Ирония судьбы, или Мандарины на старый Новый год… Из серии «Письма релокантов»

Анна уехала из России в марте 2022 года — через две недели после 24 февраля. То не было внезапным импульсом, хотя ей самой так и казалось поначалу. Всё копилось годами, но именно тогда стало невыносимо дышать. Никогда не была активисткой в классическом смысле — не ходила на митинги с плакатами, не участвовала во всевозможных штабах. Просто каждый день, просыпаясь, она чувствовала, как воздух в стране становится всё тяжелее, гуще: будто кто-то медленно, нехотя выкачивает из него кислород...

Сначала, ещё в 2014-м, она грустила по чему-то неизбывному. Потом злилась. Потом принялась стыдиться — тихо, про себя, потом — всё сильнее. К 2021-му стыд обернулся постоянным ощущением вины: за то, что молчит, за то, что живёт обычной жизнью, за то, что платит налоги, которые идут, как ей казалось, не туда. А потом случилось то, что случилось...
24 февраля проснулась от сообщения подруги в «телеге»: «Всё». Тривиальное слово в мессенджере. Неприкаянно сидела на кухне в своей съёмной московской однушке, глядела в окно: на обычное утро. Люди торопливо шли на работу, собаки размеренно выгуливались хозяевами, — и понимала — это уже не её страна. Не в смысле, что она её ненавидит. А в смысле, что больше не может тут быть собой без ежедневного предательства. И боялась не только и не столько будущего — хотя и его тоже. Боялась, что если останется, — то рано или поздно сломается: либо начнёт её, страну, оправдывать, либо молчать так громко! — что это станет её новой личностью. Сутью... Либо кто-то, ей неведомый, заставит безапелляционно выбирать между совестью и безопасностью, — и она не знала, что выберет. Имелись ещё личные причины, которые она редко озвучивала даже маме...
У Ани был тогда парень — не муж (пока), но — в некоем роде близкий человек. Он был военнообязанным. После объявления мобилизации в сентябре 2022-го (когда она уже жила в Берлине) Андрей получил повестку. И… уехал (а точнее — свалил, слился!) в Казахстан за неделю до того, как его должны были забрать. Расстались по телефону — он говорил: «Я не хочу, чтобы ты ждала неизвестно чего». Ревела три дня подряд.
Но даже и без того — краеугольной причиной был именно моральный разрыв. Она не могла жить в месте, где большинство вокруг либо поддерживает, либо делает вид, что ничего не происходит. Где жуткое слово «…» произносят шёпотом или вообще заменяют на кто во что горазд. А тех, кто считает иначе, быстро находят и наказывают. Она уехала не потому, что «там лучше», а потому, что здесь стало невыносимо стыдно оставаться. В одном из редких разговоров с подругой уже из Лиссабона она сказала: «Знаешь, Лизанька, я не героиня. Просто не смогла дальше притворяться, что всё нормально. И каждый день просыпаться с мыслью: “А вдруг завтра я стану такой же, как они?”»
Аня не планировала уезжать навсегда. Но с каждым месяцем убеждалась: назад пути почти нет. Не потому, что её там ждёт тюрьма (хотя и не исключено). А потому, что назад — это значит снова притворяться. А притворяться она уже разучилась, по её словам. Далее — представляем повествование Анны в третьем лице, так как собрано оно было из отрывочных записей и звонков в редакцию «Камертона»…

​

Аня в загранке жила тихо. Не слишком ярко, весело; не слишком трагично — просто тихо, неслышно, будто кто-то убавил звук… Сначала был Берлин. Два с половиной года. Снимала комнату в Нойкёльне, где по утрам пахло не яичницей с маминой кухни, а — кебабом — с призвуком извечных споров горластых бородачей, оккупировавших ближайшее хипстерское кафе. Бывшее хипстерское, сейчас же — что-то из разряда шумных турецких базаров.
Подвизалась в крохотной компании, разрабатывавшей приложения для планирования путешествий — ирония судьбы, да, — сама-то она никуда не ездила: не было финансовой возможности. По выходным бродила в один и тот же парк, садилась на одну и ту же скамейку у пруда, смотрела на уточек, резво плавающих кругами: «Вот, я же свободна. Почему тогда так пусто на душе?»
Потом переехала в Лиссабон — все вокруг говорили, что там теплее, дешевле и «чрезвычайно атмосферно». Хватило на полгода... Сняла студию в Алфаме, где по ночам туристы орали песни в меланхолическом жанре фа́ду, а утром у неё разгоралась мигрень от их угарно-похмельных криков. Трудилась на удалёнке, уже на другую компанию — теперь корпела над интерфейсами для банковских приложений. Деньги шли стабильно, но каждый перевод на российскую карту ощущался предательством — будто она посылает деньги не маме, а какому-то призраку.

 
«Фадо», один из азулехо (иберийс. украшение) на Эстрада-Велья, Синтра, Португалия. 
Памятник исполнителям фаду, Лиссабон

Так уж вышло, в Лиссабоне закрутился короткий роман с португальцем по имени Жуан. Добрый, без выкрутасов, смеялся красиво и очень любил гитарную романтику упомянутого фа́ду. Аня слушала рассказы, похожие на легенды, о бабушке-дедшушке, его детстве в деревне, о том, как когда-то ловил ящериц, — и понимала, что их половинки не стыкуются… Чужое всё, как португальский эпос о бесстрашном рыцаре Жералду. Расстались мягко, без скандалов. Жуан подытожил: «Ты всегда где-то не здесь». — Она не стала спорить.
Потом — Таллин. Уже третий город за четыре года. Здесь было спокойнее. Уютная квартирка в Каламая, деревянные дома, запах сосен и мокрого асфальта. Работа в стартапе, через полгода внезапно накрывшемся медным тазом: бизнес есть бизнес. 
Затем — фриланс. Через некоторое время — опять стабильная, но о-о-о-очень уж скучная офисная удалёнка. Завела кота — серого, наглого, по имени Борщ, — то было первым блюдом, сваренным на новой квартире. Кот стал единственным существом, которое не спрашивало: «Как дела в России?» — и не завязывало беседу с: «…а ты не собираешься назад?».

Грусно-туманный Таллин...

По вечерам смотрела русские сериалы 2010-х годов. Не свежие, а именно те, где все были молодыми, и зрители тоже, а страна — другой. Иногда плакала, не понимая, почему и по кому именно: по актёрам, по себе тогдашней или по тому, что всё это уже никогда не повторится — не вернётся.
Столичные друзья остались в чатах. Сначала писали часто, потом реже. Последний раз кто-то из их компашки запостил 14 февраля: «С днём святого Валентина! Ты там не скучаешь по нам?» — Аня ответила сердечком, и больше ничего. Оттого как ответить честно означало бы крикнуть: «Да, скучаю! Каждый божий день! По вам, по себе, едкому запаху метро в час пик, по снегу, который липнет к валенкам, по дурацким шуткам в тесной кухне или весёлом баре в Столешниковом пер. — «Симачёве». (Закрылся в 2019 г., — ред.) Но я уже не знаю, как вернуться. Не-зна-ю».
Она не то чтобы ненавидела заграницу, нет. Она её просто не любила. Это была крайне вежливая, аккуратная, довольно комфортная «тамошняя» жизнь — как дорогой отель, в коем ты обретаешься уже третий год, но всё равно каждый вечер открываешь дверь в номер и думаешь: «А где мой дом?!»

И вот в конце декабря 2025-го, когда она в очередной раз зашла в таллинскую кофейню и улыбалась снегу за окном (он там всегда какой-то аккуратный, почти декоративный), ей вдруг стало невыносимо ясно: на 1-е число не успевает, а вот на любимый мамин праздник ещё с эпохи СССР — вполне… Она хочет встретить старый Новый год там, где пахнет мандаринами, оливье и «древним» маминым одеколоном «Красная Москва». Пусть на один раз. Даже на одну ночь слетать. Купила билет на двенадцатое января. И весь полёт до Москвы боялась, что мама её не пустит. А потом боялась, что пустит: ведь тогда придётся признать, что всё время она не «строила новую жизнь», а — элементарно долго-предолго убегала от той, позавчерашней.
Приземлившись, в аэробусе почти никто не хлопал — чувствовалось, все какие-то уставшие, «запаренные»: хотелось скорее выйти из этой жестяной трубы в холодный воздух, который сразу заберётся под куртку и напомнит, что ты дома. Такси везло её через полупустую Москву, мимо редких фейерверков, которые уже никто не смотрел, и никто не гоготал, кроме детишек. Водитель включил радио, там пели про «последнюю электричку», «зимний вечер» с «вишней»... Аня прислонилась к окну и думала, что все эти песни теперь звучат как письма из прошлого, на которые она когда-то не ответила. Сама себе не ответила.

Дома в подъезде как всегда: воздух соткан из залетевших с улицы снежных молекул сырого бетона, вчерашнего борща и мандариновой кожуры. Лифт как всегда скрипел и не больно-то и торопился, раздумывал — везти или не везти?.. Дверь открыла мама. Не сразу. «Целый час» изучала в мутный глазок, неуверенно возилась с цепочкой, потом просто стояла в дверном проёме и молчала. Аня тоже молчала. 
Мама вдруг всхлипнула — коротко, как будто подавилась:
— Ты похудела, — сказала она вместо «здравствуй».
— Ты тоже, — ответила Аня, хотя это было неправдой.
В квартире всё было слишком маленьким. Потолки, мебель, даже запах. Особенно запах. Он был таким родным, что резало горло. На кухне уже в полный рост шла готовка — оливье в миске с отколотым краем, селёдка под шубой, холодец в тарелке с ромашками. На подоконнике — мандарины в авоське, словно время стопорнулось.
— Я думала, ты не приедешь, — тихо сказала мама, не глядя на дочь. — Ты же писала, что никогда…
— …и не собиралась, — Аня роняла фразы, как камни в воду. — Старый Новый год. Захотелось вдруг, чтобы он был. Как раньше.
Мама кивнула так, как она это всегда умела, будто поняла что-то очень важное: подошла к изрядно потрёпанной микроволновке, достала тарелку с варениками, которые явно размораживала уже третий раз.
— Я их ещё в ноябре налепила, — сказала она. — Думала — вдруг…

Аня смотрела на эти вареники и понимала, что сейчас заплачет. Не от жалости. От того, что кто-то всё это время крутил вареники в ожидании. Они сидели за столом молча. Часы показывали десять с копейками. В соседнем подъезде кто-то орал истошно «Ой мороро-о-о-о-оз…».
— Знаешь, — вдруг сказала мама, — тут на днях нашла твою школьную тетрадку. Где ты в пятом классе рисовала, как мы с тобой поедем жить в Канаду. Там ещё снежинки были… и лось.
Аня закрыла глаза:
— Я помню.
— А помнишь, что написала внизу?
Аня помнила, конечно. Каждое слово. «Если я когда-нибудь уеду, то обязательно вернусь на старый Новый год. Потому что это самый честный праздник. Никто не обязан быть счастливым. Просто можно посидеть с теми, кого любишь, и не притворяться». — Она не стала это произносить, медленно протянула руку через стол и взяла мамину ладонь. Тёплую. Сухую. С появившимися «нехорошими» пятнами, которых раньше не было. Мама не выдержала первой. Заплакала почти беззвучно, только плечи дрожали. Аня ревела громче, потому что уже не могла сдерживаться. Две взрослые женщины, одна из которых уехала, а другая осталась, — плакали над остывшими варениками, недосмотренными салютами и неудавшейся большой жизнью небольшой семьи.
За окном пошёл снег. Тяжёлый. Настоящий московский, ленивый. Который падает, как будто ему всё равно, куда: «Я возвратилась, — думала Аня. — Пусть ненадолго. Пусть только на одну ночь в году. Но возвратилась». — И в этот момент, впервые за много лет, старый Новый год наконец-то наступил по-настоящему.

​

Приезд Ани в Россию закончился так же тихо и горько-сладко, как и начался. Она пробыла дома всего четыре дня. Первый вечер — со вкусными варениками, оливье, разбитым ёлочным шаром на полу и свечами, которые догорали до утра, — стал самым эмоционально сильным. Они с мамой почти не спали: говорили обо всём и ни о чём, лили слёзы, обнимались, молчали. Мама не спрашивала «когда вернёшься насовсем». Аня же — ничего не обещала. Сидели, держась за руки, и смотрели, как за окном падает снег — густой, «непроходимый», как сибирская тайга.
На следующий день они гуляли по району. Прошли мимо Аниной школы, мимо магазина, где раньше продавали «Красную Москву», мимо разноцветной ледяной горки, где в детстве каталась на санках. Всё было покрыто инеем, как будто время заморозило картинку и — замерло... Аня купила маме нарядные тапочки (её-то совсем истоптались), а мама — испекла яблочный пирог с корицей, от чего в квартире всегда пахло домом, домашним очагом.
Потом начались звонки. Подружки: «Ты здесь? Давай встретимся!» Аня отмахивалась — не хотела объяснять, почему приехала лишь на четыре дня, почему не звонила раньше. Тут же возникли родственники: «Прибегай к нам, посидим по-людски! “Поокаем”». — Тоже отказывалась. Боялась, что если выйдет за пределы сего «острова счастья», магия ночи рассеется, и снова станет больно.
Уже в воздухе вспоминала, как они сотворили с мамой генеральную уборку, вдвоём накрывали стол под негромкую мелодию телевизора с «Иронией судьбы»… Вареники с вишней (обожаемые, издетства), мандарины, немного селёдки, шампанское из той бутылки, которую мама, — которую все, в принципе, матери голубой Планеты: — хранят «на всякий случай»… Зажгли те же (ну, или почти те же, советские) свечи. Полистали альбомные фото. Посмеялись, какие они были смешные в 2008-м. По-женски «горько» поплакали над тем, какими стали сейчас.
В полночь мама прошептала:
— Знаешь, доченька… Я рада, что ты приехала. Даже если только раз в году. 
Аня кивнула. Горло сжалось:
— Я тоже. Очень-очень.
Деньки пролетели шустрой метелью. Утром она уехала в аэропорт. Такси приехало рано — в 6:30, когда ещё темно. Мама вышла в халате, невзирая на мороз, обняла её крепко-крепко. Ни одна, ни вторая не плакали — слёзы уже кончились. В самолёте Аня прилипла к иллюминатору, прощаясь с уносящейся в «звенящую снежную даль» Москвой, и думала: «Не знаю, вернусь ли я ещё. Но я точно знаю, что этот запах — мандарины, оливье, свечи и мамины руки — останется со мной навсегда. И этого, видимо, достаточно. Хотя...».

Ну, вот и тихий грустный Таллин... Кот Борщ, благородно подкармливаемый соседкой, встретил её равнодушно — словно и не уезжала никуда. А на следующий день, уже на Крещение 19 января, она впервые за много лет купила мандарины и поставила их в вазу — просто так. Без особого повода: чтобы пахло домом. Ощущая, всё явственней и явственней, мол, внутри, в глубине истерзанной эмигрантской души, зреет решение. И она знала — какое.

​