Болгария против Османской империи

Внимание, в статье присутствует описание зверств османских башибузуков по отношению к мирному населению.
Сведения о турецких зверствах против мирных жителей, происходивших в 1870-х годах, изначально воспринимавшиеся как преувеличенные, впоследствии оказались даже заниженными. Жестокое подавление болгарского восстания в августе 1876 года, особенно бесчинства недисциплинированных башибузуков (нерегулярных военных формирований), привлекло внимание мировой общественности...

В частности, благодаря новостным репортажам, что в итоге привело в том числе к формированию автономного болгарского государства.

Батакская резня

Описывая турецкие зверства после болгарского восстания в августе 1876 года, военный корреспондент Daily News Дж. А. МакГахан писал:

«Внизу, в одной из этих лощин, мы смогли различить… искомую деревню Батак. Склоны холмов были покрыты небольшими полями пшеницы и ржи, золотистых от спелости. Но хотя урожай был созревшим, даже перезревшим… не было никаких признаков того, что жнецы пытались его собрать. Когда мы приблизились, наше внимание привлекли собаки на склоне, возвышающемся над городом… Они сердито залаяли на нас, а затем убежали в соседние поля. Я не заметил ничего особенного, когда мы сели на лошадь, пока моя лошадь не споткнулась. Посмотрев вниз, я увидел, что она наступила на человеческий череп, частично спрятанный в траве. Он был совершенно сухим и твердым и, судя по всему, мог пролежать там два или три года, настолько хорошо собаки выполнили свою работу. Через несколько шагов был еще один череп, а рядом с ним — часть скелета, также белого и сухого. По мере подъема: кости, скелеты и черепа встречались все чаще, но здесь они не были так уж тщательно обглоданы, к ним все еще цеплялись фрагменты полусухой, полугнилой плоти.
Наконец мы добрались до какого-то плато… Мы ехали… но вдруг все остановились с возгласом ужаса, потому что прямо перед нами, почти под копытами наших лошадей, предстало зрелище, от которого нас пробрала дрожь. Это была груда черепов, перемешанных с костями всех частей человеческого тела, скелетами, почти целыми, гниющими одеждами, человеческими волосами и гнилой плотью… От нее исходил отвратительный запах, как от мертвой лошади… Посреди этой груды я смог различить одну хрупкую фигурку скелета, все еще завернутую в рубашку… костлявые лодыжки в расшитых чулках без носков, которые носят болгарские девушки. Мы огляделись. Земля была усеяна костями со всех сторон, куда их унесли собаки, чтобы спокойно их грызть.
<…>
В церкви мы обнаружили то, что казалось грудой камней и мусора, на самом деле представляло собой огромную кучу человеческих тел, покрытую тонким слоем камней. Весь небольшой церковный двор был завален ими на глубину трех-четырех футов, и именно отсюда исходил ужасный запах. Через несколько недель после резни был отдан приказ похоронить погибших. Но в то время зловоние стало настолько смертельным, что свободно передвигаться по окрестностям деревни было невозможно».

Башибузуки

Башибузуки были нерегулярными солдатами в османской армии. У них репутация особо жестоких и бесчеловечных воинов османского султана. Английский историк Артур Д. Хауден-Смит писал в книге «Нападение на башибузуков, Македония, 1907»:

«Мы проскользнули во двор и встали группой вокруг Милеффа, пока он шепотом отдавал свои инструкции на ночь нескольким заместителям вождей. Небольшое ограждение было заполнено мужчинами в длинных плащах, которые время от времени развевался ветром, обнажая блестящие винтовки и пояса с плотно скрепленными патронами. Но они молчали — неестественно молчали. Никто не говорил громче шепота, и сандалии не звенели о камни. Я заметил, что царило настоящее товарищество. Четники толпились у группы вождей и, словно дети, вытягивали шеи через их плечи, с нетерпением ожидая, что будет обсуждаться. Они охотно уступили мне дорогу, а ополченцы перешептывались между собой, указывая на мое гладкое лицо — что в Македонии считалось недугом; — “Американский”, — бормотали они. Другие тоже толпились, чтобы увидеть странное существо из другой страны, и вскоре я оказался в самом сердце четы — чего я и добивался. Милефф повернулся и кратко представил меня начальнику ополченцев, крупному, крепкому мужчине, который сжал мою руку своими жилистыми пальцами и пробормотал: “Нос дравей”, что означает что-то вроде “Вашему доброму здоровью, господин”.
<…>
Заместители начальника четы, Никола и Андреа, радостно улыбнулись мне. Они были как никогда похожи на детей. С хихикающим бормотанием они пытались описать, что произойдет с башибазуками. Милефф рассмеялся над ними и отвел меня в сторону. “Мы немедленно двигаемся вперед, — объяснил он. — Пока не доберемся до Осиково, будем держаться вместе. В Осиково разделимся. Андреа с десятью людьми обойдет деревню и нападет на нее с холмов с тыла. Остальные из нас атакуют с фронта”. — Он повернулся к четникам. “Пора”, — “Где проводник?” — спросил высокий юноша, проталкиваясь сквозь толпу и перекидывая через плечо “Мэннлихер”. — “Я проводник, воевода”, — ответил он, почтительно отдавая честь. 
Я не мог не заметить, что хотя четники были знакомы со своим вождем так же хорошо, как и друг с другом, для ополченцев он был человеком более высокого положения, не только снискавшим славу и достоинство ударами, нанесенными туркам, но и побывавшим за горами во франкских городах, где он почерпнул много мудрости из книг. Странно, как люди, для которых книги — редкость, смотрят с уважением на их обладателей. Я видел, как жители деревни часами сидели, слушая, как Милефф читает отрывки из произведений русских авторов. Но все это далеко от двора дома в Ковачавиште. Милефф отдал четникам и ополченцам резкий приказ, и они выстроились в одну шеренгу позади него, четники же рассеялись среди более многочисленных ополченцев. Гургефф снял большой деревянный поручень, который Мы держали ворота, и проводник плавно вышел. Дав ему пять секунд преимущества, Милефф последовал за ним, а за ним и вся длинная вереница. Луны на небе не было, поэтому нам приходилось на ощупь пробираться по деревенской улице. Если у кого-то был острый слух, можно было держаться подальше от ручья-канализации, который занимал середину дороги; в противном случае, результат был неприятным. В спящей деревне никогда не было шума. На этот раз собаки были надежно закованы в намордники. Оглядываясь назад вдоль вереницы, можно было заметить присутствие четы только по редким неясным звукам и движущимся точкам, которые появлялись и исчезали в темноте. Я совсем не видел проводника, но Милефф, идущий прямо передо мной, со своими кошачьими глазами, без труда следовал за ним. Вскоре мы оставили деревню позади и начали подъем по скалистым холмам, резко возвышающимся над крышами домов. Это была та же дорога, по которой мы поднимались раньше, и если спускаться было трудно, то подниматься было вдвое труднее.
<…>
Мы несколько раз останавливались для необходимого отдыха, и каждый раз я удивлялся тому, что башибузуки осмелились на такое путешествие ради нескольких ничтожных коров. В начале тропы нас резко остановила группа людей, внезапно появившихся из-под укрытия валуна. В свете одной-двух звезд на мрачном черном небе мы могли видеть, как стволы их винтовок отброшены в сторону. Мы остановились, увидев камни. Это был патруль ополчения, который днем и ночью дежурил у начала горной дороги, чтобы предотвратить приближение аскаров. Баши-базукам, прибывшим неделей ранее, разрешили проехать, потому что их небольшое количество гарантировало, что они не смогут причинить большого вреда.
<…>
Против превосходящих сил деревня поднялась бы до последнего человека. По слову проводника, подкрепленному восклицанием Милеффа, патруль опустил винтовки и вышел в темноту, пока мы проходили мимо. С каждым из нас они поспешно здоровались, а затем снова погружались в забвение скал, и мы, с трудом продвигаясь дальше, шли по широкой вересковой пустоши, покрытой высокой травой, скрывавшей лощины, в которые ноги невольно скользили. Иногда вересковые пустоши резко обрывались, по которым мы то карабкались, то скатывались. Между ними простирались участки песчаной почвы, по которым мы тяжело пробирались. Темп был быстрым, так как Милефф хотел занять позицию до полуночи. Однажды, стоя на своего рода холме, возвышающемся над пустошью, я оглянулся назад на вереницу фигур, которые тянулись насколько хватало глаз, каждая из которых была окутана длинным овечьим плащом, из которого торчал ствол винтовки. Удивительно, как тихо и быстро они передвигались по этой суровой дикой местности, где даже не было тропы, которая могла бы их направить. Легконогие и уверенные в своих движениях, как козы, они без труда преодолевали то, что требовало от меня всей моей выдержки и бдительности.
Несколько раз мы останавливались на пару минут, пока проводник шел впереди, чтобы разведать дорогу. Порой нам приходилось обходить деревни. В другой раз мы прошли прямо через группу хижин — небольшую отдаленную христианскую деревню. Однако мы не шумели и никого не разбудили. Мы шли, наверное, три часа, когда подобрались к грубой каменной стене — верному знаку того, что за ней находится деревня. Милефф тихо позвал проводника и провел короткое совещание с заместителями вождей, после чего мы двинулись медленнее. Было ясно, что мы входим в долину. Холмы начали смыкаться с обеих сторон, а перед нами они сужались, превращаясь в ущелье. 
Милефф выделил пару человек на флангах в качестве разведчиков, и мы осторожно приблизились к воротам долины, идя по дороге для повозок, которая получила свое название потому, что на ее поверхности чувствовались глубокие колеи. Вскоре вдали показалась крыша. Появились и другие крыши, и еще другие. Я вскочил на валун и, глядя вниз по долине, увидел длинную череду крыш, поднимающихся по склону холма справа от дороги. Мы продолжали идти по дороге, держась чуть за пределами деревни. Время от времени лаяли собаки, но в остальном царила абсолютная тишина. В точке напротив центра деревни мы остановились, и Андреа прошел вдоль линии, выбрав десять человек, которым жестом приказал следовать за ним. Не сказав ни слова на прощание, они двинулись в ночь. Остальные легли за стеной и стали ждать. Я достал свои часы и взял у Милеффа электрический ручной фонарь. Было пять минут после полуночи. Четники подложили под головы рюкзаки, закутались в плащи, позаботившись о защите штанов своих коней от влаги, и задремали. Но ополченцы не спали. Они опирались друг на друга локтями и перешептывались. По их сияющим глазам можно было видеть волнение, которое вызывала перспектива боя. Для четников же лишение человека сна было слишком старой традицией.
<…>
Долгое время, казалось, ничего не происходило. Собаки лаяли нечасто, не на что-то конкретное, а просто чтобы пошуметь. Поднялся ветер, который зашуршал траву, и листья деревьев вдоль дороги уныло загремели друг о друга. Вдали прокаркала ночная птица. Постепенно, сам того не осознавая, я заснул, как и тогда, когда мы ждали на пограничной линии прохождения турецкого патруля. Я не мог закрыть больше одного глаза, потому что почти сразу меня разбудил яркий свет прожектора Милеффа, скрытого под плащом. Он смотрел на часы. Я посмотрел на свои. Было почти час. Милефф перевернулся и толкнул меня; получив сигнал, я торкнул человека рядом со мной. Так сигнал прошел по всей линии. Мы все поднялись на колени и перекинули наши рюкзаки. И всё же не было слышно ни звука. Деревья напротив, казалось, стонали громче. Неужели ветер так усилился? Я заметил, что Милефф приложил руку к уху.
Он достал из кармана свисток и тихонько подул в него. Прямо рядом со мной раздался тихий визг ветра, шелестящего в ветвях деревьев. Из-за деревьев раздался ответ. И я понял. Андреа и его люди подавали нам сигналы со склона горы. Милефф просто поднял одну руку, и наша колонна перешла через каменную стену на дорогу. Согнувшись пополам, люди перебежали через неё к стене, которая тянулась с противоположной стороны, перебрались через неё и на бегу прорвались через фруктовый сад. Через пять минут мы мчались по главной улице Осиково. Она была довольно песчаной, поэтому мы почти не шумели. Проводник шёл впереди. Позади Милеффа и меня остальные сбились в кучу, как гончие, несущиеся во весь голос. 
Мы обошли угол и остановились на небольшой площади, где пересекались три улицы. На каждом углу стоял дом. Все они представляли собой массивные каменные сооружения с шиферными крышами, расположенными во дворах, образующими одну из их стен. Один дом был немного больше двух других и находился прямо перед нами. В его гладких нижних стенах и маленьких зарешеченных окнах двух верхних этажей было что-то зловещее. Ворота были высокими, широкими и арочными. Сами ворота, казалось, построены из деревянных балок, скрепленных железными болтами. К боковой стороне арки их прикреплял огромный железный замок. Наша группа сбилась в тени двух других домов, и проводник перешел дорогу к воротам. Подняв свой карабин, он в течение минуты энергично бил по балкам. В тишине деревни удары были такими же отчетливыми, как выстрелы из пулемета Гатлинга. Казалось, они эхом отдавались от арки. Мне показалось, что в доме позади меня я уже слышу, как люди просыпаются и двигаются. Проводник ударил по воротам во второй раз. Почему именно, я не мог сказать, но был уверен, что теперь слышу вокруг себя звуки, издаваемые людьми, проснувшимися от сна.
Осиково просыпался. С другой стороны ворот послышался шаркающий топот ног, и хриплый голос потребовал, чего хочет зовущий. “Мы друзья, — ответил проводник, держа винтовку на плече. — Мы помаки из Ливияхо. Впусти нас. Мы прошли мимо четников в горах”, — поспешно произнес он на турецком диалекте. Баши-базук во дворе, казалось, колебался. “Я должен увидеть ваше лицо, — наконец сказал он. — Я должен увидеть вас — вас и ваших друзей — прежде чем вы сможете войти, потому что друзья редко приходят в дома своих друзей после наступления темноты, и если вы друзья, то не будете возражать против ожидания”. 
Затаив дыхание, мы ждали, что произойдет. Раздался скрип, и калитка размером с ладонь распахнулась посередине ворот. Через нее был воткнут ствол винтовки. Проводник съёжился на земле, вне зоны обстрела. Мы ничего не могли разглядеть, потому что калитка была маленькой, а двор был темным. “Выходите, — сказал голос. — Выходите сейчас же, вы и ваши друзья, чтобы я мог вас увидеть”. Как по счастливой случайности, Додор встал рядом со мной. Он с беспокойством посмотрел на сталь своего штыка, и на мгновение на ней мелькнула блуждающая звездная искорка. Внимательный взгляд Баши-базука у калитки увидел это, и его винтовка выровнялась, а Додор бесшумно отошёл в сторону. “Вы вооружены, — сказал Баши-базук. — Кто вы, вооруженные? Вы друзья, как говорите, или враги? Говорите быстро, я не буду долго ждать”. — “Это бесполезно, — выдохнул Милефф. — “Они слишком подозрительны. Мы будем атаковать открыто”. — Он поднёс свисток к губам, и дрожащий, пронзительный вздох пронзил ночь. Винтовка баши-базука резко взметнулась вверх, и он поспешно выкрикнул по-турецки слова, которые я не понял.
В доме над ним с грохотом захлопнулась дверь, и по лестнице послышались шаги. “В атаку! — крикнул Милефф, вскакивая на ноги. — “Да здравствует Македония!” — Мы рванули через дорогу, стреляя из винтовок по воротам. Я мельком увидел, как проводник стреляет через калитку в стражника баши-базуков, и в следующее мгновение я оказался в толпе толкающихся, пихающих друг друга мужчин, колотящих штыками по твёрдому дереву, бьющих по нему молотками и даже голыми руками. Затем из этой суматохи раздался голос Милеффа: “Отступите, отступите! — крикнул он. — Стреляйте по замку! Цельтесь в замок, все!” — Десять или двенадцать винтовок были сосредоточены на замке, и в мгновение ока он был разнесён вдребезги, ворота слегка приоткрылись. На секунду мы замерли, колеблясь. Молодой ополченец прыгнул вперёд, прижал плечом к брёвнам и отодвинул затвор в сторону. Мы растерянно зааплодировали.
И они побежали через двор к дверному проему, который виднелся в неровной каменной стене. Из ряда окон на верхнем этаже вырывался шквалистый огонь, сопровождаемый языками пламени. Четники открыли ответный огонь, прячась за любым доступным укрытием. Я видел, как один человек всадил пулю в быка и использовал тушу в качестве щита. Милефф и несколько других стояли перед дверью дома и стреляли в замок. На то, чтобы выбить его, ушло меньше минуты, но крепкие деревянные брусья удерживали дверную раму на месте.
<…>
Тем временем бой складывался не в нашу пользу. Один из ополченцев выполз из ворот, волоча за собой вялую ногу, и мы не видели, чтобы наш огонь приносил какой-либо результат. Быстро поняв необходимость новых действий, Милефф схватил огромный брус, лежавший у порога, и вместе с Николой и парой других отступил на шаг-другой. Сделав короткий рывок, они с силой ударили им по двери. Брусья застонали. Они снова начали бить по ней короткими, яростными ударами, и из-за своего расположения на большой высоте над землей и, как следствие, невозможности видеть, что происходит прямо под ними, башибузуки не могли эффективно прервать маневр. С каждым ударом дверь все больше и больше шаталась.
Мы поняли, что ее нужно снести. Но где были Андреа и его люди? Они были нам очень нужны в этот момент. Воевода свистнул, когда тараном взмахнули в последний раз, и дверь распахнулась внутрь, открыв зияющую темную пустоту. Наши люди были рядом, прижавшись к стене дома, вне зоны обстрела баши-базуков. Так мы и оставались, казалось, несколько минут, хотя на самом деле, должно быть, меньше. Ликование, топот сандалий на дороге снаружи и возобновление стрельбы аскаров сверху возвестили о приближении отряда Андреа. Они обрушились на тыл крепости баши-базуков. Это был наш шанс. Никто не ждал приказов. Они в них не нуждались. Они бросились к крутой лестнице, едва ли больше, чем стремянка, ведущей на второй этаж, словно стая волков. Казалось, ничто не могло их остановить. Несколько более осторожных, затерявшихся в толпе во время первой давки, ждали позади, стреляя через люк, над головами лидеров. Хорошо, что они остались позади.
Первым, кто попал в ловушку, был начальник ополчения. Он легко взбежал по лестнице и исчез из виду. Раздался выстрел из револьвера, и когда Милефф, стоявший позади него, достиг ловушки, его тело упало назад, сметая товарищей с лестницы так же эффективно, как метла. На мгновение показалась голова баши-базука, но Корцер прицелился, и турок упал на груду штакетников. Это был настоящий беспорядок. Снаружи люди Андреа отвлекали внимание баши-базуков непрерывным огнем по окнам, а мы, оставшиеся внизу, стреляли вверх по лестнице так быстро, как только могли работать эжекторами. Наш огонь остановил первый натиск. Это не позволило им в полной мере воспользоваться ситуацией, так что к тому времени, как Милефф выпрыгнул из-под кучи четников у подножия лестницы, подобие порядка было восстановлено. Не знаю, как это произошло, но что-то загорелось в пентхаусах у стен двора, которые служили конюшнями, и они ярко пылали, освещая всю деревню.
<…>
Испуганные овцы, коровы, козы и лошади бегали по двору, а труп стражника Баши-базука лежал в искорёженной куче у ворот, недалеко от четника, тело которого было просто изрешечено пулями. Конечно, это было безумное зрелище. А вокруг нас была деревня, пустая и, по-видимому, бездомная, если не считать продолжительных рыданий, доносившихся от множества ожидающих женщин и детей, которые плакали от страха перед своей судьбой. Глядя на суматоху, царившую во дворе, и оглушенный постоянными выстрелами винтовок наверху и снаружи, я не сразу расслышал голос Милеффа, когда он обратился ко мне. Его лицо было черным от пороха, а борода, частично опаленная, была покрыта пятнами крови. Он прижал губы к моему уху: “Это бесполезно, — крикнул он. — Мы должны отступить”. Он поманил людей, и, присев поближе к земле, мы побежали через двор под ослепительным светом.
Но никто не пострадал. Танцы пламени, постоянно перекатывающиеся туда-сюда, наполняли двор противоречивыми огнями и тенями, делая хорошую стрельбу невозможной. За воротами мы остановились, изможденные люди упали на землю. Увернувшись от бешеной лошади, которая с визгом пронеслась по улице, я поспешил к группе, быстро выстроившейся вокруг воеводы. Андреа и его люди, став в шеренгу с винтовками наготове, обошли соседний угол, когда я присоединился. Они были сравнительно бодры, ведь все, что они делали, это лежали под прикрытием домов и стреляли по окнам крепости. Милефф потребовал список потерь. Мы потеряли двух убитых, включая красивого молодого начальника отряда ополчения, и двух раненых. Насколько нам было известно, много врагов было убито. “Этого больше не должно быть, — решительно сказал Милефф. — Я не могу позволить себе тратить хороших людей на крысиное гнездо. Их нужно выкурить”. — Он объяснил свой план. Его отряд должен был обеспечить прикрытие для отряда Андреа, который должен был доставить легковоспламеняющиеся материалы на нижний этаж дома. Когда будет собрано достаточное количество, их подожгут. После этого останется только расстрелять турок, пытавшихся бежать. Без лишних разговоров младшие командиры бросились к своим отрядам и отдали приказы о работе. Отряд Андреа ворвался в близлежащие дворы и забрал все дрова, сено и солому, которые смог найти. Один человек обнаружил большую канистру с маслом, что было встречено с радостью. Были изготовлены хворосты, и около дюжины из нас расположились вдоль улицы на позициях, контролирующих окна дома.
Почти сразу же башибузуки прекратили стрельбу. Словно они поняли, что можно ожидать чего-то нового, и перестали стрелять, чтобы прислушаться — напрячь слух, чтобы обнаружить следующую цель противника. Раздался тихий свисток воеводы, и отряд Андреа бросился вперёд во двор, а мы, оставаясь снаружи, продолжали непрерывно стрелять в окна. Люди Андреа ликовали, бегая; винтовки перекинуты через плечи, и они намеревались войти в дом в самый последний момент. Баши-базукам удалось открыть по нам ответный огонь, но им не дали времени прицелиться, и Андреа благополучно добрался до дома. Тростник был брошен через дверной проём, и, бросая свой груз, он развернулся через двор, выбежал за ворота, где мы с Милеффом прятались под прикрытием столбов. Андреа ушёл последним. Он вылил масло на кучу, высунулся из дверного проема и воткнул в толпу зажженный факел. Затем он тоже бросился к воротам. Его встретили ликующие возгласы четников, и, словно в безумном отчаянии, башибузуки удвоили огонь, струи пламени непрестанно вырывались из верхних окон.
Оглядываясь назад, кажется чудовищно жестоким поступком — сожжение полудюжины человек. Трудно поверить, что это могло произойти в так называемом просвещенном двадцатом веке. По какой-то причине это больше напоминает фанатичную жестокость времен инквизиции или когда одного лишь имени короля было достаточно, чтобы обезглавить честных людей. Но, в конце концов, ничего нельзя было поделать. Это был самый быстрый и дешевый способ избавиться от гнезда паразитов, терроризировавших окрестности, — воров, убийц и похитителей женщин, всех до единого. Они не понимают и принимают брезгливость за слабость. Пламя быстро распространялось. Оно перескочило на конюшни, избежавшие первого пожара, и подхватило их, взбираясь на внешние стены дома и проникая через окна. Через несколько минут все здание превратилось в один огромный столб пламени, возвышающийся до неба, отчего деревня и окружающие ее холмы мрачно вырисовывались на фоне неестественного сияния. Из того дома, объятого пламенем, донесся пронзительный вопль, который невозможно описать словами, и который, однажды услышав, человек не в силах забыть.
Четники сурово держали наготове винтовки, наблюдая за разгорающимся пожаром, а жители деревни прокрались из своих домов, чтобы тоже посмотреть на уничтожение своих угнетателей. Месяцами они стонали под гнетом небольшой группы высокомерных, хорошо вооруженных башибазуков, и все же теперь, когда пришло их освобождение, они не могли ликовать. Они могли лишь смотреть на...
Они с ужасом наблюдали за ужасной гибелью, уготованной “людьми ночи”. Небольшими группами они толпились на крышах домов и улицах, наблюдая за бушующим и ревущим пламенем, за женщинами, прижимающими детей к груди, и за мужчинами, сосредоточенно всматривающимися в происходящее. Когда передняя стена дома рухнула, осыпав его углями, прозвучал сигнал Милеффа, и четники поспешили к нему со своих позиций в грубом кругу, который они образовали вокруг дома, чтобы предотвратить возможный побег кого-либо из его обитателей. У нескольких были перевязанные руки или головы. Одного несли на грубых носилках пара товарищей. Жители деревни смотрели на них с ещё большим благоговением, чем на горящий форт. Но магия ночи овладела ими, и они не произнесли ни слова. 

Четники бесшумно выстроились в шеренгу и двинулись сквозь пыль дороги, а люди, стоявшие вдоль пути, смотрели на них с изможденными осунувшимися лицами. Усталый младенец уныло заплакал, и обрушилась вторая стена дома, ставшего могилой башибазуков. На вершине холма остановилась на минуту, и я оглянулся на Осиково, все еще блестевший в огненном сиянии и усеянный группами изумленных крестьян. На востоке луч розового света пронзил темную стену сосен, и Милефф пробормотал: “Хайди!” [вперед] усталым мужчинам, которые, спотыкаясь, шли за ним».

​