Из серии «Письма релокантов»: к лешему всё! Позывной «ВИЗ»

До сих пор не могу нормально произнести слово «эмиграция» про себя. Звучит слишком пафосно. Я просто уехала. Очень быстро и очень криво. В феврале 22-го мне было 24. Работала в маленьком диджитал-агентстве в Ёбурге, снимала однушку в районе ВИЗ. (Верх-Исетский административный район города, — ред.) Встречалась с мальчиком, который очень красиво играл на гитаре и очень плохо принимал решения. 24 февраля я проснулась от того, что он тряс меня за плечо и шептал: «Они начали!»...

Подумала, что он про какую-то ссору в чате стримера, а потом увидела его глаза. Через три недели я уже сидела в такси из Тбилиси в Батуми с одним чемоданом, рюкзаком и котом в переноске. Кот орал всю дорогу. Я тоже хотела, но не могла — водитель был армянин, очень добрый, всё время предлагал конфеты и говорил с приятным телевизионным акцентом: «Не плачь, девочка, всё будет окей». — Было похоже на известное кино, но я не могла вспомнить, какое… Тривиально кивала и — глотала солёные слёзы обратно.
Первое время жила на домашние сбережения + подработки в чатах + ништяки типа «приведи клиента — получи $15». — Спала по 4 часа, потому что ночью приходило осознание, что мама осталась одна в квартире, где на балконе до сих пор стоит моя старая коляска. Писала ей каждый день «всё хорошо», а потом шла в ванную и рыдала в полотенце, дабы соседи не слышали.
Через полгода рассталась с тем мальчиком — тем, что с гитарой. Он приехал ко мне на месяц, а потом сказал, дескать, «не может тут дышать» и — вернулся в Россию. Я не злюсь. Поняла, что мы уже в разных реальностях. Он хотел «переждать» вроде накоротке — по-бырому, так сказать, — а я уже не могла притворяться, что это можно переждать. Нельзя!! К тому же он явственно ощутил: тут, в загранке, он «ваще никто» — пустое место!
Сейчас я в маленьком городе в Польше. Работаю удалённо в международной компании (да, той самой, которая «нанимает именно русских, лишь бы не из РФ»). Зарплата средняя по Польше, но для меня — огромная. Снимаю студию в блочном доме, у меня есть фикус и второй кот (взяла с улицы, теперь он считает, это его квартира). Иногда хожу на польский, иногда на танцы, иногда просто сижу у окна и смотрю, как местные дети весело шкандыбают в школу в ярких куртках.
Мама присылала порой видео, как сажает любимые тюльпаны на даче. Я смотрела и плакала, потому что поняла — она уже не верит, что дочь вернётся. И — тоже уже почти не верю, чёрт возьми!.. Иногда пишут подруги из РФ: «Ну, как там, уже вернулась к нормальной жизни?» — Я не знаю, что отвечать. Нормальная жизнь — это когда утром не проверяешь новости со страхом, что сейчас объявят новую волну? Или когда можно планировать отпуск дальше, чем на три месяца вперёд? Или когда мама не спрашивает шёпотом: «А тебя там не обижают, что русская»? Я — не героиня. Элементарно очень испугалась и очень сильно захотела жить. И выбрала жить не там, где страшно каждый день.
Иногда снится: возвращаюсь в свою любимую конуру на ВИЗе. Там всё как раньше: старый диван, запах кофе, кот спит на подоконнике. А потом вдруг просыпаюсь и понимаю, что это уже чужая квартира. Там живёт другая девочка. А я — здесь.
И вроде бы всё нормально. Но всё равно каждый раз, когда слышу русскую речь в кафе, сердце делает вот такой глупый скачок — смесь вины, нежности и дикого желания убежать ещё дальше. Вот, собственно, и вся история. Ничего героического. Просто одна девчонка, которая очень не хотела умирать, и очень хотела, чтобы её близкие тоже не умирали.

Вот вроде бы и вся история… но в том-то и дело, что не совсем. Всё началось с того, что Алёна прислал в редакцию завершение своего рассказа: типа публично выплакаться в жилетку незнакомым людям, сменить имя — чтоб никто не узнал. Так появилась и первая часть, и вторая. Так появилась на наших страницах ещё одна нелёгкая, непросчитываемая на компе  жизнь молодого русского человека, женщины. Вот сей финал…

Сидела в той польской студии уже третий год. Фикус вырос огромный, второй кот стал совсем наглым, а я... я… я… Всё ещё вздрагивала от каждого уведомления в телефоне. Но — новости давно стали тише. Мобилизацию не объявляли. Границы не закрывали. Люди в России жили, работали, растили детей, смеялись и плакали, справляли Новый год, как в детстве, надевали ушки, рожки, бороды. А я — здесь — продолжала притворяться, что это моя жизнь. Моя ли?!
Всё сломалось в один ноябрьский вечер 2025-го. Мама позвонила. Голос у неё был обычный, но — пустой, что ли: «Доченька, — говорит, — я сегодня на ВИЗе была. Прошла мимо твоего дома. Там теперь молодая пара живёт, с ребёнком. Они балкон остеклили, цветы повесили. А я стояла и думала: моя девочка так и не вернётся посмотреть, как тюльпаны расцвели на даче. Они уже отцвели в этом году». — Я молчала в трубку. А потом заплакала так, что коты спрятались под кровать. Потому что поняла: мама не упрекает. Она — констатирует факт. Она уже смирилась. И это убило меня больше, чем все страхи вместе взятые.
После того звонка я начала замечать, как сильно устала. Устала улыбаться на работе, когда коллеги шутят про «русских», устала объяснять, почему не хочу учить польский дальше уровня «про́шу пани», устала от того, что каждый праздник — это тупо Zoom с родными, где все делают вид, что всё нормально. Устала от тишины внутри. Потому что здесь, в красивой Европе, так и не научилась чувствовать дом. К лешему!
Купила билет на декабрь. Обратный. Не сказала никому — ни подругам в чате релокантов, ни коллегам. Ничего не объясняя, накатала заяву на увольнение и начала паковать вещи. Обоих котов оставила подруге — они слишком привыкли к этой квартире, не хотела тащить их в неизвестность снова. В аэропорту Варшавы стояла у гейта и рыдала в маску. Люди обходили меня стороной, будто заразную. А я плакала не от страха возвращаться. Плакала оттого, что наконец-то позволила себе захотеть домой.
Самолёт приземлился в Кольцово ночью. Снег валил крупными хлопьями. Урал! Урал! Вышла из терминала, вдохнула этот острый морозный воздух с запахом «гаражного» бензина от папиных вечно кряхтяще-кашляющих жигулей, дыма от мангалов и чего-то родного, невыносимо родного — и… ноги подкосились. Тут же плюхнулась прямо на бордюр и заревела в голос, как ребёнок. Таксисты предлагали помощь, а я только мотала головой и шептала: «Я дома... дома... дома».

Мама постарела. Очень. Но когда обняла — я почувствовала, как внутри что-то оттаяло. Ехали в такси молча. Только держались за руки. А потом она тихо сказала: «Я не спрашиваю, почему вернулась. Главное — ты здесь». Мы зашли в ту самую однушку на ВИЗе. Новые жильцы съехали месяц назад — мама тайком выкупила её через знакомых риелторов. (Кредит взяла.) Всё было по-старому: тот же диван, тот же запах кофе, даже моя старая кружка с трещиной стояла на полке. Я упала на колени посреди комнаты и завыла. Мама села рядом, гладила по голове и тоже плакала. Мы так просидели до утра.
С тех пор прошло полгода. Нашла работу — не такую оплачиваемую, как в Польше, но —  свою. Иногда просыпаюсь ночью от кошмара, мол, опять уезжаю. Но — потом слышу, как за стеной мама напевает на кухне, как трамвай звенит за окном, сосед сверху включает старый магнитофон с Высоцким и «Песнярами» — и понимаю: это не кошмар. Это — жизнь. Я вернулась не потому, что здесь стало безопасно. Не потому, что политика изменилась. Не потому, что «всё наладилось». Вернулась, потому что без этого места, без этих людей, без этого воздуха я реально умирала. Медленно, тихо, день за днём. Здесь я хотя бы живая. Пусть со страхом, пусть с болью, какой-то незаживающей виной, — но живая.
Иногда захожу на старый чат релокантов и вижу, подружки пишут: «Девочки, держитесь, вы сильные». — А я молчу. Потому что знаю: сила — это не когда ты остаёшься там, откуда страшно уезжать. Сила — это когда ты возвращаешься туда, где страшно остаться. И плачешь всю ночь, но уже не от тоски, а оттого, что наконец-то можешь дышать полной грудью. Я дома. И это больно. Но это моё.

Вот и всё вроде бы… Но — вы не поверите, недавно она прислала продолжение. Жизни. Любви. Продолжение того живого и светлого, что есть внутри всех людей, внутри каждого человека. Кто-то это скрывает. Кто-то — нет. До поры до времени скрывает, добавим. До поры — и до времени… 

Вот финал истории Алёны

Прошло ещё полгода. Я уже привыкла к трамваям на ВИЗе, к маминым пирогам по воскресеньям, к тому, что страх по утрам стал тише. Но внутри всё равно пустота — как будто часть меня осталась там, в Польше, или ещё дальше. А потом пришло письмо. От него — того мальчика с гитарой, помните?.. Он писал редко, но честно. «Меня забрали. Повестка пришла месяц назад. Уже в части. Не злись. Я не хотел тебя пугать раньше». И фото — он в форме, улыбается криво, как всегда. Сидела на кухне и смотрела на экран, пока проклятые слёзы капали на стол. Мама вошла, увидела моё лицо — и всё поняла без слов. Мы плакали вдвоём, обнявшись, совсем как в день моего возвращения.
На следующий день двинула в военкомат. Сказала: «Я медсестра. Хочу на контракт». — Они смотрели удивлённо — женщина, вернувшаяся из-за границы, теперь добровольно? Но документы взяли, проверили диплом, аккредитацию. Через две недели подписала. Мать не кричала, не запрещала. Только спросила тихо: «Зачем, доченька?» — Ответила: — «Потому что если он там один... а я здесь сижу и жду, пока его привезут в цинке — я этого не переживу. Лучше буду рядом. Лучше я буду той, кто его перевяжет, если что».
Собрала сумку за ночь. Фикус оставила маме — «поливай, он любит тебя». Вновь заведённого котэ Петьку — тоже ей. Поцеловала мамочку на пороге так, будто навсегда. Она плакала беззвучно, гладила по щеке: «Возвращайся. Оба возвращайтесь». В поезде до места сбора смотрела в окно на убегающие поля и думала: 

«…я вернулась домой, чтобы снова уехать. Но теперь не от страха, а — к нему. К нему и тем, кто там истекает кровью, ждёт чьих-то рук. Я далеко не героиня, нет. Просто не смогла остаться в стороне, когда мой человек — и тысячи других, пусть чужих, но наших, русских, — оказались в огне дантового Ада. И если смогу спасти хоть одного — да хоть его самого! — то это будет значить, что я не зря вернулась. Не зря жила».

Теперь я в форме. Позывной — «Виз». Потому что оттуда всё началось. И если услышите в сводках, что медсестра с таким позывным вытащила кого-то из-за ленточки — знайте: это я. И да — всё ещё плачу по ночам, словно деффчонка в коротенькой юбчонке. Но уже не от тоски. От надежды, что завтра увижу его живым. Конец.

​