Его любимым фильмом был «Александр Невский». На уход венгерского мастера теней Бела Тарра

В сером дождливом мире, где время растягивается как бесконечный задний план съёмочной площадки, угасла звезда венгерского кино, точней даже, мира венгерского артхауса. После долгой борьбы с тяжелой болезнью, в возрасте 70 лет ушёл из жизни Бела Тарр — режиссёр, чьи фильмы были не просто лентами для размышлений о сущем, а — медленными реками, несущими в себе всю тяжесть людского бытия. Его уход — как финальный кадр в «Туринской лошади»: ветер стихает, экран темнеет, и остаётся лишь эхо шагов в пустоте...

Родившийся 21 июля 1955 года в Пече, Венгрия, Тарр начал свой путь в кино с юности, снимая документальные фильмы о жизни рабочих и маргиналов. Его ранние работы, такие как «Семейное гнездо»-1979, уже несли печать социального реализма, но истинный голос мастера зазвучал позже, в эпоху «медленного кино». Фильмы Тарра — это симфонии в чёрно-белом: длинные гипнотические планы, где камера скользит по лицам, ландшафтам и руинам, раскрывая апокалиптическую красоту повседневности. Нескончаемый «Сатантанго»-1994, «Сатанинское танго», — эпос длительностью семи с половиной часов, — стал в некотором роде непревзойдённой вершиной мирового творчества — танцем дьявола в заброшенной венгерской деревне, где с небес льёт не переставая, а люди — кружат в вихре предательств наперевес с беспечными иллюзиями. 

«Гармонии Веркмейстера»-2000 — аллегория хаоса, где кит в цирковом фургоне становится символом надвигающейся катастрофы. А «Туринская лошадь»-2011, объявленная им последней работой, — это прощание с миром, где ветер и тьма поглощают всё.
Тарр не просто снимал кино; он ткал паутину из континуума времён и человеческих галактик, заставляя зрителя замедлить дыхание, вглядеться в бездну. Его стиль, вдохновлённый Андреем Тарковским и Миклошем Янчо, отвергал голливудскую суету, предпочитая философскую глубину: «Кино — это не развлечение, — говорил он, — это способ понять, кто мы такие в сей бескрайней вселенной абсурда». После «Туринской лошади» Тарр ушёл из большого кино, посвятив себя преподаванию и мастер-классам, но его незыблемая тень продолжала нависать над поколениями режиссёров, от названного в честь Лаврентия Берии филиппинца Лава Диаса до тайского режиссёра нового поколения Апичатпонга Вирасетакула: «Зовите меня коротко — Джо», — улыбается он обычно журналистам.
Среди сокровищ, что формировали его видение, особое место занимал «Александр Невский» Сергея Эйзенштейна — картина, которую Тарр неоднократно называл одной из своих любимых. Эта эпическая сага 1938 года, с её грандиозными битвами на льду Чудского озера и монтажом, режущим как меч, резонировала с бушующей душой Тарра. В ней он лицезрел не просто историческую драму, а — вечную борьбу света и тьмы, человека и судьбы — темы, что эхом отозвались в его собственных работах: «Эйзенштейн показал, как кино может быть симфонией, — вспоминал Тарр. — В "Невском" каждый кадр — шедевр; удар барабана судеб, ведущий к неизбежному: победе над Злом».

Уход Тарра оставляет пустоту, подобную тем бесконечным полям в его фильмах, где ветер нашёптывает киногерою герою о приближающемся конце эпохи. Но его наследие — не в наградах (хотя и Берлинский фестиваль, и Канны вполне его чествовали), а в том, как он научил нас смотреть: медленно, глубоко, без пустых неоправданных надежд. В мире, где жизнь ежесекундно ускоряется, как в коллайдере, Тарр напоминал о ценности, собственно, госпожи Паузы. Теперь камера Тарра остановилась, но эхо его видений будет звучать всегда, как далёкий колокол в тумане Чудского озера. Покойся с миром, мастер. Твой финальный закадровый план — вечность.

​