Как будущие «французские Власовы» антигерманский договор с СССР заключали

2 мая 1935 года в Париже был подписан советско-французский пакт о взаимопомощи. Правда, его пустопорожние формулировки и суть были направлены лишь на попытку усыпить бдительность Москвы в ее противостоянии с набирающим силу фашизмом… Собственно, для того, чтобы это понять, достаточно минимально внимательно вчитаться в биографию человека, подписавшего Пакт с французской стороны — Пьера Лаваля, политика, четырежды занимавшего пост премьер-министра Франции...

Который по Конституции не нынешней Пятой Республики, а тогдашней Третьей (да впрочем, и послевоенной Четвертой — пока ее не, хм, реформировал в октябре 1958 года намеком на дозированное применение силы генерал Де Голль) являлся настоящим руководителем страны при больше «декоративном» президенте. Так вот, два последних раза господин Лаваль занимал высший государственный пост… при немцах! Ну, то есть при формально независимом — капризом Гитлера: — клочке Франции, вошедшим в историю как «режим Виши» во главе с маршалом Петеном, — но коллаборационистская суть сего предателя от этого не меняется. 
Собственно, сей «французский Власов» от своего прототипа, бывшего до своего предательства советским генералом, ушел недалеко — во всяком случае, в финале своей презренной жизни будучи отправлен в мир иной по приговору французского же суда даже пораньше руководителя РОА, в октябре 1945 года. Ну, разве что местные судьи все же проявили в отношении к бывшему топ-земляку некое снисхождение — постановив казнить его не «собачьей смертью» через повешение, а — путем считающегося минимум в военной среде более «благородным» — расстрела. С другой стороны, с учетом того, что в якобы «героически сражающейся с Третьим Рейхом» Франции подавляющее большинство политиков, прежде верно служивших в структурах режима Виши, «узнало» об этом лишь с летним наступлением англо-американских войск после высадки в Нормандии 6 июня 1944 года, такая мягкость и неудивительна. А то мало ли, вдруг пришедший с друзьями-англичанами де Голль не захотел бы ограничиться в своих «послевоенных чистках коллаборационистов» лишь избранными «топами» из верхушки «вишистов» и тысячами девушек, имевших несчастье «крутить амуры» с немцами в годы официального союза их петеновской «La Belle France» с Гитлером. И взялся бы за «середнячков» тоже, бесчисленную армию чиновников, прилежно помогавших гестапо отправлять в газовые камеры коммунистов, евреев и просто настоящих борцов с оккупантами. Для такого случая и пригодился бы прецедент с расстрелянным, а не повешенным Лавалем, — чтобы не болтаться на виселице и самим. 
Впрочем, в 1935 году Пьер Лаваль был еще только «дважды премьером» — причем с приставкой «экс». И занимал на то время чуть менее значимый пост министра иностранных дел — при другом премьере, своем тезке Пьере Фландене. Который, кстати, в антисоветско-пронемецких настроениях ему уступал ненамного — так что и «Мюнхенский сговор» сентября 1938 года по сдаче Гитлеру Судетской области целиком одобрил, и позже вместе с Лавалем в высшие структуры режима Виши вошел. Правда, там якобы подвизался в качестве «двойного агента», оказывая услуги и гитлеровцам, и Сопротивлению. А может, просто служил тем, кто — что в период оккупации, что до и после нее — имел настолько много денег и влияния, что даже де Голль не рискнул отказывать им в просьбе «порадеть родному человечку». Так что после войны Фландена хоть было и осудили (всего на 5 лет), — но в тот же день и оправдали якобы на основании тех самых «заслуг».

***

Несомненно, после даже такого беглого ознакомления с биографиями как-никак высших чиновников Франции, отвечавших за внешнюю политику, может возникнуть вопрос: а с какого перепуга они вообще договор с ненавидимыми всеми фибрами своих антисоветских душ «Советами» заключили? Да еще какой — о взаимопомощи в случае нападения на любого из участников «третьей страны»! Под которой без особого труда угадывалась Германия, уже больше года находящаяся под уже ничем не ограниченной после парламентских выборов 1933 года властью нацистов. Так, собственно, с перепугу-то и заключили. Правда, не столько своего собственного, — а сограждан, еще слишком хорошо помнивших, как даже во вроде бы победном (но лишь в ноябре) 1918 году немецкие армии приблизились к славному городу Парижу на довольно-таки жалкие в стратегических масштабах полсотни километров — так что могли расстреливать его из сверхтяжелых пушек. А потому и были обеспокоены наличием в кресле рейхсканцлера человека, попавшего туда исключительно благодаря неистовому педалированию темы реванша Германии за поражение в Первой мировой войне. 
А еще те же французы в большинстве своем помнили (пусть и больше на подсознательном уровне — в силу вытеснения туда совсем по Фрейду неприятных для себя воспоминаний) о том, что только вступление России в Великую войну спасло их от быстрого поражения согласно «плану Шлиффена» еще летом 1914 года. Когда британские дивизии еще толком не высадились на континенте (да, в общем, не сильно-то и спешили, — явно выжидая, «чья возьмет»), — зато вышколенные прусской «военной школой» германские бойцы продвигались к Парижу с невероятной скоростью. И остановить их удалось лишь благодаря не менее срочному наступлению войск уже российских, по паническому запросу французского Генштаба, на прекрасно оборудованные вражеские позиции в Восточной Пруссии. Закончившиеся для Петербурга не только колоссальными потерями личного состава, — но и потерей темпа на южном фланге, когда российские армии уже чуть было не взяли Вену. 
Да, кстати, и после этого на французской земле продолжал воевать солидный российский корпус в 45 тысяч бойцов. И это еще слава Богу — изначальные «хотелки» французских «халявщиков» находились на уровне отправки к ним на помощь где-то 400 тысяч наших земляков, должных, по замыслу французских банкиров, с 80-х годов «окучивавших» Петербург кредитами, оплачивать эти долги в дополнение к деньгам еще и своей кровью! Что, впрочем, относилось и ко всем остальным российским воинам на фронтах Первой мировой, — которая реально России была абсолютно не нужна…

***

Ситуация между мировыми войнами во Франции отличалась в этом смысле разве что увеличившейся поляризацией вышеупомянутых «халявщиков» по политическим предпочтениям — да выравнивающейся на глазах долей каждого «лагеря». Отсидеться за «широкой русской спиной» в якобы «честном союзничестве» хотелось не только значительной части дореволюционных «консерваторов», — но и все возрастающему числу «левых». Ну, правда, далеко не только коммунистов (хотя как раз именно Франция по их влиятельности как минимум после Второй мировой занимала почетное второе место после Италии), — но и разных там «розовых» больше социал-демократического толка. Чему особенно способствовала разгорающаяся в капиталистическом мире с 1929 года Великая Депрессия. 
Все-таки когда трудящиеся работу имеют — профсоюзные боссы-соглашатели еще имеют шансы отвлечь их от радикальной борьбы против эксплуататоров в пользу «полумер», компромиссов со стороны последних. А вот когда безработица начинает «зашкаливать» — тут уж поневоле рабочий люд все больше начинает понимать, что Маркс с Энгельсом были не такими уж «мечтателями». Тем более что у их последователя Ленина воплотить марксизм в практику первого в мире социалистического государства, получилось весьма и весьма убедительно. Лишним доказательством чего и стало вначале дипломатическое признание СССР со стороны его злейших врагов из Антанты, — а затем и зондирование почвы насчет заключения с Москвой военных союзов. Пусть изначально и носивших откровенно «шулерский» характер — ну, да ведь по-другому господа западники-то толком и не умели во все времена своего существования…
Вообще экономический фактор сам по себе был далеко не последним аргументом для ситуационного союза французских «правых» и «левых» в поисках сближения с СССР. Ведь боготворимый истовыми либерал-рыночниками «рыночек порешал» в начале 30-х так, — что безработица в четверть трудоспособного населения стала реальностью даже в США! Понемногу нивелируясь лишь с привлечением тем же Рузвельтом с его «новым курсом» элементов «кейнсианской» экономики — с широким участием государства в стимулировании производства и спроса населения. 
Но в СССР-то с началом первых «пятилеток» чисто в экономическом плане политика от чистого «кейнсианства» отличалась отнюдь не радикально — разве что размахом. Так что с 1928 по 1941 годы объем промышленного производства СССР вырос в небывалые 6,5 раз — в то время как «благословенный Запад» за это время сумел (и то далеко не везде) разве что «зализать раны». И то отнюдь не все — даром, что ли, тот же Рузвельт так жаждал начала новой мировой войны, — чтобы масштабным ростом военных заказов для США и его союзников окончательно преодолеть прежнюю рецессию… А у нас в 30-х спад послереволюционной разрухи уже преодолели — и были готовы размещать ну очень выгодные для западных производителей заказы на то, что пока не производили советские предприятия. Раньше-то одним из основных торговых партнеров для Москвы был Берлин, — но после победы там нацистов с их известным отношением к коммунизму вообще и Советскому Союзу в частности в советском импорте «открылись вакансии». Что, кстати, собственно и стало «последней каплей», приведшей к дипломатическому признанию со стороны США — местный капитал, ранее настроенный, пожалуй, наиболее антисоветски, не желал терять прибыли, и надавил на официальный Вашингтон на этот счет.
Ну, так чего же и официальному Парижу было «пасти задних», — упуская выгодные заказы для своих предприятий со стороны СССР? Тем самым снижая среди их рабочих социальную напряженность. А то ведь демократия местного пошиба с премьерами и правительствами, меняющимся нередко через несколько месяцев, погрязшими в коррупции, но несущих за нее лишь, хм, «политическую ответственность» (то есть, по сути, — никакой), стала возмущать многих французов задолго до де Голля в конце 50-х. Так что, например, 6 февраля 1934 года в Париже произошла попытка «правого путча» — с участием не только объединения бывших фронтовиков «Огненные кресты», — но и откровенно профашистких элементов. Мятеж не без труда, стрельбы «боевыми» и немалым числом жертв удалось подавить лишь в результате массированного применения хорошо вооруженных полицейских отрядов.

А реакцией на неудавшийся правый путч стало объединение большинства антифашистских сил под эгидой Народного Фронта, — официально победившего на парламентских выборах 1936 года, пусть и удержавшегося у власти относительно недолго. Вот и сложилась в правящих кругах Франции уже в 1935 году ситуация, когда и левым, и правым была выгодна как минимум демонстрация курса на сближение с СССР. Как в военном, так и в экономическом плане. Результатом чего и стало подписание 2 мая 1935 года советско-французского пакта о взаимопомощи. Который стал прелюдией и фактической частью другого такого соглашения — уже между Чехословакией и СССР. ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

​