Царство на Волге, где рыбацкое пристанище стало легендой

При одном упоминании о музеях в нашем сознании рисуются картины известных художников, античные скульптуры, разные археологические артефакты, старинные книги, драгоценности, одежда, посуда и другие предметы быта далеких предков, словом, всевозможные культурно-исторические ценности. Но бывают и исключения из этого традиционного ряда. Например, Музей мыши, 60 лет назад основанный в ничем на то время особо не выделявшемся провинциальном волжском городе Мышкине. Сделавшим его в результате — всего за пару лет: — известным на всю страну...

А еще спустя какое-то время — и далеко за ее пределами. Что характерно, организовывался он не на основе собрания каких-либо ценностей или артефактов, как большинство других музеев, а на голой идее. Да-да, на одной лишь «сумасшедшей» идее нескольких неравнодушных людей — привлечь внимание к этому ничем особо не примечательному, да и вообще можно сказать: Богом забытому — городку. А что из этого в итоге вышло, узнаете из нашего материала.
Интересно знать, а задумывались ли вы когда-нибудь, дорогой наш      читатель, о том, например, как правильно именовать жителей маленького волжского городка Мышкина, — затерявшегося на бескрайних, растянувшихся вдоль Волги-матушки реки срединных русских просторах, — и давно уж пребывающего и на слуху, и на устах, почитай, у всей Руси великой? И всё это — благодаря невиданному ранее развитию в нашей стране так называемого внутреннего туризма, что стало возможным в свою очередь во многом благодаря «достопамятному» ковиду и почти двум десяткам западных санкций, тяжелым грузом обрушившихся на нашу страну тотчас же после всенародно дружного ликования по неожиданному и триумфальному возвращению легендарного «острова Крым» в родные берега. Вот уж ни за что не догадаетесь! Если, конечно, не побывали уже с попутным или каким иным ветром в этом забытом в свое время, и не единожды, между прочим, в истории, Богом и людьми городишке. 
Первое, что приходит на ум, конечно же, — мышкинцы. А вот и нет, не угадали. И наверняка заставите этим своим ответом широко и по-доброму улыбнуться окруживших вас местных жителей (если, конечно, все же вдруг решите наведаться в этот самый Мышкин), среди которых обязательно затешутся и несколько бойких ребятишек — в основном почему-то ушлых мальчуганов. Это мы, приезжие, заглянувшие в их живописный и уютный волжский городок, раскинувшийся привольно на трех аж холмах, — мышкинцы, — пусть и на краткое самое время, но для статистики-то все равно какой-никакой довесок. Да еще плюс те залетные, кому не повезло в разные времена по каким-то надобностям, а может, и не без помощи нелегкой (по комсомольским-то путевкам сюда точно не направляли) оказаться в здешних местах, а то и вовсе уж неизвестно по каким причинам и при каких обстоятельствах остаться здесь на всю свою жизнь — их всех коренные здешние жители тоже несколько презрительно называют «мышкинцами». 
Тогда как сами они не кто иные, как МЫШКАРИ! И да, если послушать их, то тотчас и нарисуется в вашем сознании заглавная буква — с такой неподдельной гордостью и неизменно на высокой ноте звучит из их уст это скромное весьма слово, больше похожее на меткое прозвище-штамп, которым припечатал их всех скопом когда-то в незапамятные времена удалой залетный купец-молодец, проезжавший — или, скорее, проплывавший мимо, вниз по Волге. Да и задержавшийся по естественным надобностям на часок-другой в этом забытом Богом, не иначе медвежьем, углу. Даже представляю его ухмыльнувшееся, с ироничным прищуром хитрых, не упускающих никогда своего интереса глаз: «Ну, что, мол, мышкари — прощевайте! И хорошего вам клева-улова!» 

Всё-всё верно, так и было на самом деле когда-то, потому что эти ушлые мальчишки, что крутятся все время перед нами, — это наверняка будущие рыболовы, так же как их отцы-деды-прадеды, которых испокон веку кормила-пестовала Ее величество Волга-матушка река. А привычно поджидать их на дощатых пристанях, кроме верных жен и невест, наверняка будут еще и весьма упитанные местные коты и кошки, которые тотчас же бросаются в глаза, как только делаешь свои первые шаги, сойдя с теплохода, — по пристаням, набережным и взгорьям этого гостеприимного городка. Стало быть, по всем правилам — и название у него должно быть соответствующее — Кошкин (тем более что в революционные бурные годы начала прошлого столетия именно некий комиссар Кошкин навел здесь, говорят, немалого шороху при установлении власти советов). 
Ан нет — именно Мышкин! И здесь все сошлось как нельзя кстати: и медвежий угол, а стало быть, медведь, издревле слывший хозяином всего Ярославского обширного лесного края, первым встречавшим непрошенных гостей, будь то великий князь Ярослав Мудрый или же просто залетный путник, охотник, странник.
Или, положим, князь рангом пониже, как, например, Федор Михайлович Мстиславский, считающийся основателем этого поселения в незапамятные времена — в середине 16 века. Этой не то былиной, не то легендой ушлые мышкари встречают вас с раннего самого утра — ею же и провожают со всеми почестями и сопутствующими пожеланиями в обратный путь: «Ехайте, мол, гостюшки дорогие, в свои столицы с добром да миром. Да при случае заезжайте еще к нам на чай да угощение, коли занесет вас в наши края еще когда попутным ветром». Да, — согласимся мы, — угощают здесь на славу и от души: и рыбкой свеженькой волжской и, если есть охота, и хмельными напитками — недаром же прославили в свое время эти края имена здешних купцов-молодцов, занимавшихся временами в том числе и рыбным промыслом, как Столбовы, Серебряковы, Чистовы, Смирновы и иже с ними. О них, о купцах местных, которые в прошлые времена во многом и снискали славу неприметному Мышкину — разговор особый. О здешних знаменитостях нам еще порасскажут местные краеведы, что называется, во всех оттенках, стихах и красках. А пока вернемся же к градообразующей и, конечно, объединяющей всех мышкарей и мышкинцев в единую дружную семью легенде, которая испокон веку, вот уж на протяжении без малого пяти столетий, трепетно передается здесь из уст в уста от старшего поколения горожан к младшему — и так до бесконечности. В ней есть и свирепый здешний шатун-медведь, и крохотная мышка, и, как водится в русских былинах да сказках — счастливый конец. А дело в общих чертах было так:

Приехал однажды князь Федор Мстиславский в жалованные ему милостью тогдашнего правителя Руси Василия III здешние края со свитой своей небольшой в несколько всего вооруженных дружинников поохотиться и развеяться малость от трудов своих праведных. Охота, как видно, выдалась на славу, поскольку к полудню, как только солнце подкатило к зениту, сморило молодого князя, и он решил немного прикорнуть на высоком холме над Волгой, откуда открывался взору роскошный вид на противоположный, сплошь покрытый непроходимыми лесами берег Волги. Расположился он, значит, в тенёчке под высокой и раскидистой мачтовой сосной, да тотчас, разморенный, и заснул крепким богатырским сном. Но сон удалого князя, увы, был недолог — через несколько всего минут почувствовал он сквозь забытье: как будто кто-то ласково провел мягкой ладошкой по его лицу (уж не женской ли! Но откуда тут, в глухом краю, взяться девице-красавице?). 
Движимый инстинктом охотника, тотчас и открыл глаза князь, тревожась о возможной опасности — и наткнулся взглядом на маленькую серую мышку, которая в свою очередь тоже с интересом наблюдала, выкатив свои черные глазки-бусинки, за князем, расположившись прямо у его кудрявой, затуманившейся от усталости и сна головушки, чинно выложив свой длинный серый хвостик аккурат вдоль его чела. Разгневался не на шутку своенравный князь на такую невиданную дерзость, приподнялся на локтях с возгласом: «Ух, ты ж негодница! Вот я тебя сейчас!...» — и потянулся уж было рукой за поясным охотничьим ножом. А дерзкая мышь при этом даже не шелохнулась — все так же смотрит пронзительно и вроде как изумленно на странного человека. Зато от резкого его движения вдруг зашевелилось что-то большое, лохматое, не иначе чудище лесное, в кустах за сосной. И в следующее буквально мгновение увидел князь удирающего по добру по здорову, только светлые пятки замелькали, в ближнюю лесную чащу хозяина местных лесов — Михайла Ивановича Топтыгина. С которым в незапамятные времена в сотне каких-то верст отсюда выходил, говорят, с голыми руками на честную схватку его далекий пращур Ярослав Мудрый.

По другой же, причем наиболее распространенной версии этой легенды, пронырливая мышь предостерегла князя Федора не от медведя, а от гадюки. Но как бы то ни было, тотчас же сменил князь гнев на милость: «Да ты же, оказывается, спасла меня от смертельной опасности, дивное маленькое создание!» — И потянулся было к махонькой своей спасительнице рукою неведомо зачем, погладить, что ли, в знак благодарности. Но мышка та, не будь дурой, сверкнула своими глазками-бусинками, вильнула хвостиком и была такова — попробуй-ка отыщи ее среди густой травы да кореньев. Но все ж таки отблагодарил Федор Михайлович свою маленькую спасительницу — и отблагодарил если не по-царски, то уж точно по-княжески: велел своим подчиненным поставить на этом высоком холме средь глухих ярославских лесов ладную и высокую часовню, чтоб далеко было ее видать со всех сторон, и прежде всего с матушки-Волги.
С той поры и начали обживаться в этих местах, — вокруг этого самого холма с устремленной к небесам деревянной церковкой, — люди. И место свое назвали они по горячим следам — Мышкиным. Конечно же, это место было облюбовано и обитаемо людьми и раньше, куда как задолго до описанного события, как говорили в старину, «от начала веков», и было у них здесь свое поселение, может, даже городище с теремами да церквами. Да только после Батыева нашествия в начале XIII века не только камня на камне от него не осталось, но и названия даже — все было развеяно ордынцами с пеплом по ветру.
Такова красивая легенда, больше похожая на сказку, как и все, что сказывается и пишется о далекой и чудной нашей старине. Оттого, видно, и принято называть эти поэтические истории сказаниями да былинами.

***

Но — сказка сказкой, а по прошествии двухсот с хвостиком (не мышкиным ли!) лет на этом месте и впрямь образовался хоть и маленький, но видный со всех сторон, и с Волги прежде всего, как и задумывал когда-то князь Мстиславский, город, что и было закреплено царским — самой Екатерины Великой — указом от 1777 года. Но еще лет за 11-13 до этого примечательного для местных жителей-мышкарей, — стало быть, события: — их земляк, выходец из беднейшей крестьянской семьи, Александр Петрович Березин, на этом приметном холме, где когда-то была срублена достославная княжеская часовня, первое самое, значит, да еще и высотное здание будущего города Мышкина, возвел величественный каменный храм по образцу столичных петербургских соборов. В честь своего небесного заступника и покровителя Николы-угодника. Это ведь все благодаря ему, преподобному Николаю, он, неприметный и несчастный крестьянский мальчик, — когда-то и выбился с божией помощью в люди (причем в большие люди). И стал известным и всеми уважаемым человеком аж в самом Петербурге, столице империи. Да, этого крестьянского парня от неминуемой нищеты и прозябания, а, возможно, и голодной смерти, в свое время спасла, увы, не мышь, а божие провидение. А еще — напутствие и утешение от самого Николая Мирликийского, покровителя и заступника всех странствующих, страждущих и попавших в беду либо затруднительное положение людей. 
По народному преданию, в самую трудную пору жизни явился он восьмилетнему крестьянскому мальчику, словно бы воплотившись из солнечного света, и, погладив его по русой голове, молвил: «Будь терпелив, честен и праведен, отроче! И будешь ты богат и почитаем среди людей. И многого добьешься в жизни своей с божией помощью». — Так эта чудесная история звучит в наши дни из уст мышкарей, которые склонны увязывать в одно и храм Николая-угодника, построенный Березиным на собственные полностью средства, и чудесную историю встречи его в бытность еще совсем маленьким крестьянским мальчиком, пасшим коров, с неким пророком.
Сам же Березин вот как описывает в своих автобиографических записках этот случай: «Как вдруг нечто сверхъестественное проникло в меня и показалось в душе неизъяснимой благодатью. И глас свыше разлился в душе моей страждущей». А дальше — мы уже знаем. Маленький Саша на всю жизнь запомнил это напутствие, пролившееся словно бы солнечным дождичком на его соломенную вихрастую голову — в тот самый момент, когда ему, восьмилетнему, казалось, что весь мир рушится и уходит у него из-под ног, и дальше ему просто невозможно и незачем жить, отчего он и возопил в смятении: «На что меня мать родила!?»

Посудите сами: семья Березиных, состоявшая из шести человек (у Саши было еще четверо сестер, мал мала меньше), буквально голодала. Отчего отец, заложив самое ценное, что было в доме, — икону Николая-угодника, ушел в отход, то есть наниматься на любую работу, только бы прокормить ребятишек, да и загинул без вести в чужом краю. И неоткуда и не от кого было ждать помощи и подмоги. Именно на хрупкие мальчишечьи плечи Саши, оставшегося волею судьбы за старшего (и единственного!) мужчину в доме, ложилась теперь тяжким грузом забота о матери и сестрах. И он таки выполнил наказ святого старца, явившегося ему однажды летним погожим днем в луче «неземного» света. Всю жизнь он много и честно трудился: сызмальства в поле, а с 15 лет в помощниках у некоего петербургского купца, который пристроил трудолюбивого парня, пришедшего в столицу наниматься на любую работу ради прокорма семьи, — в мучную лавку приказчиком.
Впоследствии хозяин лавки за честность и прилежность в трудах сделал его своим партнером. Ну а дальше — собственное дело и неустанные труды на благо людей, города и церкви. И уже в 37 лет Александр Петрович получил в Петербурге почетное звание купца первой гильдии. А в 50 стал предводителем торгового сословия столицы — петербургское купечество выбрало его своим Головою.
Как уже было сказано, в 1764 г. он закладывает величественный, по образу и подобию петербургских, собор в честь Николая Мирликийского в Мышкине, на самой высокой его горе, названной впоследствии Никольской. Новая церковь хорошо была видна с противоположного берега Волги, где он когда-то несмышленым мальцом пас коров, обливаясь потом и горючими слезами о своей несчастной доле и об отце своем бедовом. Заложившем ради прокорма семьи самое дорогое, что было в избе. К слову, вернувшись в родные края, Александр Петрович первым делом отыскал, тоже надо полагать, не без помощи свыше, ту семейную реликвию. И выкупил ее у местного дельца аж за сорок целковых. Баснословные, в общем, по тем временам деньги. Тогда как отец заложил ее в свое время за рубль всего с мелочью. Только диву даешься, сколько ж ему пришлось пройти, сколько пота и крови пролить, чтоб достичь таких высот, почета и уважения в обществе! Ведь сначала нужно было откупиться от хозяина, сбросить вериги крепостного, заплатив немыслимые деньги за «вольную», что давала право на свободу передвижения и — самостоятельную предпринимательскую деятельность. И можно только догадываться, сколько на самом деле нужно было испытать тычков и унижения крестьянскому парню, вчерашнему крепостному, прежде чем достигнуть столь видного положения в петербургском обществе, сплошь состоявшем из богатеев, дворян и вельмож. А в итоге, предположительно, — именно благодаря его, Березина, настойчивому и неустанному ходатайствованию императрица Екатерина Великая и пожаловала в 1777 году неприметному Мышкину, вместе с рядом других волжских весьма развитых поселений, статус города со всеми вытекающими последствиями и привилегиями. Ясное дело, что без помощи высших — небесных сил — тут дело не обошлось. И в результате именно он, Александр Петрович Березин, стал основателем блестящей плеяды мышкинских купцов-молодцов, сделавших добрую славу городу, имена которых в свое время гремели не только по Руси великой, но и на весь мир: 

• Чистовы, 
• Серебряковы, 
• Столбовы, 
• Орешниковы, 
• Тройниковы, 
• Зевакины, 
• Зимины, 
• Молодцыгины, 
• Сицкие…

…и многие-многие другие прославившиеся купеческие фамилии, коих и не перечислить в один присест. И эта славная плеяда делового купеческого сословия во многом и сформировала изящный весьма облик центральных проезжих улиц — окнами своих особняков — и ладных затейливых домишек, глядящих на Волгу и заволжские бесконечные просторы улиц города Мышкина. И у них, кто своими потом и кровью, и трудами неустанными от зари до зари сколачивал немалые капиталы, а со временем и славу своему месту и своим немудреным, крестьянским в большинстве своем фамилиям, — некогда было думать и гадать об истоках столь довольно затейливого названия городка, в котором они жили и заправляли. Да и вряд ли кто в те времена, в ХVIII—XIX веках, весьма суровые, как ни погляди, стал бы задумываться о таких пустяках. А тем более о том, чтобы прославлять какую-то там мышку. Которая им, с какой стороны ни поглядеть, скорее была помехой и источником убытка в их торговых купеческих делах, нежели помощницей. Потому что дела их по большей части были связанны с закупкой и перевозкой по Волге продовольствия, в том числе и зерна, для которого такая тварь, как мышь, во всякие времена — лишь во вред и убыток, пусть даже кто-то ее по какому-то непонятному случаю в незапамятные еще времена и додумался (а скорее, не придумал ничего лучшего!) возвести на городской герб. 

***

А вспомнили мышкари про свою мышку-норушку лишь в 80-е годы ХХ столетия, когда вернулась наконец и в нашу страну мода, а лучше сказать, правило — почитать-изучать свои коды культурные и традиции, в истоках и корнях своих стародавних копаться и разбираться. Как раз тогда, по стремительно набирающей в те годы обороты манере, — инициативой снизу, от простых людей исходящей, правда, не без помощи и участия столичных авторитетов: журналистов-писателей и, скажем так, любителей старины, как всероссийский бард Окуджава, например, или «совесть нации» академик Дмитрий Лихачев, — и был основан в Мышкине у предножия Никольской горы, в дивном старом домике-теремке с резными окошками и ажурным крылечком: музей Её Величества, не иначе! — Мыши. И первые самые экспонаты музея столь необычного — это дары все от тех же Окуджавы и Лихачева. 
А дальше — пошло-поехало с нарастающим с каждым годом ускорением — по мере узнавания народом об этом «забытом Богом городишке» и о его забавном, словно бы шуточном музее. Все рос, аккурат по законам математической прогрессии, мышиный нескончаемый поток от дарителей со всех концов нашей необъятной родины, и не только. К слову сказать, у его меценатов и благотворителей широкая мировая география, не говоря о славе. Так что сегодня численность мышиного этого дивного царства давно уж перевалила за тринадцать тысяч экземпляров: от миниатюрных керамических, искусно и затейливо расписанных мастерами-художниками мышек — и до пяти- и более килограммовых гигантов-мышей. Родом, к слову, из чопорной старухи-Англии, посаженных здесь на видное самое место в центральном зале еще 35 с хвостиком лет назад (здесь всё и вся в музее — хвостатое), изначально предназначавшихся для подпорки комнатных и входных дверей. Отчего и столь солидный у них вес. А все благодаря весомому весьма внутреннему содержанию, состоящему сплошь из песка и камней.
Но вот ведь какая незадача — как я ни старался, как ни фокусировал взгляд, рассматривая всевозможных размеров и из разных материалов (вплоть до цветной ветоши) сработанных, ряд за рядом, сверху вниз и справа налево представителей мышиной знати и челяди, но хотя бы одной фарфоровой мышки-норушки изготовления Петербургского императорского фарфорового завода, что наряду со всякими слониками и собачками по обыкновению украшает своей персоной залитые ярким светом витрины его фирменных магазинов, — так, увы, и не отыскал. А между тем, как представляется мне, — целая мышиная галерея должна быть, по идее, спецзаказом изготовлена на этом знаменитом предприятии. И с почетом, в сопровождении фанфар и литавр, преподнесена в дар Мышкину и всем его жителям: в знак уважения и в память о славном их земляке Александре Петровиче Березине. В свое время ох как немало сделавшем для Петербурга, для его процветания, преумножения славы и благолепия.

Только постройка и дальнейшее обустройство каменного Вознесенского собора в Адмиралтейских слободах, попечителем которого он в свое время был назначен, чего стоит. А уж многочисленных нуждающихся горожан, в основном из неродовитого простого люда, коих он одаривал своей милостью, средствами, пропитанием и заработками на редкость щедро и беспрестанно, и вовсе не перечесть. Опять же — построил он, причем исключительно на свои средства, в столице первую народную школу — и это в те глухие незапамятные времена, в так называемый «век золотой» Екатерины и Павла, когда еще ни о чем подобном никто из тогдашних правителей и не помышлял даже. 
Так что — да, Петербург и Мышкин навеки (и в веках!) тесно связаны меж собою невидимыми прочными нитями, которые уж не разорвать, как ни старайся. И — да, конечно, много с тех пор волжской тяжелой воды утекло, ох как много, что и не счесть сколько. Но все же, все же!..
Отдать должное скромным весьма, но знающим себе цену и достоинство свое чтящим мышкинцам-мышкарям, на славу «второго Петербурга», как жители тех бесчисленных городов, чей статус и облик были в свое время жалованы и очерчены Екатериной Великой (да как того же Углича, к примеру, что находится по соседству), никогда и не претендовали. Хотя и улицы у них столь же широкие, и проложены они строго параллельно и перпендикулярно друг к другу. По крайней мере там, где это позволяет непростой здешний ландшафт. И соборы — столь же солидны и величественны, и далеко были видны они с Волги во всякие времена, даже в те не самые лучшие, когда их по указке свыше сплошь обезглавливали. Ну, а статус «второй столицы» — да кому он здесь, в глухой российской глубинке, и нужен-то — только курам на смех разве что! 
Однако статус своего городка его жители сами как могут поднимают и укрепляют — трудами своими праведными, а еще — почитанием и прославлением своего досточтимого прошлого и земляков своих, благими и праведными делами и зримыми их плодами прославившихся в веках, и прославивших в разные времена свой «городок провинциальный» — волжский, очень живописный и уютный, особенно в пору навигации.

И отдать должное трудолюбивым и целеустремленным здешним жителям — статус этот, в основном туристический с некоторых пор, а именно — с середины 90-х годов прошлого века: взметнулся так беспримерно высоко, а слава о нем распространилась так широко (и не только, как было сказано уж, по Руси великой, но и далеко за пределами ее), что позавидует и куда более крупный волжский город, да тот же Углич, к примеру.

​