советское руководство положение Ленинграда оценивало как катастрофическое, И.В. Сталин тогда говорил, что, видимо, через несколько дней «Ленинград придётся считать потерянным». Г.К. Жуков подписал приказ, согласно которому за самовольное отступление с рубежа обороны города весь личный состав воинской части, от командиров до рядовых бойцов, подлежал немедленному расстрелу. 
Бомбёжки и артобстрелы города становятся обыденным явлением… Осенью 1941-го нацисты сбросили на Ленинград тысячи зажигательных бомб, целью которых было создать неугасимые очаги пожаров. В этих тяжелейших условиях школьники, даже среднего возраста, становятся плечом к плечу со взрослыми. Подростки не только тушат пожары, но и активно работают в специальных командах спасателей, откапывают людей после бомбёжек. Работа чрезвычайно опасная: в любую минуту полуразрушенный дом мог рухнуть, погребая под собой всех, кто там находился: и спасаемых, и спасателей…
Была работа и поспокойнее — для младших: нужно было обматывать тряпками водопроводные трубы, готовя их к зимним холодам. Взрослые ленинградцы вспоминали, что детей не нужно было заставлять, подгонять, понукать. Поразительно, но ребята, никогда не отличавшиеся своей расторопностью и особенной дисциплиной, становились собраннее, ловчее. Поражало чувство ответственности, пробуждавшееся у многих… Около 3 тысяч девочек-старшеклассниц работали в госпиталях и в санитарных дружинах. Они дежурили днём и ночью, носили воду, стирали и чинили солдатское бельё, помогали при перевязках и операциях, писали и читали письма, готовили подарки для бойцов. Ленинградский учитель истории, Ксения Владимировна Ползникова-Рубец рассказывала, как её ученицы, работавшие в госпиталях с ранеными, организовывали лекции по истории и культуре Ленинграда, показывая специально отобранные открытки. У многих бойцов, которые были родом из других мест, эти рассказы о Великом городе на Неве вызвали неподдельный интерес.

Учебный год в 1941 г. начался в школах в конце октября — начале ноября. До войны работали сотни школ. Теперь открывалось 103. В начале января их останется лишь 39, и они будут работать всю блокаду… Младшие классы занимались непосредственно в бомбоубежищах, если помещения были подходящими, то есть там оказывалось относительно тепло и сухо. Если бомбоубежище было сырым, холодным, то под учебные занятия выделялись подходящие комнаты в домах, находившихся непосредственно рядом с бомбоубежищем. У преподавателей имелось два плана урока: один, если урок удавалось провести в школьных условиях, другой — если в бомбоубежище. На своих тетрадях школьники указывали номер школы, в которую ходили, и номер бомбоубежища, к которому они были прикреплены. Учебный план, естественно, был сокращён, там оставались лишь основные предметы. Уроки были сокращены.
Ноябрь выдался тяжёлым. Наступили ранние холода, в конце месяца уже стояли сильные морозы. В городе не имелось достаточных запасов продовольствия, чтобы выдержать длительную осаду. Осенью 1941-го года немцы усиленно уничтожали путём бомбёжек продовольственные склады. Ещё 8 сентября, в первый же день блокады, гитлеровцы разгромили Бадаевские склады, где хранились большие запасы продовольствия, и в первую очередь — сахара и муки. Убийство советского населения голодом входило в планы немецкой стороны. 
Ещё до нападения на СССР в нацистской Германии был разработан план, согласно которому на оккупированной советской территории с помощью голода фашисты рассчитывали уничтожить около 30 млн человек, в первую очередь в городах, находившихся в нечерноземной зоне. В эти планы входило не только уничтожение населения, но и самого города. В особой нацистской директиве от 22 сентября 1941 года указывалось: 

«Фюрер принял решение стереть город Ленинград с лица Земли». Согласно этим чудовищным планам, «предполагается окружить город тесным кольцом и путём обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбёжки с воздуха сравнять его с землей. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться… мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения». 
Известны нацистские планы о будущем для славянского населения: «Дети должны знать некоторые буквы, не обязательно все, уметь считать до 10, больше не требуется. При необходимости подписи — довольствоваться любым знаком. Среднее и высшее образование для славян запрещено». 

Такая судьба предназначалась «культурными европейцами» нашим детям. Их удел — воспитание из них бессловесных рабов... Продовольственные карточки в Ленинграде были введены ещё до начала блокады, в середине июля. Изначально продовольственные нормы по ним составляли достаточный уровень, чтобы не ощущалось нехватки продуктов, но уже за неделю до начала блокады, в самом начале сентября, нормы выдачи продуктов были уменьшены, была запрещена свободная продажа продовольственных товаров. Десятиклассник Володя Беспалов тогда черкнул в своём дневнике: «Мы голодаем с сентября». Уже в ноябре люди начали умирать от голода… Как отмечала блокадница Е.А.Скрябина: 

«Смерть стала явлением, наблюдаемым на каждом шагу. К ней привыкли, появилось полное равнодушие: ведь не сегодня-завтра такая участь ожидает каждого. Когда утром выходишь из дому, натыкаешься на трупы, лежащие в подворотне, на улице. Трупы долго лежат, так как некому их убирать». 

Эти слова написаны 15 ноября 1941 года. Норма выдачи хлеба служащим, к числу которых были отнесены учителя, составляла 150 граммов в день, а с 20 ноября — 125 граммов (столько же получали дети и иждивенцы). Произнося слово «хлеб», мы подразумеваем, что это полноценный продукт, изготовленный из муки. Но в блокадный «хлеб» добавляли всё, что только можно было добавить: перемолотые ветви берёзы, молотый луб сосны, семена травы, гидроцеллюлозу… Раз в 10 дней должны были выдаваться некоторые другие продукты, например, сахар, консервы, яичный порошок. Но выдавались они с постоянными перебоями, или же с третьей декады декабря по середину января — не выдавались вообще. Десятиклассник Володя Беспалов, оставивший нам свои дневники, писал о том, как его мать целыми днями ходила по очередям в поиске, где бы достать еду, «даже по карточкам достать трудно»… В городе активно велась меновая торговля (при обмене не сажали за спекуляцию). «Мама выменяла на хромовые русские сапоги 4 килограмма хлеба», «цены на нелегальных рынках дикие. Продают деревенские шкуры имеющие запасец и желающие поживиться на несчастных других». 
При меновой торговле надо было держать ухо востро: вместо муки можно было в пакете обнаружить известь… И как зеницу ока нужно было беречь продовольственные карточки, а ведь они часто оставались в руках у детей, которые, пока родители работали, стояли в многочасовых очередях за хлебом. Когда началась война, Нине Сизовой было 6 лет. Она вспоминает: 

«Когда я стояла в очереди за хлебом, карточку на хлеб украли, вырвав прямо из моих рук. Есть было нечего, и тогда шубу мамину обменяли на брикет столярного клея. Добавляли его в растопленный грязный снег и ели эту несолёную желеобразную массу».

Тем не менее в конце октября—начале ноября в школах начался учебный процесс. Вначале, по воспоминаниям учеников, учиться было радостно, все места за партами оказались заняты, в кабинетах было светло и чисто. Учиться, как уже говорилось, начали не все. Часть младших вывезли в эвакуацию, большинство старшеклассников ушли работать на оборонное производство, ибо мужчины в основном были на фронте. На предприятиях трудились дети, женщины и старики. Большинство подростков работало на токарных станках. Много знаний и опыта здесь не требовалось, но нужна была выносливость. Представьте, о какой выносливости могла идти речь у истощённых блокадных детей… Вспоминается Вера Тихова, которая в свои 15 лет, в 1943 году, будучи токарем 3-го разряда, выполняла 1.5 нормы взрослого рабочего. И она была далеко не единственной из подростков, кто перевыполнял план в 1.5 и даже в 2 раза! Те, кто работал, получал рабочую продуктовую карточку, которая давала больше возможностей выжить, чем детская. 
Учащиеся ещё функционирующих училищ и ФЗО также получали продукты по нормам рабочих. Ходить было тяжело, многие работали по 10-12 часов ежедневно, без выходных, и спали прямо в производственных помещениях. Рабочий день для детей до 16 лет, согласно законодательству, не должен был превышать 10 часов, в возрасте с 16 до 18 лет — не более 11 часов. В реальности рабочий день мог продолжаться значительно дольше. Для детей использовались специальные подставки под ноги, так как рост многих ещё не позволял им дотянуться до нужной высоты станка. Сейчас приводят такие цифры: в блокадном Ленинграде 70 % детей работали на оборонных предприятиях, 25 % посещали детские сады, школы или же находились в детских домах, 5 % не ходили никуда… Из дневника учителя истории Александры Николаевны Мироновой: 

«Занимаюсь с ребятами 5-7классов. Больше занимаемся в газоубежище. Прекрасные мальчики 7 класса — моя пожарная дружина. Ночуем в школе, можно истопить кабинет директора, мальчики с большим удовольствием остаются». 6 ноября 1941-го года добавлено: «Кроме того, кто остаётся, получали по стакану киселя или по тарелке супа, это очень привлекало мальчиков».

К концу ноября в младшей школе пришлось прекратить занятия: в бомбоубежищах стоял лютый холод. Учителя пытались продолжать уроки на первых этажах квартир. Они ходили по домам, упрашивая родителей отправлять детей на уроки с поленом под мышкой. Но далеко не у всех имелись дрова... У многих дома стоял почти такой же леденящий холод, как и в бомбоубежищах. Централизованная подача горячей воды прекратилась ещё 17 ноября. Потом перестали давать электричества. Заниматься на квартирах стало невозможно. Учителя вспоминали, что в зданиях школ, где занимались старшие, начиная с 7 класса, все сидели в верхней одежде, кафельные печи стояли холодные, топить было нечем — дрова не поступали. Чернила в чернильницах покрывались льдом. Водопровод не работал, воду приносили в вёдрах. 
Очень быстро обнаружилась нехватка учебников и тетрадей, вместо ручек всё чаще стали использовать карандаши, если вообще писали на уроках, в качестве бумаги приходилось использовать листы старых газет, где писали между строк. И записей во время уроков почти не делали не только из-за экономии бумаги, но и потому, что в неотапливаемых помещениях очень мёрзли руки. Урок продолжался по 20-25 минут, в расписание уроков были включены только основные предметы: математика, русский язык и литература, история, география. Бомбёжки учащались: ученики спускались в бомбоубежище до 10 раз за учебный день. Володя Беспалов писал в своём дневнике: 

«Ежедневно, с немецкой методичностью нас бомбят с воздуха и из орудий. Мы настолько привыкли к разрывам, что уже не замечаем их. Стоит ноябрь, на дворе холод, и дров нет. У нас есть ещё кое-что, так что мы можем топить одну комнату. Мы все сгрудились в эту комнату. Постели заставлены шкафами (от осколков). Всё стеклянное тщательно запрятано. Даже зеркало лежит плашмя».

Блокадники вспоминали, что основной темой, обсуждавшейся во время отсидок в бомбоубежище, была еда. Разговоры о еде прекратить оказалось совершенно невозможно, хотя учителя понимали, что это приносят только вред, разжигающий, но не удовлетворяющий голод, даже пытались назначить в шутку хлебные или денежные штрафы за разговоры о еде. 
Школьница Лена Мухина в своём дневнике описывает еду, о которой метает, о том, что после войны обязательно купит чёрного хлеба, пряников, всё это разотрёт в кашицу, обольёт хлопковым маслом и будет есть столовой ложкой. А потом они с мамой напекут пирожков и нажарят картошки с румяной корочкой, а потом будут есть ушки и пельмени, макароны с жареным луком, белый батон с сыром или колбасой… «Боже мой, мы так будем кушать, что самим станет страшно», — писала она.
В школе происходили счастливые моменты: всем выдавали тарелку или две убогого супа, ученикам и учителям. Этого ждали, об этом мечтали, на последнем уроке учить и учиться оказывалось тяжело: все думали только о еде. Самым роскошным считался суп, который варили на воде из т.н. хряпы — наружных листьев капусты, которые в мирное время, естественно, выбрасывали…
О таком супе мечтали все, но подавали его далеко не каждый раз. Подавали и суп из ремней, холодец из клейстера. За питание в школе не вырезали талоны из продовольственной карточки, что уже являлось огромным подспорьем. Учителя вспоминали, как приходившие в школьную столовую дети пытались отлить часть своего супа в бидончик или же в баночку, чтобы отнести домой голодающим членам своей семьи… Этим заканчивался учебный день. Потом ученики и учителя шли добывать дрова — разбирать какой-нибудь разбомбленный дом, чтобы выломанными досками попытаться на следующий день хоть ненадолго протопить печь и, собравшись вокруг, всем вместе согреться…
Возвращаясь из школы, никто не знал, есть ли у него ещё дом, живы ли родные… Вместо дома можно было застать лишь груду развалин… Учеников в классах становилось всё меньше… Но несмотря ни на что, многие дети продолжали ходить на уроки: вместе было легче переносить трудности и ужасы холода, голода и страха. Ведь никто из них не знал, будет ли он жив завтра. У многих умерли друзья и близкие. Но домашние задания ученики прилежно готовили! Никому и на ум не приходило освобождать детей от приготовления уроков, ведь это наполняло смыслом голодные ледяные вечера. И заслуженные оценки продолжали ставить. Их, естественно, иногда приходилось завышать. Завышать, чтобы дать ученикам веру в себя. Как писала Ксения Владимировна Ползикова-Рубец, учитель истории, работавшая в блокаду, о своей ученице, отвечавшей на уроке истории биографию Леонардо да Винчи и забывшей его имя: «Нельзя ей дать заметить, что память у неё ослабела. Нельзя. Чтобы учиться или учить, надо верить, что тебе это по силам».

К.В.Ползикова-Рубец

В декабре страдания людей усилились. 6 декабря центральное отопление жилых домов было окончательно прекращено (до этого удавалось поддерживать температуру плюс 12º в жилых помещениях, плюс 10º в учреждениях, и только 8 градусов тепла было в помещениях предприятий, где люди работали целый день). Ксения Владимировна вспоминала, что после того, как переставали подбрасывать топливо в печку-буржуйку, находиться в комнате было немыслимо. Дров не было, ей приходилось отправлять в печку мебель. Буфет из красного дерева оказался великолепным топливом: им топили почти месяц. А вот письменный стол сына, ушедшего на фронт, жечь было жалко, ведь сын сидел за ним все годы учебы. Но пришлось... Тепла стол дал мало, очевидно, дерево оказалось некачественным… 
Те из жителей, кто пытался спасти себя и, главное, детей из блокадного ада, шли пешком через Ладожское озеро. Ольга Берггольц в декабре записывает в своём дневнике: «Дорога на Новую Ладогу, как говорят, ужасна. Но ленинградцы идут по ней пешком, с детьми и саночками, падают, умирают, а кто может — идёт дальше». 13 декабря учителя и ученики Ленинграда радовались вместе со всей страной: было объявлено о поражении гитлеровцев под Москвой. Ленинградец А.К. Козловский записал в дневнике: 

«Вот это по-русски. Гитлеру подготовлена участь Наполеона. Трудно передать чувства ленинградцев. Они как-то выпрямились, помолодели, посвежели. Чувствуется в разговорах гордость за родную Красную Армию. Ленинградцы преисполнены верой в скорое освобождение. Ни холод, ни голод (125 и 250 граммов хлеба) не сломили мужества и стойкости этих людей. Молча взрослые и дети переносят поистине небывалые лишения. Такой народ всегда победит!» ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

​