Великая степь. Империя, восставшая из пепла

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Как тюрки вернули себе независимость, создали Второй Тюркский каганат и оставили потомкам каменную летопись, пережившую их государство на тринадцать столетий...

В истории Великой степи есть удивительная закономерность. Государства, казавшиеся современникам несокрушимыми, нередко исчезали за несколько десятилетий, оставляя после себя развалины укреплений, заброшенные ставки правителей и курганы погибших воинов. Однако проходило время, и на тех же пространствах возникали новые политические объединения, иногда возрождавшие не только прежние традиции, но и названия исчезнувших держав. Именно такая история произошла с тюрками в VII столетии.

Когда империи исчезают, но народы остаются. 50 лет зависимости

В предыдущих частях долгого путешествия по Великой степи мы познакомились с возникновением первого государства, правители которого сделали слово «тюрк» политическим именем огромного объединения народов. Созданный в 552 году Бумын-каганом, Тюркский каганат за сравнительно короткое время превратился в одну из могущественных держав Евразии. Его владения протянулись от Монголии до западных степей, а дипломатические интересы достигали Персии и Византии. Тюрки контролировали важнейшие участки торговых путей, участвовали в борьбе за Среднюю Азию, заключали союзы и вели войны с крупнейшими государствами своего времени.
Но уже к началу VII века единство каганата оказалось разрушено внутренними противоречиями. Восточная и Западная части державы всё дальше расходились друг с другом, правящие роды соперничали за власть, а китайская дипломатия умело использовала раздоры степной знати. В 630 г. войска китайской династии Тан разгромили Восточный Тюркский каганат. Значительная часть тюркских племён оказалась под властью империи, а потомки прежних правителей были вынуждены искать своё место в новой политической системе. Казалось, история независимой тюркской державы завершилась…
Однако китайские императоры недооценили одно обстоятельство: для кочевых обществ потеря собственной государственности не обязательно означала исчезновение политической памяти. Даже оказавшись под чужой властью, родовая знать продолжала помнить прежнюю иерархию, а степные сообщества сохраняли связи, необходимые для организации нового союза. Великая степь готовилась к очередному повороту истории. Положение тюрков после разгрома 630 года было сложнее, чем может показаться при привычном противопоставлении свободных кочевников и китайских завоевателей. Империя Тан не стремилась немедленно уничтожить все степные порядки. Напротив, китайская администрация использовала традиционные институты управления, привлекала тюркскую знать на военную службу и предоставляла отдельным вождям официальные титулы.
Тюркская конница представляла значительную ценность для имперской армии. Её всадники прекрасно знали местность, умели вести разведку, совершать быстрые переходы и действовать далеко от основных баз снабжения. Некоторые представители правящей династии Ашина получали высокие должности, участвовали в походах империи Тан и становились частью её военно-политической элиты. Однако подобная интеграция имела и обратную сторону. Для многих степняков она означала постепенную утрату самостоятельности. Традиционные вожди превращались в чиновников императора, а политические решения принимались уже не в ставке кагана, а при китайском дворе.
Особенно болезненно воспринималось отсутствие собственного верховного правителя, способного объединять племена и обеспечивать равновесие между соперничающими родами. Сохранившиеся позднее тюркские надписи рисуют сей период как «эпоху унижения» и утраты свободы. Разумеется, пред нами не беспристрастная хроника: авторы памятников сознательно противопоставляли зависимость от Китая величию восстановленного каганата. И всё же за их словами стоял реальный исторический опыт…
Кочевое общество могло сотрудничать с оседлой империей, торговать с ней и даже перенимать отдельные элементы её культуры. Но — полная политико-стратегическая зависимость постепенно подрывала ту систему отношений, благодаря которой возникло первое тюркское государство. В течение нескольких десятилетий недовольство накапливалось. Попытки сопротивления случались и раньше, однако они не приводили к устойчивому восстановлению независимости. Положение изменилось в 682 году.

Кутлуг: человек, собравший рассеянный народ

Возрождение тюркской державы связано с именем Кутлуга, представителя династии Ашина, вошедшего в историю под титулом Ильтериш-каган. Титул обычно объясняют как «собравший государство» или «объединивший народ». И смысл его прекрасно соответствовал политической задаче нового правителя. Кутлуг выступил против китайской власти, объединив вкруг себя сторонников восстановления независимости. Первоначально его силы были сравнительно невелики, однако восстание оказалось жизнеспособным благодаря поддержке части степной знати и недовольных племенных объединений. Особую роль сыграло возвращение к традиционным центрам власти в Монголии, прежде всего к горным и степным районам Отюкена.
Для тюрков Отюкен был не просто удобной территорией, располагающей пастбищами и путями сообщения. Это было пространство, связанное с представлениями о законной власти каганов, благосклонности Неба и также — исторической преемственности правящей династии. В кочевом мире география нередко приобретала политическое, мало того, священное значение. Если для европейского средневекового короля легитимность могла связываться с коронацией в определённом соборе, то для тюркского кагана обладание Отюкеном символизировало возвращение к самому сердцу древней державы. Восстание Кутлуга привело к появлению государства, которое историки называют Вторым Тюркским или Вторым Восточно-Тюркским каганатом. Оно существовало приблизительно с 682 по 744 гг.
За шесть десятилетий новая держава успела пройти через периоды стремительного расширения, тяжёлых внутренних конфликтов и культурного расцвета. Причём именно от неё до нас дошли знаменитые памятники, позволяющие услышать голос правителей Великой степи почти без посредничества китайских, персидских или византийских летописцев. Но своим возрождением каганат был обязан не только Кутлугу. Рядом с ним находился человек, которому суждено было стать одним из самых интересных политических мыслителей раннесредневековой Евразии.

Тоньюкук: степной стратег, умевший побеждать умом

Современники знали его как советника, военачальника и государственного деятеля. Потомкам он известен под именем Тоньюкук. Его биография особенно показательна для истории взаимодействия Китая и степных народов. Согласно собственной надписи Тоньюкука, он вырос в условиях господства империи Тан над тюрками. Это обстоятельство имело огромное значение: будущий стратег хорошо представлял себе сильные и слабые стороны китайской государственной системы. Он понимал, насколько опасна дисциплинированная имперская армия, но одновременно знал, что её действия зависели от снабжения, командной иерархии и способности удерживать огромные пространства. В отличие от военачальников, полагавшихся исключительно на личную храбрость, Тоньюкук придавал первостепенное значение разведке, неожиданности и правильному выбору момента для нападения. Его подход можно назвать стратегией управляемого риска.
Кочевникам не следовало вступать в крупное сражение на условиях противника, если имелась возможность измотать его переходами, лишить преимуществ или заставить действовать в незнакомой местности. Конечно, подобные приёмы были известны степным воинам задолго до VII века. Их использовали скифы, хунну и другие кочевые объединения. Новым было другое: Тоньюкук оказался способен выразить принципы степной военной политики в связном повествовании, где каждое решение обосновывалось обстоятельствами. В его надписи сохранился рассказ о походах, военных советах, опасениях перед превосходящими силами врага и выборе направления ударов. Это уже не просто перечисление побед. Перед нами — попытка объяснить, почему победа стала возможной.
Особенно любопытно отношение Тоньюкука к численному превосходству противника. Для него решающим обстоятельством была не арифметика вооружённых сил, а способность заставить врага ошибиться. В сем смысле степной стратег рассуждал почти как автор военно-политического трактата. Впрочем, романтизировать его эпоху не следует. Возрождение каганата сопровождалось жестокими походами, подавлением сопротивления других кочевых объединений и постоянной борьбой за ресурсы. Военная мобильность, столь восхищавшая современников, служила не только защите независимости, но и расширению власти. Тоньюкук пережил нескольких правителей и сохранил влияние при Бильге-кагане. Его собственная надпись, созданная предположительно в первой трети VIII века, стала одним из древнейших развёрнутых образцов тюркского исторического повествования. 

Бильге-каган и Кюль-тегин: два брата, державшие Степь

После смерти Ильтериш-кагана власть перешла к его брату Капаган-кагану, известному в китайских источниках под именем Мочжо. При нём государство значительно расширилось, однако многочисленные военные кампании сопровождались усиливавшимся сопротивлением подвластных племён. Внутренние конфликты становились всё опаснее, и в 716 году Капаган погиб во время возвращения из похода. Началась борьба за престол, в которой решающую роль сыграли сыновья Ильтериша — Бильге и Кюль-тегин: два человека оставили столь заметный след в истории, что впоследствии их имена оказались буквально высечены в камне. Бильге стал каганом, а его младший брат Кюль-тегин — главной военной опорой новой власти. Такое распределение обязанностей в значительной степени обеспечило устойчивость государства.
Бильге обладал политическим опытом и стремился укрепить управляемость каганата. Кюль-тегин приобрёл славу выдающегося полководца, неоднократно участвовавшего в тяжёлых сражениях против соперничающих степных объединений. Притом — следует учитывать особенности наших источников. Основная часть сведений о военных подвигах Кюль-тегина содержится в памятниках, созданных по распоряжению его семьи. Посему образ непобедимого героя, представленный в надписях, несомненно включает элементы политического прославления. Тем не менее и китайские источники подтверждают исключительную роль братьев в восстановлении могущества тюркского государства.
Любопытно, что при Бильге-кагане военная политика постепенно стала сочетаться с более осторожной дипломатией. Тюркская держава продолжала оставаться опасным соседом империи Тан, однако обе стороны были заинтересованы в торговле, обмене посольствами и поддержании определённого равновесия. Кочевникам требовались шёлковые ткани, металлические изделия, зерно и предметы роскоши. Китайская империя нуждалась в лошадях и стабильности на северных границах. Впрочем, существовал важный парадокс: экономическая взаимозависимость двух государств вовсе не гарантировала политической дружбы. Напротив, правители Великой степи опасались, что привычка к китайским товарам может постепенно привести их знать к утрате самостоятельности. Эти опасения получили неожиданно яркое выражение в древнетюркских надписях.

Шёлк как имперское оружие

Историки привыкли рассматривать Великий шёлковый путь прежде всего как сеть торговых маршрутов, связывавших Восточную Азию, Среднюю Азию, Иран и Средиземноморье. Однако для государств Великой степи торговля представляла собой нечто большее, чем экономическое сотрудничество. Шёлк был предметом роскоши, дипломатическим подарком, символом высокого положения и своеобразной политической валютой. Китайские императоры использовали драгоценные ткани для вознаграждения степных правителей, укрепления союзов и привлечения на свою сторону представителей кочевой знати. Подарок, вручённый одному племенному вождю, мог изменить баланс сил в огромном регионе. В орхонских надписях китайская дипломатия описывается как искусство соблазнения чужеземцев богатыми дарами и привлекательными обещаниями. Авторы предупреждают соплеменников об опасности доверять красивым словам и дорогим тканям.
В этих предостережениях слышится не только неприязнь к могущественному соседу, но и вполне рациональный политический расчёт. Правители каганата понимали, что независимость может быть утрачена не только вследствие военного поражения, но и благодаря постепенному включению степной элиты в экономическую и административную систему чужой империи. В известном смысле перед нами одно из ранних свидетельств осмысления зависимости через торговлю и престижное потребление. Разумеется, было бы ошибкой считать Китай исключительно коварным противником кочевников. Империя Тан сама зависела от отношений со степью, а торговые связи приносили выгоду обеим сторонам. И всё же тюркские правители, пережившие падение собственного государства, воспринимали подобные контакты с особой настороженностью. Они прекрасно знали цену утраченной независимости.

Каменные книги Великой степи

 
Орхонские стелы — древнетюркские памятники в музейной экспозиции. 
Каменная летопись — стела с руническими надписями под открытым небом.

 
Свидетель веков — древнетюркский памятник, сохранивший исторические письмена. 
Голос Великой степи — крупный план высеченных на камне надписей.

 
Страж истории — древняя каменная стела среди монгольских степей. 
Письмена предков — фрагмент древнетюркского рунического текста.

 
Каменная память — верхняя часть стелы с древним рельефным изображением.
Послание потомкам — ряды рунических знаков на гранях древнего памятника.

Историческая судьба Второго Тюркского каганата была бы известна нам значительно хуже, если бы его правители не оставили необыкновенные памятники письменности. Речь идёт об орхонских надписях — древнетюркских текстах, высеченных на каменных стелах в Монголии. Наиболее знамениты три комплекса, связанные с Кюль-тегином, Бильге-каганом и Тоньюкуком. Памятник Кюль-тегину был установлен в 732 г., вскоре после смерти прославленного полководца. Стела Бильге-кагана появилась в 735-м, уже после кончины самого правителя. Надпись Тоньюкука датируют приблизительно первой третью VIII века. Их значение трудно переоценить… До обнаружения этих памятников история древних тюрков в значительной степени восстанавливалась по сообщениям соседних цивилизаций. Китайские летописцы, византийские дипломаты и другие авторы смотрели на степные народы со стороны, нередко воспринимая их через призму собственных политических интересов. Орхонские надписи впервые позволили исследователям услышать развёрнутый рассказ самих представителей тюркской правящей элиты. Причём этот рассказ оказался вовсе не примитивным перечислением военных побед. В текстах содержатся размышления о причинах падения государства, природе власти, обязанностях правителя, верности народа, взаимоотношениях с соседями и опасностях внутренних раздоров. Бильге-каган обращается к своему народу как к участнику общей исторической судьбы. В данном повествовании постоянно возникает мысль: государство гибнет не только от внешнего нападения, но и тогда, когда его собственные правители теряют мудрость, а население перестаёт сохранять единство. Можно сказать, что перед нами один из первых известных образцов тюркской политической публицистики. Особенно примечательно, что авторы текстов стремились не просто увековечить прошлое, но и предостеречь будущие поколения от повторения ошибок! Камень превращался в своеобразное завещание потомкам.

И здесь возникает любопытная параллель с древнерусской историей... Как позднее летописцы Руси будут объяснять бедствия княжеств междоусобицами и нарушением политического единства, — так и создатели орхонских надписей видели в раздорах одну из главных причин ослабления державы. Разумеется, речь идёт не о прямом литературном влиянии, а о сходстве исторического опыта обществ, неоднократно переживавших распад крупных политических объединений.

​