Из серии «Письма релокантов». Обратный билет, или Главное — не сойти с ума от новостей

Антон уехал в октябре 2022-го. Сначала в Ереван, — потому что дешёвые билеты и безвизовый режим. Потом в Тбилиси, — потому что там уже было много знакомых лиц и меньше тоски по нормальной русской Додо-пицце: грузинская тоже неплохой оказалась. Работал удалённо на старую московскую компанию, получал в долларах, снимал двушку в Ваке с видом на серые горы. (Ва́ке — один из самых престижных и дорогих районов Тбилиси, — ред.) Жил ровно, без резких движений. В чатах с друзьями иногда писал: «Главное — не сойти с ума от новостей»...

Посему новости смотрел редко. В первые месяцы ещё переживал за родителей в Подмосковье. Звонил каждые три дня. Потом реже. Родители не понимали, почему он «не может просто приехать на выходные», а он не умел объяснить, что боится не себя, а того, что его затянет обратно, причём  навсегда: была у него такая чуйка…
Прошло два с половиной года. К 2025-му в Тбилиси стало ощутимо холоднее — и в прямом, и в переносном смысле. Доллары уже не так хорошо пахли, а старая компания начала оптимизировать удалёнщиков. Антон устроился в местный молодёжный стартап на половину ставки. Жена, тоже русская, тоже уехавшая и, как оказалось, впоследствии «поехавшая крышей», — ушла к грузино-немецкому архитектору. Дочь осталась с матерью, Антон видел её раз в месяц по видеосвязи. В зеркале отражался чужой тридцатисемилетний мужчина с усталыми глазами и ранней сединой на висках, грустно говорящий что-то в трубку.
Однажды ночью открыл YouTube и попал на стрим из госпиталя. Парень без ноги, но с улыбкой шире экрана, рассказывал, как «всё-таки смог вернуться домой и обнять маму». Антон плакал минут десять, беззвучно, в подушку. Потом ещё час смотрел старые фотографии: дача в 2018-м, шашлыки, батя с гитарой, мать с новогодним салатом оливье. Всё это было живое. А он — уже нет.
Через три недели купил билет в Москву. В аэропорту его встретил отец — постаревший, но крепкий, приземистый. Обнялись молча. Дома мать накрыла стол, как будто он тривиально задержался в командировке. Никто не спрашивал типа «зачем вернулся». Ели борщ, говорили о погоде... Ни о чём — и обо всём.
Через месяц Антон прибыл в военкомат. Сказал коротко: «Хочу контракт». Ему ответили: «Ты ж за границей был», — «Был, — кивнул он. — Теперь здесь». Его взяли. Не сразу, но взяли. Прошёл краткий курс, попал в мотострелковую бригаду. В части его поначалу чурались — «релокашка», «отсиживался», «бабосы забугорные рубил». Поначалу даже прозвище прилипло — «релокашка»! Но — через две недели в серой зоне под Купянском, когда дрон-камикадзе чуть не накрыл их позицию, Антон вытащил за броню раненого комвзвода под огнём, — обидная кличка тут же тихо умерла.
Сейчас он где-то под Часовым Яром. Шлёт «треугольники» матери раз в неделю: «Всё нормально, тепло, кормят». Отцу — короче: «Держимся, батя». Самому себе он уже ничего не пишет: как раньше в дневничок. Просто делает дело, которое будто бы когда-то бросил. Иногда по ночам, когда мир обволакивает недолгая тишина, думает: «Может, и не надо было уезжать? Но с другой стороны, может, как раз и надо было свалить, — чтобы понять, что без этого воздуха — задыхаешься там, вдали». — А потом заученным движением проверяет затвор и ждёт рассвета. Конец.

Но, как оказалось, это был отнюдь не финал нашей истории. И вот что Антон прислал в редакцию «Камертона» позднее…

Антон вернулся домой в начале 2026-го — в конце января, когда снег ещё лежал толстым слоем, в Подмосковье пахло дымом от печек, хвойным лесом, вездесущей нескончаемой солярой с большегрузов... Контракт закончился. Не по ранению (хотя рана от случайного маленького осколка в бедре ноет при смене погоды), — элементарно подошёл срок. Он отказался от продления. Командир уговаривал: «Ты ж теперь наш, проверенный!» — Антон только головой мотнул: — «Хватит. Я своё отработал». [Увольнение по истечении срока контракта остаётся одним из оснований по ст. 51 ФЗ №53 «О воинской обязанности и военной службе» (п. 2 ст. 51 — «по истечении срока контракта»). Юридически — автоматическое продление есть, но — оно не абсолютное, — ред.]
В части выдали справку, посадили на «Урал» до ближайшего вокзала. Дальше — поездом до Москвы. В вагоне спал почти всю дорогу, просыпаясь только от остановок и запаха курицы с колбасой из соседнего купе. Сосед по полке, тоже контрактник, спросил тихо: «Домой?» — Антон кивнул. Больше не разговаривали.
На Курском его встретили родители. Отец постарел ещё сильнее — спина согнулась, руки дрожали, когда обнимал. Мать заплакала сразу, как увидела. Обняла так, будто он опять пятилетний, упал с велосипеда и пришкандыбал домой весь в крови и соплях: «Сынок… живой». Антон уткнулся ей в плечо и сам чуть не разревелся — впервые за три года службы.
Дома всё было по-старому: те же обои в старинный цветочек, тот же скрип половиц в коридоре, тот же запах маминых котлет. Только фотографий прибавилось — его, в форме, с медалью «За отвагу» (небольшая, но настоящая). Мать повесила её на видное место, рядом с детскими снимками. [Как ни странно, описания домашних очагов у наших авторов совпадают — ещё не было ни одного рассказа о богатом коттедже либо шикарной новомодной квартире… — ред.]

Первая неделя прошла в каком-то тумане. Спал по 12-14 часов. Ел, как будто год толком не хавал. Смотрел в окно на заснеженный двор и не верил, что это не сон. Дочь приехала на выходные — уже взрослая, 12 лет — нескладный такой подросток с острым взглядом. Смотрела на него осторожно, как на незнакомца. Потом обняла и шепнула: «Пап, ты теперь герой?» — Он не знал, что ответить. Сказал: «Нет. Просто живой».
Через месяц начал искать работу. Старая IT-компания не взяла обратно — «слишком долго отсутствовал». Но — взяли в другую, поменьше, на удалёнку. Зарплата меньше, зато без вопросов вроде «...а где вы были эти годы?». Сидит теперь дома, в той же комнате, где когда-то собирал вожделенно-цветастый конструктор «Лего», и пишет код. Иногда прерывается, смотрит в стену и думает: «А ведь мог бы до сих пор в Тбилиси сидеть и кофе пить — с видом на великолепные горы»…
С бывшей женой общаются нормально — она даже сказала «спасибо, что вернулся» — и теперь может дочь видеть чаще. С друзьями из «той жизни» почти не общается. Те, кто остался за границей, пишут редко, а когда сподобятся — чуть опасливо, как будто боятся задеть. Из тех, кто был здесь, — некоторые погибли, другие — молчат. Остались только родители, дочь и несколько ребят из части, с кем переписываются.
Иногда по ночам просыпается от звука, похожего на хлопок дрона. Сердце колотится, рука тянется к автомату, которого нет. Потом понимает — это сосед машину заводит. Лежит, смотрит в потолок и думает: «Я вернулся. И это уже навсегда».

Родину он защищал не лозунгами. Элементарно понял, что без неё — пустота. А теперь, когда пустота заполнилась запахом маминого борща, хрумцаньем снежка под ногами и голосом дочери за дверью, он наконец-то может просто жить. Не герой. Не предатель. Некий маленький чеховский человек, который уехал, чтобы что-то понять, — и вернулся, чтобы остаться. Конец. Точнее, неспешное начало чего-то другого…

​